Глава 1. Воздух чужого мира

Ветров проснулся от знакомого запаха. Оперу снилось, что он снова истекает кровью на бетонном полу злополучного ангара. Из разбитых окон тянет осенней сыростью, а в горле стоит металлический привкус после пи́ровой победы над Хмурым. Потом в сон проник слабый треск дров, тихий шорох и чьё-то ровное дыхание. Переход в состояние бодрствования получился мгновенным. Перед глазами, несмотря на отсутствие света, предстали уже знакомые закопчённые балки, на которых покачивались веники сухих трав. В щель между брёвнами пробивался серый свет. Где-то за стеной скреблась курица. Максим попытался повернуть голову. Мышцам шеи это не понравилось и на миг голову ослепило белой вспышкой боли. Ветров, зашипев, сматерился. Но даже ругань вылетела из связок с жутким хрипом. Губы мужчины потрескались, язык казался куском чужой плоти, прилипшей к нёбу. Откуда-то справа потянуло запахом старой, засохшей крови. Вдобавок, запахло дымом, травами, по́том и чем-то мясным. Последний аромат прошёлся по обонянию особенно грубо. Желудок сжался, во рту, наконец-то, появилась слюна, и Макс осознал, что жутко хочет есть. А точнее — жрать! И не кашку и не больничный бульон из пластикового стаканчика, а мясо. Тёплое, плотное и желательно с кровью. Испугавшись такого желания, Ветров открыл глаза и огляделся. Возле окна обнаружилась Влада. Девушка в грубой серой рубахе спала. Сидя, прислонившись к стене. Серебряные волосы были заплетены в небрежную косу, несколько прядей выбились и прилипли к виску. Под глазами виднелись тёмные круги, а на щеке — тонкая царапина, затянувшаяся розовой полосой. На коленях Влады блестел большой нож. Макс попытался окликнуть девушку по имени, но получился очередной хрип. Но Влада мгновенно открыла глаза. Сначала в её взгляде промелькнул хищник — внимательный, холодный, оценивающий обстановку. Потом она узнала его, и вся собранность хищника треснула. Лицо Влады дрогнуло, губы раскрылись, и девушка подалась вперёд так резко, что нож с глухим стуком свалился на пол. — Макс? Ветров постарался приветливо улыбнуться. Щёку тут же потянул рубец, о существовании которого он до этой секунды не подозревал. — Утро… доброе, — с трудом выдавил он. — Или… какое сейчас время суток? Влада оказалась возле него уже через миг, но обниматься не лезла. Обхватила мужское лицо ледяными ладонями и осторожно повернула к свету, всматриваясь в зрачки. Женские пальцы дрожали. Она пыталась скрыть это, но Максим чувствовал. — Не шевелись, — требовательно произнесла Влада. — Ты уже один раз в себя приходил. Пытался встать, но снова провалялся в отключке три дня. Ярна сказала: начнёшь геройствовать — привяжет тебя к этой лавке. — Я уже люблю эту женщину. — Она тебя тоже. Особенно когда ты три раза пытался умереть на её руках и месяц не давал спать. Максим моргнул. Смысл слов доходил до мозга с некой задержкой. — Три раза? Девушка опустила глаза, что было яснее ответа. За стеной кто-то тихо закашлялся. Сухо, сердито и с такой интонацией, что Максим сразу представил Зинаиду Петровну. Дверь распахнулась, и в дом вошла Ярна. Невысокая, чуть сгорбленная старушка с седыми волосами, собранными в тугой узел. Лицо морщинистое, загорелое, с глубокими складками у самого рта. Глаза — светлые и цепкие. Поверх грубого серого халата был надет тёмный передник, испачканный травяной зеленью и пятнами крови. В одной руке Ярна держала деревянную чашку, в другой длинную ложку. Вид у старушки был такой, словно она этой ложкой запросто убивала врагов, лечила придурков и при необходимости могла совместить оба этих занятия. — Очухался? — сказала она. — Жаль. Я уже стала привыкать к его вечному храпу. Максим сделал попытку приподняться. Рёбра тут же пронзила боль, и скрутило живот. Линии балок перед глазами поплыли. Не успел он и выдохнуть, как Влада живо прижала его плечи обратно. — Лежать, я сказала! — Вообще-то, я тут капитан полиции, — прохрипел Макс упрямо. Ярна подошла к лавке, поставила чашку на табурет и посмотрела на хворого с дозой откровенного недоверия. — Мешок ты дырявый из кожи, костей и ослиной упрямости. Свои амбиции можешь сложить под матрас. Вдруг… поможет от пролежней. Влада фыркнула. Это был самый живой звук, который Максим услышал от девушки с момента своего пробуждения. От этого подобия смеха внутри отпустило. Он жив. Она жива. Всё остальное можно будет возненавидеть и позже. Ярна сунула больному под нос глиняную чашу. Запах от жидкости ударил по обонянию раненого густой горечью. Травы, жир, соль и что-то терпкое, похожее на имбирь. Максим скривил нос: — Чё за гадость ещё такая? — Питьё. — Я это понял по форме подачи. Хотелось бы услышать состав. — Если начну перечислять, ты уснёшь раньше, чем выпьешь. — А если я откажусь? Ярна наклонилась чуть ближе. От бабульки пахну́ло полынью, старой кожей и почему-то железом. — Тогда я залью это тебе через нос. Месяц у меня и так был тяжёлый… Так что, щенок, не испытывай моё терпение. Последний раз таким тоном с ним говорила классная руководительница, Тамара Семёновна, когда застала их с Пашкой курящими у школьного стадиона. Максим перевёл изумлённый взгляд на Владу. Та, не моргнув, осторожно приподняла паре затылок, подложив под голову валик из свёрнутой ткани. От рук девушки по коже побежало тепло. Ветров почувствовал его слишком остро. Ловкие пальцы на шее, ладонь у плеча, короткий выдох у самого уха. Метка на плече передёрнулась сладостным жаром. Пришлось пить. Жидкость в чаше оказалась плотной, солоноватой, с яркой травяной горечью. Горло сначала отказалось глотать, потом тело словно само вцепилось в неё. Максим сделал ещё глоток, потом следующий, пока чашка не опустела. В желудке тут же образовалось тепло. Слабость никуда не ушла, но мир вокруг перестал плыть. — Сколько я тут провалялся? — спросил он. Влада села на край лавки, удерживая дистанцию — словно боялась, что одно лишнее движение навредит Ветрову. — Почти… пять недель. Максим закрыл глаза. Больше месяца. Он резко вдохнул. Рёбра тут же окатило болью, но теперь она показалась уместной. Боль удерживала остальные эмоции, пока разум начинал искать выход. — Портал можно открыть ещё раз? Ярна издала короткий смешок: — Это тебе не подшёрсток у щенка вычесать! Нужны две луны, кровь древней линии, место с ослабленной границей, страх перед смертью, пара придурков с сильной связью и момент, когда мир решит, что ему стало скучно. Максим повернулся к старушке: — Я серьёзно. — Так и я не шутила! Влада коснулась его запястья. — Макс, ты сейчас даже до двери не дойдёшь. — Значит, позже. — Вот позже и будем об этом думать. — Нет, Влада. Позже мы будем это делать. Ярна язвительно усмехнулась и потрогала пальцами повязку на боку Ветрова. Максим чуть напрягся. Странная бабка не спрашивала разрешения. Просто откинула край покрывала, осмотрела рубцы и сильно надавила рядом с одним. Он зашипел. — Жив, зол, да ума пока мало. Хороший признак. Мужики с мозгами обычно долго не живут. Всё время лезут туда, где всё сложно. — Я всё слышу, — сказал Максим. — Вот это меня и тревожит. Ветров хотел было съязвить, но в этот момент понял, что действительно слышит слишком уж многое. Как за стенкой избы куры копошатся в мокрой земле. Как в очаге тонко трещат влажные ветки. Как по крыше топают мелкие лапки мыши или белки. Как где-то снаружи вода с края корыта капает на лист лопуха. Как за дверью, во дворе, только что кто-то протопал по грязи. Два шага. Пауза. Ещё шаг. Не человек — слишком лёгкий вес. Собака? Нет, запах другой. Максим напряжённо повернул голову к двери. Влада это заметила: — Что? — Там кто-то есть. Ярна даже не обернулась: — Это коза. — Чья-то коза ходит вокруг дома? — Умная коза ходит там, где захочет. Глупую давно бы съели. Максим прикрыл глаза, но звуки из головы исчезать даже не собирались. Они наваливались со всех сторон, путались и цеплялись за нервы. В его мире всё тоже шумело. Но там мозг умел отсекать лишнее. Здесь же каждый звук скрипнувшего бревна лез под кожу. — Почему… я всё это слышу? Влада отвела взгляд к окну. Ярна ответила вместо неё: — Потому что ты чуть не сдох. После подобного многие начинают слышать жизнь. Некоторые потом перестают, когда голова заживает. Ложь прозвучала грубо. Максим понял это даже не по интонации, а по запаху. От Ярны потянуло резким, сухим раздражением. От Влады исходил другой запах — тревоги. Он не видел мыслей женщин, не мог объяснить, откуда знает это, но тело уже вынесло вердикт: ему что-то не договаривали. — Мне кто-нибудь объяснит, что со мной? — требовательно спросил он. Влада подняла взгляд. В нём было всё, что он не хотел видеть: страх, вина, усталость и упрямство. — Ты выжил. — Это я уже отметил. Что ещё? Ярна сложила руки на груди. — Сначала сидеть научись, потом правду требуй. Правда в твоём состоянии вредней моей худшей настойки. — Я с детского сада привык к вредному. — К моему уровню вредного ты пока ещё не дорос. Влада взяла ладонь Максима, и пульс Ветрова сразу же сбился. Метка на плече окатила волной, в которой начали мельтешить картинки. Тело вспомнило всё: ночь, стрельба, кровь, рывок через портал, страх потери, крик Влады и клыки, вонзающиеся в плечо с меткой. — Мне пришлось тебя укусить, — виновато произнесла Влада. — Иначе ты бы умер… там, а переход разорвал бы тебя изнутри. Сердце почти остановилось, кровь не держала ритм. Моему зверю пришлось удерживать твой след. Максим смотрел на девушку и молчал. Ярна, стоявшая у очага, хмыкнула: — Хорошо сказано. Почти правильно. По факту, эта дурочка вцепилась в тебя своей древней кровью, протащила через границу и привязала свою жизнь к твоей. Звучит весьма романтично, если не отстирывать за тобой каждый день кровавые простыни. — Ярна! — возмущённо воскликнула Влада. — Что? Мальчик взрослый. Пусть знает, кого за жизнь нужно благодарить. Максим с трудом повернул кисть и перехватил пальцы Влады. Глаза у девушки были влажными. — Я тебя ни в чём не виню, — уверенно сказал он. — Ещё рано судить. Ты пока ещё даже не встал. — Когда встану — тоже не буду. — Посмотрим, — буркнула Ярна. — У мужчин слова всегда крепкие… до первой потребности вымыться с чужой помощью.

***

Квартира капитана Ветрова всё меньше пахла прежним хозяином. Алиса ненавидела этот факт сильнее, чем постоянное сочувствие окружающих и мамин плач по ночам. Запах отца постепенно уходил из вещей, коридора, диванных подушек и старой кожаной куртки, которую она тайком доставала из шкафа. Мать уже дважды пыталась убрать куртку в пакет, но Алиса каждый раз возвращала её на законное место. В последний раз они поссорились по этому поводу так громко, что сосед снизу начал стучать по батарее. Комната отца оставалась почти нетронутой. На столе покрылся пылью блокнот с кривыми заметками, рядом лежала ручка с обкусанным колпачком, зарядка от телефона, пачка старых квитанций и флешка, которую Алиса пока не решалась открыть. На стуле висела клетчатая рубашка. Ирина твердила, что вещи надо бы разобрать, но Алиса каждый раз отвечала, что никто не имеет права их трогать, пока отец не вернулся. Мать на этих словах возмущённо сопела, но морально давить на дочь перестала. На какое-то время. В школе Алиса пересела на последнюю парту и всё время смотрела в окно. Учителя сначала говорили с девочкой мягко. Потом настороженно. Потом начали раздражаться. Классная руководительница предлагала психолога. Одноклассницы пытались обнять Алису на переменах, потому что в сети прочитали, что только так можно поддерживать людей после утраты. Алиса, вскипев, попросила их больше к себе не прикасаться. Девчонки обиделись, а Мухина, староста класса, сказала, что у Алисы просто тяжёлый характер и ей нужно выплакаться. Новость века, которую можно было повесить на стенд рядом с расписанием дежурств. Алиса не плакала. Возможно, с плачем было бы проще. Все бы вокруг успокоились. Мама погладила бы по голове, школьный психолог сказал бы что-то утешительное и глупое, а одноклассники перестали бы ходить вокруг неё на цыпочках. Но Алиса не могла выдавить из себя правильную реакцию. Внутри осиновым колом сидело чёткое осознание: отец жив. Не надежда. Не фантазия. Не подростковая придурь, хотя мама именно так и считала. Это знание зудело под рёбрами тонкой занозой, иногда отзываясь странным теплом, а иногда — болью в том месте, где Алису пронзили клыки монстра. Случившееся с отцом официально обозвали террористической атакой, а дело закрыли. Террористы, как же! Очень удобное слово. Им можно прикрыть практически всё: когти на металле, вой хищника, Владу с глазами зверя и окровавленное тело отца. Каждый раз, когда Алиса натыкалась на очередную статью с этой темой, она готова была рвать и метать от лицемерия взрослых. Сегодня вечером мать приготовила гречку с курицей. До пропажи отца Алиса питалась нормально, потому что тот приговаривал: «Голодный мозг всегда думает хуже, а твоему, сытому, есть куда дальше расти». Но сейчас еда воняла слишком уж резко. Курица отдавала жиром, луком, специями и чем-то неприятно-приторным у самой кости. Алиса сидела над тарелкой и ковыряла вилкой крупу. — Ты опять ничего не ешь, — сказала Ирина. Мама выглядела плохо. Волосы собраны в низкий хвост, под глазами круги, а на щеке след от подушки, хотя был уже вечер. Для всех вокруг женщина как бы держалась: на работе, с соседями, на родительских собраниях в школе. Но дома ломалась в мелких движениях. Слишком долго мыла чашку, забывала выключить воду и по три раза проверяла замок. Алиса видела всё это, понимала причины, но всё равно злилась. — Не хочу. — Нельзя же жить только на чае да на печеньях. — Я ела в школе. — Булки? — Сырник. — Алиса. — Мам. Мать с дочерью смотрели друг на друга через стол. Между ними стояли тарелка гречки, две кружки, солонка и усталость, которой хватило бы на многодетную семью. Ирина отложила вилку. — Завтра после уроков зайдёшь к психологу. Я с ним договорилась. — Нет. — Это не обсуждается. Алиса резко подняла глаза. — Всё, что меня касается, обсуждается! — Тебе нужна помощь. — Мне нужен отец. Ирина побледнела. В кухне стало слышно, как в холодильнике щёлкнуло реле. — Алиса, — тихо произнесла Ирина. — Когда же ты осознаешь, что папа погиб? — Хватит. — Родная… — Не называй меня так. Ирина закрыла глаза, потом открыла. Мать в такие моменты считала до десяти. Алиса видела это по её лицу: сначала терпение, потом боль, потом попытка правильно сформулировать. — Я понимаю, тебе тяжело это принять… — Нет, ты не понимаешь. — Я тоже его потеряла. — Ты говоришь о папе так, словно он вещь, которую выкинули на свалку. — Я говорю о человеке, которого похоронили. — В гробу нет его тела, и ты это знаешь! Ирина резко ударила ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, и чай выплеснулся на клеёнку. — Хватит! Алиса прикусила губу и поморщилась. Не от страха — от силы звука. Удар ладони показался ей слишком громким. Он прошёл через стены, трубы, пол и отразился где-то в подъезде. Девочка услышала, как тремя этажами ниже заплакал младенец, сосед под ними подозрительно кашлянул, прибавив звук телевизора, и как в ванной по стояку прошла волна воздуха. Слишком много звуков. Она сжала виски. Мать испугалась мгновенно: — Алиса? Что с тобой? — Тише, — прошептала девочка. — Что? — Тихо! Ирина вскочила и ринулась к ней, но девочка отшатнулась от матери так резко, что стул скрипнул по линолеуму. Мамин запах пронзил обоняние: крем для рук, стиральный порошок, кофе, тревога, соль и усталость. Алису слегка замутило. — Не подходи. Ирина застыла. На лице появилась та самая смесь боли и страха, от которой Алисе стало ещё хуже. Девочка ненавидела себя за это, но ещё сильнее ненавидела взрослых, которые требовали от неё стать нормальной. Нормальной дочерью. Нормальной школьницей. Нормальной сиротой с нормальной скорбью, нормальной терапией и нормальным принятием факта смерти. А папа был жив! Она даже сейчас чувствовала это кожей. — Он жив, — еле слышно прошептала Алиса. — Мам, папа жив. Я не знаю где он, но он жив. Ирина села обратно. Сжатые в напряжении губы дрогнули: — Ты просто очень хочешь, чтобы это оказалось правдой. — Нет. Я знаю это. — Это обычное отрицание. — Это ты всё отрицаешь. Мать устало провела рукой по лицу: — Следователь сказал… — Следователь сказал только то, что ему разрешили сказать. — Лисичка… не начинай. — Дядя Паша тоже молчит. И Лебедев… Все вокруг меня молчат. Думаешь, я тупая? — Я думаю, что тебе просто четырнадцать. — Это не диагноз. Ирина вдруг усмехнулась, утирая слёзы: — Вот в этом ты… вся в отца. Алиса встала и подошла к окну. За стеклом темнел знакомый с самого детства двор. Гаражи, деревья без листвы, мокрый асфальт и жёлтое пятно фонаря у подъезда углового дома. В тени между гаражами что-то пошевелилось, но Алиса не успела рассмотреть. Может, собака… или дворник. А может, просто пакет дёрнуло ветром с мусорки. Однако кожа на затылке девочки нервно стянулась.

***

Насчёт мытья старая карга оказалась права. К полудню Максим осознал, что лежать в облаке собственных запахов больше не в силах. От тела несло травами, потом, кровью, гноем, дымом и болью. Прежде он мог спокойно не обращать внимания на подобную вонь. После смены и не такие запахи источал: кровь подозреваемого на куртке, грязь, гарь, залитый канализацией подвал или после визита в морг. Сейчас же запахи раздражали почти до тошноты. Обоняние чувствовало каждый слой повязок, каждую влажную складку ткани, каждую точку на теле, где кожа прела под слоем травяной мази. — Мне надо встать, — не выдержав, громко сказал он. Влада за столом резала корни незнакомого Максу растения на тонкие пластинки. Нож в руке девушки ходил быстро и точно. — Нет. — Я не спрашиваю. — Я тоже. — Влада. Она подняла на него взгляд. В глазах Влады промелькнула сначала усталость, потом — знакомое упрямство. — Ты потерял почти четверть своего веса. У тебя сломаны три ребра, бок был распорот до селезёнки, перелом ключицы, и сердце останавливалось трижды. Если тебе нужен полный список причин, почему ты не способен самостоятельно двигаться, могу продолжить. Максим, подумав, кивнул: — Звучит убедительно. Тогда… помогай. — С чем? — Мне нужно помыться! Влада замерла. Ярна у печи хмыкнула так довольно, словно ей подкинули идею бесплатного развлечения. — Надо же, — высказалась лекарка. — Дожили до первой приличной просьбы. А я уж думала, он потребует меч, коня да героическую гибель за горизонтом. — Я не умею махать мечом, — съязвил Максим. — А у меня и коня нет! — парировала старушка. — А свою героическую смерть ты уже трижды испортил. Влада встала. Щёки у девушки порозовели, хотя было видно, что она злится сама на себя за эту реакцию. — Натаскаю воды. Воду согрели в чугунке. Ярна выставила у печи деревянную лохань, бросила на дно горсть трав и велела Владе не мочить свежий шов на боку больного. Затем она вышла с видом свекрови, которая предоставляет молодым личное пространство только потому, что не хочет слушать жалобы про отсутствие внуков. Максим принял вертикальное положение только с третьей попытки. Влада просунула ладони ему под спину, и он опёрся о край лавки. Мир покачнулся, пол пошёл в сторону. Ветрова не вырвало лишь потому, что было нечем, хотя Влада успела подставить таз. Покрытый холодным потом Максим заново собирался с силами, ненавидя каждую из секунд. — Я в норме, — наконец сказал он, отдышавшись. Влада помогла капитану встать. Ноги не держали вес мужчины от слова – совсем. Максим успел сделать шаг, и на него волной накатилась жуткая слабость. Он повис на Владе, тихо матерясь сквозь зубы. Она удержала. В этом хрупком создании пряталось больше силы, чем отражала её человеческая форма. Тонкие руки, худые плечи, усталое лицо. При всём этом Влада держала мужской вес уверенно, адекватно распределяя нагрузку. Максим вдруг вспомнил, как первый раз обнаружил её в машине. В ту самую первую ночь, когда мир был понятным, пусть и похмельным, а его самая большая проблема заключалась в том, что прекрасная незнакомка слишком уж быстро выбила почву из-под ног опера. Влада медленно довела его до лохани. — Садись. — Командный тон тебе не идёт. — Зато тебе очень идёт немота, но ты почему-то ей не пользуешься. Ветров сел на низкую скамью, и Влада начала развязывать повязки. Зрелище оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Не из-за стыда. В тридцать четыре года, после армии, службы в полиции и травмпунктов, Макс не считал обнажённое тело событием вселенского масштаба. Дело было в другом. Он увидел последствия того, что с ним случилось. Рёбра выпирали сквозь бледную кожу. Впавший живот, на боку которого тянулся рваный тошнотворный рубец с неровными краями. Плечо с персональной повязкой. На груди — следы от порезов, ожогов и синяков. Многие уже пожелтели, но некоторые выглядели так, словно должны были заживать месяцами. — Да уж… Красавчик, — сказал он глухо. Влада даже не улыбнулась. — Зато жив. Она смочила ткань в тёплой воде, выжала и провела по его ключице. Движения девушки казались осторожными и деловыми. Однако тело Макса всё равно отозвалось. Не так, как раньше — слабее, глубже, болезненнее. Кожа ловила каждое прикосновение: тёплая вода, пальцы Влады, шероховатость ткани, запах трав и её дыхание рядом. Он пялился на бревенчатую стену перед собой и пытался не демонстрировать, насколько всё это пробивает защиту. Макс вздохнул и поморщился. — Где болит? — тут же спросила она. — Везде, — пробурчал он, глуша всё остальное в мыслях. Влада склонилась чуть ниже, смывая кровь с мужского плеча. На шее девушки бился пульс, и запах от неё тут же усилился. Максим стиснул зубы. Метка под повязкой разогревалась. На миг ему захотелось притянуть Владу к себе, уткнуться лицом в изгиб её шеи и вдохнуть поглубже. Но он этого не сделал. Потому что руки дрожали. Потому что тело было предательски слабым. Потому что за стенкой бродила Ярна, а женщина перед ним больше месяца вытаскивала его с того света и заслужила пару часов без приступов мужского идиотизма. Кажется, Влада это почувствовала. Пальцы задержались у него на плече. — Метка? — тихо спросила она. — Ага. — Сильно? — Терпимо. — Врёшь. — Да. Но только из благородных побуждений. Влада вздохнула и прижалась лбом к виску Максима. На миг. Очень короткий. Но этого хватило, чтобы жар в плече стал ровнее, а дыхание вернулось в обычный ритм. — Я так боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она так тихо, что любой другой не услышал бы. Максим услышал и ответил так же тихо: — Я обещал не бросать тебя одну с этим бардаком. — Ты много чего обещал, пока истекал кровью. — Умирающий герой имеет право на красивые речи. — Имеет. Но твои свелись к потокам ругательств и требованиям найти Алису. Он закрыл глаза. Имя дочери пронзило болью. — Я найду путь назад. Влада слегка отстранилась. На лице девушки появилось выражение, с которым она, видимо, спорила с альфами, порталами, лекарками и даже судьбой. — Мы найдём. — Влада… — Нет. Если ты сейчас начнёшь делить всё на «моё» и «твоё», я позову Ярну. — Жёстко. — Я много лет училась у лучшей. Влада закончила смывать старую кровь, наложила свежую мазь, перевязала бок и плечо Ветрова. Потом помогла мужчине натянуть рубаху — грубую, колючую, пахнущую дымом и сушёной травой. Максим чувствовал себя стариком после недельного загула. Зато чистым. А это уже прогресс. Когда его снова уложили на лавку, сил почти не осталось. Влада накрыла Ветрова стёганым одеялом, и он поймал её руку. — Что ты сказала своим? — Ничего. Пока что. — Они хоть знают, что ты здесь? — Некоторые… могут догадаться. — Радмир? Влада кивнула и посмотрела в окно. — Он будет искать. Ярна вернулась в избу именно в этот момент, оставив у двери корзину с мокрыми корнями. — Прекрасно. Полчаса всего на ногах, но готов принимать врагов в гости? Надо было оставить тебя грязным — мозг бы на всякую чушь не отвлекался. Максим устало повернулся к старушке: — Вы подслушивали? — В моём доме даже стены мне обо всём докладывают. Смирись. Влада обернулась. — Ярна. Старая лекарка пожала плечами. — А что? Он всё равно унюхает ложь. Ты думаешь, я не заметила? Зрачки у твоей пары утром расширялись на мясной запах. Козу за стеной услышал. Твою тревогу считал. Пора уже перестать пеленать правду. Максим сел чуть повыше, несмотря на боль. — Повторите. Ярна подошла к Ветрову, взяла его подбородок сухими сморщенными пальцами и повернула лицо к свету. Он хотел было отстраниться, но сил на борьбу с этой ведьмой не осталось ни капли. — Посмотри на меня. Он посмотрел. Ярна прищурилась. Затем достала из кармана небольшое полированное зеркальце с тёмной рамкой и поднесла к его лицу. Максим едва смог себя узнать. Худой. Осунувшийся. Щетина на скулах, впалые щёки, губы разбиты. Взгляд усталый и злой. Но главное отличие было в глазах. Зрачки в полутени помещения вытянулись, став тоньше обычного. Ещё не совсем как у зверя, но достаточно, чтобы ледяная мысль понимания пронеслась вдоль всего позвоночника. — Что… это? Влада стояла рядом, не отвечая. Ярна убрала зеркальце в карман. — Твоё тело в данный момент решает, как именно ему жить. Человеческий путь после перехода между мирами обычно заканчивается могилой. Влада смогла тебя удержать. По-своему. — Я что… теперь стану оборотнем? Тишина в избе стала плотнее. Влада сделала шаг: — Макс… это ещё не ясно. — Я спрашиваю не для протокола. Ярна посмотрела на Ветрова почти с уважением. — Можно и так сказать. Ты меняешься. Полноценным волком тебя назвать нельзя, но и человеком в прежнем смысле — тоже. Твой след переписан через укус, метку и переход. Если выживешь, ответы появятся. Если не сдюжишь — ответ уже не будет тебя интересовать. Максим усмехнулся. На этот раз почти получилось. — Поддержка у вас тут… на уровне. — Правда экономит всем время. Ветров откинулся на подушку. В голове шумело. «Человек в прежнем смысле». Это словосочетание хотелось разбить об деревянную стену. Он снова вспомнил Алису. Её лицо в машине, страх, упрямый подбородок и подростковые глаза, в которых было слишком много взрослой боли. Что скажет дочь, если увидит его таким? Обрадуется? Испугается? Пошутит? Спросит, можно ли теперь прогуливать биологию, потому что дома есть наглядный материал? От этой мысли Макс улыбнулся. — Мне надо выйти наружу, — сказал он. Влада открыла рот, готовясь спорить, но Ярна вдруг согласилась. — Пусть выйдет. Волку полезно убедиться, что земля бывает куда ближе к морде, чем гордость.

***

На место преступления Савельев прибыл после начальства. Пашка выбрался из машины и почувствовал, как в животе стало подозрительно тяжело от поганых предчувствий. У ворот автосервиса маячил Лебедев. Пальто застёгнуто, лицо серое, глаза злые. Шеф курил, хотя пытался избавиться от этой привычки третий год. Когда капитан к нему подошёл, Лебедев взглянул на подчинённого так, что патрульный, маячивший неподалёку, внезапно заинтересовался дыркой в заборе и поспешил улизнуть. — Ты не торопился, — сказал майор. — На другом вызове был. Что тут у вас? Лебедев поморщился, затянулся и бросил окурок в лужу. — То, чего не должно было быть. Официально — нападение неизвестного или группы лиц с применением режущего инструмента. Пашка подозрительно посмотрел за ленту: — Кто жертва? — Местный сторож. Транспортники запчасти привезли, а тот не открыл. Экспедитор пролез через стенку и обнаружил у будки труп. Полицейские прошли за ленту. Знакомый запах ударил в нос Пашки ещё до будки сторожа. Кровь. Савельев, словно оступившись, замер. Сердце в груди бухнуло, а повреждённая нога напомнила о себе болезненным спазмом. Официально Пашке закрыли больничный две недели назад, велев ещё три месяца использовать трость при ходьбе. Однако образ доктора Хауса капитану решительно не подходил, и он, попробовав раз, послал на три буквы врачебные предписания. Сторож лежал в трёх метрах от входа в «Зону для посетителей» автосервиса, возле перевёрнутого пластикового стула. Точнее, человеческим тело жертвы оставалось только по документам. Грудная клетка раскрыта, живот вспорот, правая рука вывернута — словно тот пытался закрыться от косилки работающего комбайна. На шее глубокие рваные раны. Пашка, кряхтя, присел рядом и почувствовал под лопатками ледяной холод. Он уже видел такое. И даже не раз. Не это конкретное тело, а почерк. Слишком большая сила. Слишком близкий контакт и никакой аккуратности. Звериная ярость безжалостного хищника во всей красе. Молодой капитан с надписью «Следственный Комитет» на форменной куртке крутился возле эксперта: — Может, это стая бродячих собак? Сашок, заканчивая осмотр, ничего не ответил и устало посмотрел в сторону Пашки. У криминалиста хватило ума промолчать. Савельев поднялся. — Собаки не способны отбросить тело на пять метров. Судя по луже крови, сторожа вскрыли у будки. Тело сейчас далеко от неё, а следов волочения я не вижу. Капитан повернулся: — А вы, простите, кто? Лебедев ответил за подчинённого: — Человек, который будет знакомиться со всеми материалами по этому делу. — Но… у меня есть постановление… — А у меня звание и дерьмовое настроение. Продолжим мериться письками или займёмся делом? Капитан закрыл рот. Пашка медленно обошёл будку. На двери — глубокие царапины. Точно не от ножа или арматуры. На металле блестели четыре глубокие борозды с рваными краями. Ниже — бурое пятно. Он наклонился. Запах крови смешивался с другим — слабым, но до боли знакомым. Горелая шерсть? Гниль? Мокрый зверь после подвала? Пашка не обладал острым нюхом, но память сработала. Она безжалостно подсовывала картинки: клетка, тени в промзоне, крики, Влада, Макс, Берсерк, тело которого так и не обнаружили. — Оружие у него было? — спросил он. Криминалист кивнул на будку. — Старый травмат. Сделал два выстрела. Один в стену, второй, возможно, попал. Кровь у забора другая. Я взял образец. — Тело к тебе повезут? — Ага. Лебедев подошёл к подчинённым и встал сбоку. Убедившись, что следак не слышит, зашептал: — Савельев, если это оно… — Это оно, шеф. — Может, не стоит спешить с выводами? Пашка показал пальцем на борозды. — Николай Степанович, я был бы рад ошибиться. Даже не против выставить себя идиотом перед нашим отделом. Но это — оно. Лебедев промолчал несколько секунд. — Доклад наверх сам напишу. — А правда? — Правда пойдёт туда, где от неё будет польза. — Вы после прошлого раза стали философом. — После прошлого раза я стал человеком, который видел останки неизвестной науке херни, но подписывал бумаги про террористов. Философия тут сама заводится, словно плесень. Пашка снова посмотрел на тело. В голове внезапно всплыл образ Алисы. Дочь друга с рождения называла его дядей Пашей с такой смесью доверия, что каждый раз хотелось выпрямиться и перестать быть раздолбаем хотя бы на десять минут. Она потеряла отца. Точнее, её заставили поверить, что потеряла. А теперь… всё это вернулось. — Ветровым пока что ни слова, — словно прочитав мысли капитана, велел Лебедев. Пашка обиженно посмотрел на майора: — Я же не идиот. — Знаю. Потому и предупреждаю заранее. Умные часто делают глупости из самых лучших побуждений. — Майор вытащил новую сигарету из пачки, повертел в пальцах, потом убрал обратно. — Оформляйте тут всё. Я в отдел — придумывать версию для начальства. Пашка на это ничего не ответил.

***

Выход на улицу отнял у Макса больше сил, чем посадка картофеля на двенадцати сотках у тёщи. Влада поддерживала мужчину под левую руку, почти что несла. Ярна шла сзади и командовала, словно Суворов на марше: — Правую ногу ровнее держи! Ты же не раненый в задницу журавель. И не наваливайся на Владану всем весом — у моей девочки плечо не казённое. Дыши через нос! Хотя нет, через нос тебе пока лучше вообще не дышать. Свихнёшься от запахов! Дыши… как получится. — Она всегда такая? — процедил Ветров сквозь зубы. — Сегодня она ещё добрая, — тихо ответила Влада. — Вам не по пять лет, чтобы лебезить! — Ярна тут же дала понять, что всё слышит. — Можно и правду сказать. Это полезно для крови. Дверной порог оказался высоким, и Максим зацепился за него носком. Влада удержала мужчину, а Ярна язвительно фыркнула. Выйдя на улицу, Ветров окончательно осознал, что он и в самом деле находится в чужом мире. Воздух вокруг был словно плотнее. Максим не мог объяснить это словами так, чтобы поверил прежний он. Вроде обычный: сырой, прохладный, с запахом земли после ночного дождя. Но даже в лёгкие он входил как-то иначе. В нём был заключен запах трав, дым, зверь, мокрая кора, кислая глина, птичий помёт и старая древесина. И под всем этим — глубокий слой инородности, который тело чувствовало раньше разума. Выйдя на крыльцо, Максим огляделся. Изба Ярны стояла на краю заброшенной деревеньки вдоль единственной улицы с десятком домов. Большая часть с провалами в крышах и все без исключения с заколоченными окнами. Крыльцо дома напротив заросло крапивой выше пояса. У следующего на жерди висели глиняные горшки, треснувшие от времени. Между избами тянулся грязный тракт, густо заросший травой. Сразу за домами начинался лес — тёмный, высокий, северный, с влажными стволами и огромными каменюками у корней. Над головой по бледному небу плыли перистые облака. Никаких проводов. Никаких машин. Никакого гула современного города. Но местная тишина давила на уши хуже шума. Хотя тишины тут особо и не было. Максим слышал не меньше, чем чувствовал носом: возню кур у навеса, скрип верёвки, на которой покачивались травы, шуршание мыши в поленнице, стук собственного сердца, дыхание Влады. Из-под навеса несло мятой, зверобоем, грибами, дымом и шерстью. У забора щипала траву тощая коза с наглой мордой. Она, не переставая жевать, посмотрела на Макса и презрительно отвернулась, решив, что тот ей неинтересен. — А вот и твоя коза! — Она не моя, — ответила Ярна. — Сама пришла три года назад. Съела половину огорода и осталась. Максим сделал ещё шаг и спустился со ступеньки. Земля под босыми ступнями была холодной, влажной и мягкой. Ноги дрожали, спина покрылась потом, но капитан выстоял. Мир качался, но Ветров не падал. Это была победа, пусть и жалкая для окружающих. Влада смотрела на мужчину так внимательно, что Максу захотелось привычно съязвить. — Что? — спросил он. — При дневном свете ты смотришься куда лучше. — Это был комплимент? — Почти. — Беру всё равно. У меня сейчас заниженные стандарты. Влада улыбнулась и сразу же стала словно моложе. Усталость с лица никуда не ушла, но перед Ветровым предстала та самая Влада, которую он помнил: дерзкая, опасная и упрямая. С внутренним пламенем, которое плохо скрывалось даже под страхом. Метка на плече тут же потянула теплом. Макс почувствовал это так явственно, что сжались зубы. Связь — тонкая, живая и раздражающе настоящая. Её тревога о нём шевелилась под его кожей. Женская усталость отзывалась тяжестью в мужской груди. Маленькая осторожная радость Влады дрогнула в Максиме ответом. Вместе с этим чувством пришло и другое: он здесь чужой. В этом месте свои права и обязанности. Земля, лес, изба, коза, ветер, Влада, Ярна… Даже пустые дома удерживали память о людях, которые рождались под двумя лунами и умирали по местным законам. В чужой рубахе, с телом, разорванным хищником, и привычками опера, Ветров оказался в месте, где следовало сначала узнать, кто или что в этом мире имеет право тебя убивать. — Что это за место? — Северная окраина Серых земель, — ответила Ярна. Она подошла к навесу и начала перебирать травы. — Деревня называется Кривые Сосны. Судя по названию, до нас тут жили люди с фантазией уровня мокрой телеги. — А куда все ушли? — Кто-то умер, кто-то переселился к центральным трактам, кто-то не пережил лунный срыв. Обычная история для захолустья. — Лунный срыв? Влада осторожно сжала его ладонь: — Потом… — Это слово мне уже начинает не нравиться. — Привыкай, — проворчала Ярна. — В нашем мире «потом» означает «когда станешь достаточно крепким, чтобы выжить после объяснений». Максим посмотрел на лес. Там, между стволами, что-то мелькнуло. Не близко. Скорее ощущение, чем взгляд. Ветров напрягся. — Там кто-то есть. Влада повернулась стремительно. Ноздри девушки едва заметно дрогнули. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из кустов вышел мальчишка лет двенадцати в коротком овчинном тулупе и с корзиной в руке. Посмотрев на Макса, он стремительно побледнел и замер. — Спокойно, — сказала Влада. — Это не то, что ты… Пацан, бросив корзину, сорвался с места и растворился между деревьями. — Кто-то из местных? — спросил Максим. — Из дальнего хутора, — ответила Ярна. — Носит мне утиные яйца. Теперь неделю будет трепаться, что видел покойника с волчьим взглядом. Максим медленно повернулся к старухе: — Ну спасибо… Очень бодрит. Влада подошла и подобрала корзину. Внутри лежали крупные яйца, завёрнутые в тряпицу, и небольшой кусок сыра. Максим почувствовал его запах так отчётливо, что желудок болезненно сжался. Следом, под молочным ароматом, обоняние уловило другое — кровь от царапины на пальце мальчишки, оставленную на ручке корзины. И тут Ветрова повело физически. Голова сама собой задралась вверх, а ноздри глубоко втянули воздух. Мир сузился до этой маленькой, почти незаметной кровяной точки. Не голод. Призыв. Узнать. Найти. Лизнуть? Нет… Чёрт. Максим отступил на шаг, споткнулся и едва не рухнул. Влада вовремя подхватила его. — Максим? Он стиснул её плечо. — Уведи меня внутрь. Ярна посмотрела на Ветрова очень внимательно. Насмешки на лице старой женщины больше не было. — Кровь? Максим промолчал. Он боялся открыть рот, потому что не знал, какой именно звук выйдет оттуда. Влада обняла мужчину крепче, стараясь закрыть собой от корзины, хотя это не помогло. Запах всё равно добирался до чего-то, что пряталось в глубине. — Дыши вместе со мной, — велела она тихо. — Смотри на меня. Он посмотрел. Глаза, губы, тонкий шрам у виска. Живое лицо женщины, ради которой он перешёл в чужой мир. Её запах перебил кровь. Метка вспыхнула, потом выровнялась. Максим заставил себя вдохнуть через рот. — Вот вам и погуляли, — сказала Ярна. — Воздухом подышал, козу увидел, ребёнка до чёртиков напугал, кровь учуял. Для начала… достаточно. Максим хотел огрызнуться, но сил уже не было. У порога он снова обернулся к лесу. Между стволами никого не было, но теперь Ветров знал: местный лес тоже умеет смотреть.

***

Сашок встретил Пашку у секционной. Тридцатилетний гений криминалистики, как называли парня в отделе, обладал лицом усталого интеллигента и привычкой разговаривать с трупами ласковее, чем с живыми. На эксперте были серый халат, перчатки и выражение человека, которому напомнили про старый карточный долг. — Я надеялся, ты ещё на больничном, — сказал Сашок. — Был. Не помогло. Неподалёку в коридоре Лебедев беседовал с кем-то по телефону. Тихо, зло, короткими фразами. Пашка уловил обрывки: «не нагнетать», «будет вам экспертиза», «никаких журналистов», «да, помню я прошлую квалификацию». Потом дверь закрылась. Сашок подвёл Пашку к столу. Тело сторожа под качественным освещением выглядело ещё хуже. На месте происшествия кровь, грязь и сумрак частично скрывали детали. Сейчас же останки были вымыты и разложены в физиологическом порядке. От этого зрелище казалось ещё страшнее. Криминалист, не дожидаясь начальства, начал: — Начать с плохого или с очень плохого? — Сашок, в твоей профессии не бывает хорошего! — Бывает. Когда клиент умирает от инфаркта в постели и начальство не просит написать в заключении «упал на топор не менее семи раз». Пашка кивнул на тело: — Радуй. Криминалист взял свою любимую указку, хотя мог бы показывать пальцем. У Сашка были свои ритуалы: — Смерть от массивной кровопотери и травматического шока. Основные повреждения — шея, грудь, брюшная полость. Сила воздействия огромная. Рёбра сломаны внутрь, грудина фактически вскрыта. Следы клыков… вот здесь, здесь и здесь. Пашка склонился над телом. На краях ран отпечатались чёткие дуги. Слишком крупные для логических объяснений. — Сто пудов, не собака, — сказал Сашок. Пашка пристально посмотрел на эксперта, и тот поморщился. — Да знаю я, Сава, что ты хочешь услышать. И оба мы знаем, что потом придётся писать в отчете. Так вот: на бумаге это «крупное животное неустановленного вида». В нашем с тобой разговоре — один в один Максова головная боль. — Берсерк. Сашок снял очки, протёр их краем халата и снова надел. — Не нравится мне, когда ты называешь вещи именами из ночных кошмаров. Но… да. — Он же должен был сдохнуть. — Паш, ты же в курсе, что я видел достаточно мёртвых? Так вот, у них есть объединяющая привычка — лежать на месте и не перемещаться. Твой покойничек, судя по останкам, об этой привычке не знает. Савельев провёл ладонями по лицу. Внутри капитана поднималась злость человека, который снова оказался в той же яме с дерьмом. — Может… это действительно зверь какой? Сашок пожал плечами. — Теоретически может быть всё. Медведь, тигр, лев, инопланетяне. На практике… почерк совпадает по силе, направлению атак, глубине разрывов, остаткам ткани под ногтями жертвы с тем трупом из парка, что расследовал Ветров. Царствие ему небесное. — Ты вроде говорил, что сторож отстреливался. — На месте нашли кровь у забора. Если сторож попал в напавшего, я исследую образец. Но я бы не радовался. Судя по всему, даже ранение эту тварь не остановило. Скорее, только сильней разозлило. Пашка сжал кулаки. — Получается, он просто пришёл к будке, выломал дверь, вытащил сторожа, порвал и ушёл, несмотря на ранение? — Ага. Вот ещё интересный факт. Вокруг тела повсюду следы крупных лап, похожих на собачьи, но часть отпечатков смазана, а часть смахивает на человеческие ступни. Очень хотелось бы списать это на автомехаников. Но вряд ли они работают босыми. — Он менялся. — Или был в промежуточной форме. Ты же любишь такие формулировки? — Ненавижу. — Я тоже. Но они гораздо честнее, чем «гражданин неизвестной наружности с когтями размером с садовый секатор». Пашка задумчиво обошёл стол. В левом кулаке сторожа застрял клок тёмной шерсти. Сашок уже упаковал часть в пакет. — Анализ? — Сделаю. Но официально сравнивать будет не с чем. — А неофициально? Сашок посмотрел на дверь. — Неофициально у меня остались материалы прошлого дела. Лебедь не в курсе. Я их не должен был оставлять. — Ты святой человек. — Я трус с хорошей памятью. Ещё с прошлого раза решил, что если мир снова решит сойти с ума, мне пригодятся старые пробы. Дверь открылась, и зашёл Лебедев. Телефон шеф сжимал так, словно хотел его раздавить. — Ну? Сашок снял перчатки. — Либо один из оборотней действительно выжил, товарищ майор, либо на районе появился его близкий родственник с такими же вредными вкусовыми привычками. Лебедев закрыл глаза на секунду. — Твою мать. Понятно. Все материалы мне на стол. Официально — ты знаешь, что делать. — Снова нарушать инструкции во имя здравого смысла? — Саша… После закрытия дела весь отдел живёт только в рамках здравого смысла. — Лебедев повернулся к Пашке. — Что думаешь? — Думаю, эта тварь еще не закончила. — С кем? Пашка не хотел произносить имя друга. Но имя уже стояло между ними. — С Ветровыми. Лебедев так витиевато выругался, что Сашок уважительно поднял бровь. — Может, Алису поместить под охрану? — спросил криминалист. — Официально — оснований нет. Пашка усмехнулся. — Оснований у нас целый разделочный стол. Просто в них… клыки. Майор тяжело посмотрел на Савельева. — Паш… Мне нужно подумать. Не геройствуй.

***

К вечеру Максим вырубился. Сон был тяжёлый и рваный. Его бросало между мирами — в места, где не было ни пола, ни потолка. Только боль и голос Влады. Несколько раз он просыпался от собственного дыхания. Один раз — от того, что рука сама потянулась к плечу, к метке. В избе было тихо. Влада сидела за столом и чинила рубаху Максима. Клетчатую, земную. Ту самую, в которой он пересёк портал. Ткань была капитально потрёпана: кровь, разрывы, следы грязи и запах дыма. Практического смысла чинить её не было. Но девушка всё равно держала рубаху на коленях, выводя иглой мелкие злые стежки. Ярна у печи растирала что-то в ступке. — Ты слишком часто на него смотришь, — произнесла старая лекарка. — Он умирал целый месяц. Имею право. — Смотреть — имеешь. Растворяться в нём — глупо. Влада не подняла глаз. — Я не растворяюсь. — Ага. А я девственница с косою до пят. — Ярна. — Я уже семьдесят лет как Ярна. Ты вернулась в наш мир с истинной парой из другого! Древняя кровь в твоих венах шумит, как ураган! Чёрные Скалы наверняка ищут твой след. Серые до сих пор не знают, что ты жива, а ты сидишь и чинишь тряпку из мёртвого мира? Влада натянула нитку слишком сильно, и ткань хрустнула. — В этом… мёртвом мире… осталась его дочь. Ярна промолчала. В печи громко хрустнула и осела крупная головня. — Девочка же жива? — спросила лекарка уже мягче. — Я должна верить, что да. — Странный ответ. — Другого у меня нет. Ярна подошла ближе и села на табурет. Старая, жёсткая, с сухими руками — она выглядела очень усталой. — Связь пары между мирами тянется плохо. Связь крови — ещё хуже, если граница закрыта. Но если девочку задело твоим даром… Влада подняла голову. — Ты думаешь, её могло задеть? — Я думаю, что после подобного перехода могло задеть всех, кто был близко к межмировой ране. Если она дочь мужчины, которого ты удержала зубами и кровью, если она была рядом с оборотнями, если её уже кусали или царапали — миры вполне могли решить, что девочка теперь тоже часть вашего узла. Влада побледнела. — Она же… ребёнок. — Мирам всё равно. Они стары, глухи и плохо воспитаны. Максим во сне застонал. Влада сразу же отложила рубаху, подошла и наклонилась к нему. Коснулась лба, проверила жар, потом рану на животе. Мужчина успокоился, когда её ладонь легла на метку. — Ему придётся сказать, — тихо произнесла Ярна. — Я знаю. — Не тяни с этим. Мужчины плохо переносят правду, которую от них прячут ради их же спокойствия. Сначала орут, потом делают глупости, потом снова орут, потому что глупости не помогли. Влада смотрела на Ветрова. У него заострились скулы, под кожей у виска билась жилка. Мужчина выглядел измученным, чужим и почти сломанным. И всё равно в нём чувствовалось то самое упрямое ядро, из-за которого она тогда, в его мире, впервые подумала: этот ни за что не отступит. — Он захочет к ней, — сказала Влада. — Конечно. — Даже если умрёт по пути. — Конечно. — Но я… пойду за ним. Ярна вздохнула. — Вот почему я не люблю истинные пары. Сначала найдут друг друга, потом вдвоём бегут делать то, от чего разумный человек отказался бы у порога. Влада едва улыбнулась. — Ты когда-то была молодой. — Была. Потом выжила несколько раз и поумнела. За окном окончательно стемнело. Где-то в лесу резко вскрикнула птица и смолкла. Влада напряжённо подняла голову, принюхиваясь. Ярна тоже прислушалась. — Волки? — спросила старушка. — Да, но далеко. — Серые? — Не знаю. Максим внезапно открыл глаза. — Я тоже слышу. Голос у мужчины был сиплым, но звучал гораздо яснее. Влада наклонилась к нему. — Что именно? Ветров посмотрел в темноту окна. — Лес. Птицу. Ветер. И… что-то ещё. Ярна медленно встала. Сначала снаружи доносились только ночные звуки. Потом издалека накатил вой — долгий, низкий, протяжный. Он словно поднялся из леса, прокатился над пустыми избами, задел мокрую землю и ворвался в дом через щели между брёвнами. Не простой волчий вой. В нём слышались право на территорию, зов, предупреждение и вопрос. Максим не понял смысла, но тело само поняло. Рёбра непроизвольно расширились, а гГорло сжалось. Влада резко положила ладонь на грудь Ветрова. — Макс, нет. Поздно. Изнутри сам собой поднялся ответ. Не человеческий. Слишком низкий, хриплый и рваный. Он прошёл через грудь, горло, зубы и метку. Максим, услышав себя со стороны, похолодел. Это был даже не крик. Это был почти… вой. Ярна выругалась на незнакомом Максу языке и бросилась к двери. Влада прижала его к лавке, будто могла удержать звук руками. А где-то далеко, в лесу, тот, кто первым позвал, замолчал.

***

Алиса проснулась резко. В комнате царил мрак. На стуле висела школьная форма, а на столе горел небольшой ночник. В соседней комнате спала мама. Судя по звукам, спала плохо: переворачивалась, вздыхала и бормотала что-то во сне. Раньше Алиса не слышала этого так отчётливо. Девочка села на кровати. В груди ещё стоял странный звук — низкий, глухой и далёкий. Ей приснился лес, которого она никогда не видела. Мокрые деревья, странное небо, запах дыма, трав и… голос. Хриплый, больной и знакомый настолько, что сердце ударило в рёбра. — Папа? — прошептала она. Ответа не было. Алиса встала и босиком подошла к окну. Пол был холодным. Двор спал. Гаражи, мокрый асфальт, мусорные баки, пустая лавочка, жёлтый фонарь у подъезда. Где-то за дворами пронеслась скорая, разрезая сиреной сонную тишину. Ветер лениво шевелил голые ветки. В том месте, где свет фонаря не доставал до стены, возникла высокая и немного сутулая тень. Сначала Алиса решила, что ей показалось. Потом силуэт сдвинулся, и девочка поняла, что с плечами у незнакомца что-то не так. Они были слишком широкими. Голова опущена. Руки длинные. Или… это лапы? Расстояние было слишком большим, а темнота плотной, но Алиса кожей почувствовала взгляд. Незнакомец смотрел прямо в её окно. Алиса хотела закричать, но слова застряли в горле, а пальцы судорожно сжали край подоконника. Тень слегка наклонила голову, и в этот момент старый укус вспыхнул болью так резко, что Алиса едва не упала. Она быстро присела, прижавшись спиной к горячей батарее, и сжала плечо ладонью, глотая воздух. Когда девочка снова выглянула во двор, у гаражей уже никого не было. Лишь возле стены на мокром асфальте виднелось что-то тёмное. Было слишком далеко, чтобы рассмотреть, но Алиса отчего-то была уверена, что это кровь.