Глава 2. Следы на земле

— Поднимайся. Голос Ярны прозвучал ударом хлыста. Ветров открыл глаза и увидел над собой лицо старой женщины. Складки кожи, поджатые губы и белёсые глаза, которые смотрели на опера с интересом мясника, оценивающего тушу перед разделкой. За окнами избы царили сумерки, в которых луна подсвечивала верхушки деревьев. Бледная, размытая, словно пятно жира на мутной воде. — Я сказала, поднимайся, — повторила Ярна. — Хватит валяться. Сращиваться ты сращиваешься, вот только мышцы без дела гниют. Если через седмицу не побежишь, будешь ползать до конца своих дней. Сдерживая проклятия, Максим сел, зацепившись здоровой рукой за край лежанки. Из приоткрытой двери ночной холод облизал босые ступни.  Печь едва теплилась и Влада, стоявшая у топки, подбрасывала в неё дрова. На звуки «армейской» побудки наставницы девушка обернулась и кивнула в знак одобрения. Скорее Ярне, чем Максу, подтверждая, что хворый к физподготовке готов. — Только сначала поешь, — велела Ярна. — Плоть без топлива не выстраивают. Старуха всучила в руки мужчины глиняную плошку с наваристым мясным варевом. Максим заставил себя есть, хотя желудок скручивало от запаха. Слишком жирно, слишком пряно, слишком много непривычных трав. Влада налила в деревянную кружку горячий взвар — горький, настоянный на каких-то кореньях, отдающий лакрицей и корвалолом. После такого недокомпота внутри разгорелось тепло, но голова потяжелела. — Чтоб суставы не скрипели, — объяснила Влада, заметив подозрительный взгляд Макса. — У тебя кости после перехода и постельного режима истончились. Ярна считает, что за две недели употребления этого средства ты начнёшь бегать. — Бегать? — процедил Макс. — Я не могу даже встать без того, чтобы не рухнуть. — Вот и начинай практиковаться, — отрезала Ярна. Старуха подошла, схватила мужчину за плечи и одним движением поставила на ноги. Пол под ногами качнулся, Максим зашипел, хватаясь за край стола. Перед глазами поплыли чёрные точки, а в левом плече что-то хрустнуло. Он бы рухнул, если бы Влада не подхватила его тело сбоку. — Только не вздумай его держать, — велела Ярна ученице. — Упадёт, так упадёт. Сохранит кости — поднимется. Не поднимется — значит, не жилец. — Шикарная методика, — прохрипел Максим. — Где учились? В гестапо? — В северном ските у лекарей, которые выхаживают волков после схваток с болотными тварями, — ровным голосом ответила Ярна, даже не думая обижаться. — У них было правило: больной либо поползёт, либо сдохнет. Третьего не дано. Максим осторожно напряг правую ногу и сделал шаг. Потом подтянул левую, волоча её по дощатому полу как одноногий пират деревянный протез. Ещё шаг. Пот выступил градом, рубаха быстро прилипла к спине, а в висках застучало. От стола до дверей было пять метров, но он потратил на них не менее получаса. Ярна, скрестив руки на груди, не говорила ни слова. Влада сидела на лавке и, прикусив губу, напряжённо смотрела в пол. Ветров чувствовал через метку, что девушка готова сорваться и подхватить его, если потребуется. Добравшись до двери, он упёрся лбом в косяк и замер, восстанавливая дыхание. — Неплохо… для первого раза, — сказала Ярна. — Завтра сможешь выйти на улицу, а сейчас ложись. — Садись, — поправила Влада. — Пусть хоть сидя отдышится. Ярна хмыкнула, но спорить с ученицей не стала. Максим сполз по косяку на пол, вытянул ноги и прикрыл глаза. Весь его мир сейчас состоял из пульсирующей боли в боку, тряски перетруждённых мышц, унизительной благодарности к жёсткой старухе и к женщине, которая села рядом и задышала с ним в такт.

***

В школе сегодня воняло куда хуже обычного. Раньше она пахла мелом, мокрыми куртками, столовкой, дешёвым мылом в туалете и подмышками пацанов, отвергающих существование дезодоранта. Сейчас эти запахи никуда не исчезли, но били по обонянию Алисы в сотни раз острее. Что ещё хуже, она стала различать отдельные запахи в окружении. Соня Кирилова с первой парты пахла клубничной жвачкой и лаком для волос. От физрука несло спортивной мазью, тошнотворным запахом пота и чесноком. Кабинет биологии провонялся пылью, землёй цветочных горшков, мёртвыми насекомыми и старыми влажными тряпками. Запахи преследовали школьницу словно маньяк. Уже на второй перемене Алиса не выдержала и заперлась в туалете, зажав нос и уши ладонями. В коридоре кто-то ржал аки конь. По всему этажу громко хлопали двери. Какая-то девочка плакала у зеркала и громко шмыгала носом. Две старшеклассницы обсуждали, кто с кем «мутит». Всё это лезло в голову отовсюду и скопом. Слова, запахи, шаги, скрипы. Алисе так хотелось бы выключить мир, но у мира, как назло, не было нужной кнопки. Опустив руки, она посмотрела на свои ладони. Пальцы дрожали. Ногти показались Алисе стали чуть длиннее, чем были раньше. Чушь. Просто давно маникюр не делала. На плече, под рукавом школьной блузки, зудело старое место укуса. Иногда этот зуд превращался в жар, иногда в холод. Сейчас кожа пульсировала так, словно под ней муравьиная королева устроила вечеринку для своих подданных. — Ветрова? — вдруг позвали снаружи. — Ты там живая? Алиса закрыла глаза. Корнева. Вечная староста с любопытным носом. — Нет. Меня сожрал унитаз. Передай математичке, что контрольную я не смогу написать по уважительным причинам. — Дура. Шаги стихли, и Алиса вышла через минуту. У зеркала умылась холодной водой и провела визуальный досмотр собственного лица. Отражение выглядело почти обычным. Бледность кожи, синяки под глазами, волосы, собранные в чуть кривоватый пучок, да взгляд, полный злости. Вот только зрачки показались ей немного странными. Темнее? Алиса проморгалась и наклонилась поближе. Да нет. Нормальные, выроде. В кармане джинсов завибрировал телефон. Мишка: «Ты где? Я возле заднего выхода. Шавуху тебе принёс. Не тот яд, которым на вокзалах травят. Нормальную. Мать делала». Алиса прочла сообщение и впервые за день улыбнулась. Румянцев появлялся в её жизни как доставщик углеводов и сомнительных техник психологической поддержки. Подкачанный благодаря секции бокса парень из параллельного класса был влюблён в неё по уши, и девушка пользовалась этим по полной. После того как Мишка почти спас её от оборотней, он остался единственным ровесником, с которым Алиса поддерживала нормальные отношения. Она написала: «Иду. Но если там опять будет лук, пришибу!» Ответ пришёл незамедлительно: «Просил маму без. Я же взрослый мужик, умею решать такие проблемы! ^_^» На заднем дворе школы было прохладно, но главное — тихо. Ветер гонял по асфальту прелые листья, а у мусорных баков, не скрываясь, курили два десятиклассника. Мишка в худи ядовито-зелёного цвета с нелепой надписью «I'm pretending. I care» стоял у лестницы. Рюкзак парня болтался на левом плече, а в правой руке была зажата шаверма, завёрнутая в фольгу. Парень выглядел максимально серьёзным. На лице, усеянном мелкими прыщиками, застыло выражение телохранителя как минимум президента. — Смотришься как рекламный агент шаурмячной, — сказала Алиса. — Ну привет, мой прославленный рыцарь! — А ты выглядишь как зомбак, который сейчас в обморок грохнется и испортит мне репутацию, — ответил он. — На, хавай. Запах тёплого мяса, соуса, капусты и хлеба ударил по носу так резко, что желудок Алисы сжался. Одновременно захотелось и есть, и выкинуть подношение в кусты. В мясе, судя по запаху, было слишком много всего. Жир, перец и лук, даже если она была «без», потому что лук всё равно лежал рядом во время приготовления. — Ты чего? — подозрительно спросил парень. — Ничего. — Ты так подозрительно её нюхаешь, словно шавуха лет сто назад завещание написала. — Просто я проверяю, не отравишь ли ты меня. — Хотел бы отравить, притащил бы что-нибудь подешевле. Например, компот из столовки. Рыжий вчера на спор пять стаканов выдул, потом всю ночь унитаз охранял голой жопой. Говорит, вышло раз в пять больше, чем вошло! Алиса фыркнула и откусила ароматный край и острота соуса приятно обожгла язык. Мир сузился до вкуса еды, ветра и запаха Мишки, который стоял рядом, старательно делая вид, что не смотрит на девушку восхищённым взглядом. — В школе всё чаще болтают, что ты становишься слишком… странной, — сказал он наконец. — Спасибо. А ты становишься всё крупнее. Мы обмениваемся очевидным? — Я серьёзно. — Это и пугает. Мишка помолчал, потом понизил голос: — Мне сказали, на русском ты вздрогнула раньше звонка. Алиса замерла. — Чего? — Сенька заметил, как ты уши закрыла, а через секунду звонок заорал. — Совпадение. — А вчера ты объявила в столовке, что котлеты испортились. Хотя даже не подходила к раздаче. Светка потом от них проблевалась. — Повезло Светке. Нахаляву схуднула. — Алис... Она ненавидела, когда он произносил её имя таким тоном. У Мишки от природы было слишком доброе лицо для таких разговоров. Сразу же захотелось либо врезать, либо расплакаться. Но оба варианта показались Алисе сомнительными. — Отвали. — Я же… помочь хочу. Она почти улыбнулась, но тут ветер поменял направление, и со стороны гаражей школьницу настиг запах. Мокрая шерсть, грязь и старая кровь. Алиса застыла с надкусанной шавермой, а шрам на плече болезненно вспыхнул. Мишка, увидев реакцию девушки, напрягся: — Эл… Ты чего? Алиса, не мигая, таращилась за забор. Там, между двумя гаражами, пошевелилась высокая тень. Или ей показалось? — Алиса? Старшеклассница отступила на шаг. — Мне надо… домой. — Чего? У вас ещё два урока. Тебя проводить? — Не надо. — Я настаиваю. — Миш, я сказала нет! Парень нахмурился. На лице Румянцева формировалось знакомое упрямое выражение защитника всех униженных и оскорблённых. — Алиса… ты же боишься. — С чего ты взял? — Потому что в последние дни так и выглядишь… — Он осёкся, словно проговорился о чём-то секретном. — В том смысле, что… Бледная и глаза бешеные. Алиса резко шагнула к нему. — А может, хватит за мной следить?! А? Ты не мой парень, не телохранитель и не отец. Ты мне никто! Последняя фраза ударила больно. Алиса увидела это сразу. Мишка дёрнулся, сглотнул, отвёл взгляд и потом попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Ну да… Никто. Ветровой в ту же секунду стало стыдно. — Мих… Ну прости… Давай вечером созвонимся и поговорим. — А что изменится? — Парень вдруг вспылил, по-мальчишески, обиженно. — Ты последние две недели по школе ходишь словно сомнамбула. Я тебе что-то рассказываю, ты киваешь, и тут же переспрашиваешь то, что я уже повторил раза три. Понимаю… У тебя горе, но я же в этом не виноват! Я лишь помочь хочу! — Горе? — переспросила Алиса. Слово прозвучало как пощёчина. — Ну да. Твой отец… — Мой отец жив! Мишка осёкся. На прыщавом лице отразилась та самая смесь жалости и неловкости, которую Алиса так ненавидела. — Лиска, ну правда… Тебе бы к психологу сходить. Серьёзно. Все уже говорят, что ты… — Прям все? — Алиса развернулась к парню всем корпусом. — И что же «все» говорят? Что я чокнулась? Что у меня фляга свистит? Что я живу… в фантазиях? — Я такого не говорил! — Зато подумал. — Она смотрела на парня и понимала, что в эту минуту между ними ничегошеньки нет. Ни прежнего тепла, ни доверия, ни даже простого человеческого контакта. Только страх парня, кислый, острый и бьющий в нос, да её собственная пустота. — Ты стал бояться меня, Мих. Я это чувствую. — Что за бред? — Парень попытался рассмеяться, но прозвучало фальшиво. — Ничего я не боюсь. — Врёшь. У тебя пульс частит, ладони вспотели, и пахнешь ты сейчас как мышка перед удавом. Румянцев побледнел и отступил на шаг. — Ты… это уже… ненормально, Лиска. — Я знаю. — Школьница почувствовала, как губы растягиваются в невесёлой улыбке. — Вот поэтому нам лучше не пресекаться. — Подожди, я не хотел… — Топай в класс, дружбан. Парень чуть потоптался на месте, потом развернулся. Большой, обиженный, в дурацком зелёном худи Мишка шёл быстро, не оглядываясь. Алиса смотрела ему в спину и ненавидела себя ещё сильнее. Запах мокрой шерсти усилился. Она резко повернулась в направлении гаражей, но там никого не было.

***

К полудню Макс осознал на собственной шкуре парочку местных констант. Первая: Ярна действительно могла вылечить кого угодно. Вторая: больной после такого лечения начинал сомневаться, что смерть была самым плохим вариантом. Старушка сменила ему повязки без малейших признаков нежности. Сначала размочила ткань тёплым отваром, потом одним движением оторвала её от кожи. Ветров зашипел, рука непроизвольно вцепилась в край лавки так, что дерево затрещало. На боку открылась длинная рваная полоса, густо стянутая розовой плотью. «Извивающийся» рубец выглядел словно жирный розовый червь, замерший на теле Ветрова. — Прекрасно, — прокомментировала зрелище Ярна. — Если это для вас вот это прекрасно, то боюсь даже представить, что херово. — Херово то, что ты слишком много болтаешь во время процедур. Лекарь надавила пальцами рядом с рубцом так, что Максим выдохнул сквозь зубы. — Боль резкая? — Нет. Я просто наслаждаюсь вашей диагностикой. — Сарказм жив. Значит, и печень тоже. Влада поднесла ему чашку с водой. Максим протянул руку и заметил, что пальцы уже дрожат куда меньше. Видимо, злость на Ярну посодействовала этому. Хорошо, что для злости не требовался рецепт! — Что с меткой? — спросил он. Влада слегка напряглась. Ветров чувствовал метку постоянно. Иногда она грела, иногда зудела, а иногда связывала с Владой так плотно, что он улавливал напряжение девушки раньше собственных мыслей. Ярна сняла повязку с плеча. Максим не видел рисунок полностью, поворот головы был физиологически ограничен, но по реакции женщин понял: что-то в нём изменилось. — Дайте зеркало, — потребовал он. — Может, позже. — Сейчас. Ярна хмыкнула и достала из кармана мутное зеркальце. Влада помогла ему повернуться. Метка в отражении стала гораздо чётче. След волчьей лапы, вписанный в неправильный круг. Края рисунка налились серебром, а в центре под кожей пульсировал слабый свет. Это теперь даже близко не походило на татуировку. — Она что, растёт? — спросил Максим. — Нет, созревает, — ответила Влада. Ярна принялась обрабатывать кожу травяной мазью с резким хвойным запахом. — Метка в твоём случае срослась с укусом и травмой при переходе. В нормальном мире истинные пары таким образом не возникают. — Да понял я уже, понял, что мы с Владой — медицинская аномалия, замешанная на романтике. — Романтику оставь для постельных утех, когда сможешь дойти до кровати без помощи, — парировала Ярна. — У вас же с Владаной дыра в законах нашей природы. Влада очаровательно покраснела от слов наставницы. Максим заметил это и неожиданно для себя почувствовал некое удовольствие. Девушка, которая смотрела на кровь без содрогания и, не моргнув глазом, вспарывала брюхо лохматым монстрам, краснела от упоминания постели. В этом было что-то до боли человеческое. — Вставай и шагай до двери, — объявила Ярна, закончив процедуры. Влада протянула Ветрову кривую палку. — Опять? — А ты думал, лечение состоит только из жратвы, сна и задушевных бесед? — Хотелось бы на это надеяться… Вторая попытка прошла даже хуже первой. Потому что теперь Ветров знал, насколько ему будет больно. Влада шла рядом для подстраховки, а Ярна наблюдала со стороны, словно заправский тюремщик. Шаг, вдох, палка в руке, боль в боку. Шаг, вдох, пот на спине. Шаг, запах Влады, метка, вспышка тепла, раздражение. На пятом шаге Макс начал злиться не только на слабость, но и на то, что эта слабость видна. Мокрый от пота он всё же дошёл до двери и коснулся косяка ладонью. С улицы пахнуло осенью. — Посиди на пороге, — сказала Влада. — Немного свежего воздуха пойдёт на пользу. Ветров сел, даже не споря. На споры сил всё равно не было. Заброшенный хутор при дневном свете выглядел печально. Избы — словно надгробия прежним хозяевам. Колодец, заросший высокой травой. — Из-за чего опустел хутор? — спросил Максим Ярну. Та уселась на чурбак возле крыльца и принялась чистить ножом длинный корень. — Все к дороге ушли. Молодым хочется рынков, соли, городских печатей на брачных контрактах и крыш, которые не текут каждую осень. А старые умерли. Последняя семья ушла лет десять назад, когда подняли волчий налог после зимней войны. — Волчий налог? — За охрану дорог, леса и перевалов. Люди платят кланам. Кланы защищают их от тварей, банд и чужих стай. Удобная штука, если ты часть клана. Максим усмехнулся. — У нас подобное называется крышей. — Хорошее слово. Здесь «крышу» держат зубами. Влада присела на ступеньку ниже. Плечо девушки коснулось колена Максима. — Когда-то давно здесь был северный лекарский пост, — продолжила Влада. — Серые Волки держали здравницу для раненых. Потом граница сместилась, пост стал ненужным, и деревня почила в небытие. — И Ярна осталась одна? — Она не оставалась. Она здесь… прячется. — Влада помолчала, взглянув на наставницу, чтобы убедиться, что та не против поднятой темы. — Её выкинули из клана, когда Ярна отказалась одобрить сделку с Чёрными Скалами. Ярна была не просто знахаркой — она входила в совет стаи. Такого мало кому из людей позволяют. Ярна имела право голоса по вопросам крови и ритуалов. А когда Радмир начал требовать, чтобы Серые отдали ему «право первой метки» над всеми самками с древней кровью, Ярна не согласилась. — И ей дали после такого уйти? — Максим нахмурился. — Не прикончив? — Убить северную лекарку — значит навлечь проклятие на весь род. Это даже Радмир понимает. Её просто… отодвинули. Лишили голоса, учениц и доступа к источникам оборотней и архивам людей. Ярна сама перебралась в эту деревню, где когда-то училась. Максим медленно переваривал услышанное. Получалось, что их убежище — не просто заброшенный хутор, а политически нейтральная территория, про которую просто забыли. Если повезёт — можно тут отсидеться пару месяцев. — Расскажи мне про него. Про Радмира. Я должен знать, с кем мы имеем дело. Влада заговорила тихо, глядя на лес. Голос девушки казался ровным, но пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Радмир был альфой Чёрных Скал вот уже шестнадцать лет. Он захватил власть не по праву рождения, а по праву клыка. Его старший брат, наследный альфа, погиб при подозрительных обстоятельствах за месяц до того, как объявили преемника. Младший брат утонул в горной реке. Его тело нашли только через седмицу. Оба случая посчитали несчастными, хотя многие в стае перешёптывались. Радмир остался единственным претендентом. Через три года он подмял под себя три мелких клана и заключил союз с южными торговыми домами людей. Те предпочитали платить за покровительство сталью и золотом и не задавать лишних вопросов. — Ему очень нужна древняя кровь, — продолжила Влада. — Не только моя. Вообще любая. Радмир считает, что если соберёт достаточно носителей и проведёт ритуал во время Великого Сближения Лун, то сможет создать постоянный разрыв. Порвать границу между мирами так широко, что сможет перебрасывать стаю куда угодно. Хоть сюда, хоть на Землю. — И нахрена ему всё это? — вопрос прозвучал грубовато, потому что от подобных вестей хотелось лишь материться, а не играть в дипломатию. — Контроль. — Влада посмотрела ему в глаза. — У Чёрных Скал сейчас три сильных врага на юге и один союзник, который в любой момент может предать. Если Радмир получит портал, он получит ресурсы, которых ни у кого нет. Люди, металл, оружие, магия — всё, что есть в другом мире. Теперь то он точно знает возможности твоей родины. Тогда ему не нужны будут союзы. Только страх. В лесу хрустнула ветка, и Влада мгновенно вскочила. Максим хотел было встать, но тело проигрывало гравитации. Он опёрся на палку и напрягся. Из леса вышел вчерашний мальчишка, но сегодня с ним была женщина лет сорока. В тёмной юбке, плотной кофте и с новой корзиной в руках. Оба остановились у калитки. Женщина смотрела на Ветрова так, как смотрят на больное животное: с жалостью, страхом и подозрением — вдруг укусит. — Ярна, — обратилась она к старухе. — Яйца вот тебе принесла… и творог. Мальчонка мой вчера тут корзину обронил. Влада шагнула вперёд. Женщина увидела её и застыла. — Владана? — Рада тебя видеть, Марна. Женщина медленно поставила корзину на землю. Тревога на её лице сменялась чем-то более сложным. Радость? Нет. Скорей облегчение и мгновенный просчёт возможных последствий. — Серые знают? — Нет. — А Чёрные? — Ищут. Марна то ли перекрестилась, то ли сотворила некий знак у груди. Два пальца к горлу, потом к сердцу. — Тогда считаем, что я тебя не видела. — Умная женщина, — сказала Ярна. Марна кивнула на Макса. — А этот? — Мой, — ответила Влада. Слово вроде тихое, но вокруг даже воздух чуть изменился. Ветров шкурой почувствовал, как метка под повязкой стала теплее. В «мой» девушка умудрилась вложить очень многое: выбор, защиту, риск, обещание. Марна пристальным взглядом оценила мужчину, потом опустила глаза. — В деревне говорят, ночью волк выл… Чужой. — В деревне много чего говорят, — отрезала Ярна. — Особенно после второго ковша браги. Марна кивнула, взяла мальчика за плечо и ушла обратно в лес, оставив корзину у забора. Максим проводил пару взглядом. — Это плохо? — Это обычные люди, — ответила Влада. — Они боятся волков, но слухи любят сильнее страха. Ярна забрала корзину и понесла в дом. — Значит, сегодня вечером будут новые слухи. Завтра они дойдут до дорог, а послезавтра до ближайшего поста Серых. Вам нужно быть готовыми уходить. Максим посмотрел на свои дрожащие ноги. — Я точно далеко не уйду. — Поэтому завтра будешь ходить целый день, — скомандовала Ярна. — Дамочка… Вы мне всё больше нравитесь. — Значит, уже выздоравливаешь. Брешешь бодрее.

***

Савельев появился в квартире «покойного» друга ближе к вечеру. В руках опера были зажаты пакет с апельсинами и коробка конфет. Дверь ему открыли не сразу. Сначала Пашка услышал шаги, потом тихий щелчок цепочки, и лишь затем голос Ирины: — Кто там? — Оперуполномоченный Савельев. Взрослые дома есть? Дверь открылась. На лице Ирины было такое недовольное выражение, что Савельев на всякий случай поднял пакет. — Паш! Тебе уже под сорок, а шуточки со школы не изменились. Чего надо? — Я с гуманитарной помощью. — Мы не голодаем. — Это всего лишь апельсины. Они скорей для моральной поддержки. Хотя один был подозрительно мягким. Ирина отступила, пропуская мужчину внутрь. Пашка снял обувь и поймал себя на том, что подсознательно ждёт голос Макса из кухни: «Сава, если ты опять притащил дешёвое пойло, сам пить его будешь». Но голоса не было. В прихожей стояли кроссовки Алисы. Размером уже почти с Пашкины боты. Это почему-то ударило в сердце сильнее, чем знакомая вешалка, где раньше висела кожанка Максима. — Алиса дома? — спросил он. — В комнате. Злая пришла после школы. Потом выходила куда-то и снова закрылась. Телефон из рук не выпускает. — Нормальный подростковый режим. — Паш, не делай вид, что пришёл обсуждать воспитание моей дочери. Савельев внимательно всмотрелся в бывшую Макса. Перед ним стояла женщина, которая плохо спала, мало ела и жила в квартире умершего мужа, потому что дочь отказывалась жить в другом месте. Женщина не выглядела сломленной, но усталой была на все сто процентов. Пашка кашлянул. — Хотел проверить, как вы. — В третий раз за неделю? — Я настойчивый. — Паш… Ты что-то скрываешь? — Я же опер. Это профессиональное. — А я бывшая опера. И на мне ваши отмазки уже не работают! Пашка открыл было рот, потом закрыл и поставил пакет на тумбу в прихожей. — Ир… Женщина вздрогнула от своего имени, потому что Макс постоянно называл её именно так. — Не надо, — тихо попросила она. — Только не начинай говорить, что всё под контролем. В вашей организации такого отродясь не бывает. Вы просто говорите это громче всех остальных. Пашка устало провёл рукой по лицу. — Как всегда… Жалишь в сердце. — Что происходит? — Официально? — Паша. Он посмотрел на дверь комнаты Алисы. — Я пришёл сюда, потому что обещал Ветру… — Пашка вдруг замолчал. Слова сами застряли. Обещал ли он Максу что-то конкретно? Да ничего толком. Они оба тогда у ангара носились как кролики, стреляли, матерились и пытались остаться в живых. Обещаний в таких ситуациях не произносят. Они потом плотно висят на тебе, словно мокрая алкоголичка. — Короче… обещал присматривать за вами обеими. Ирина смотрела на него долго. Потом тихо спросила: — Он… правда погиб? Пашка не отводил взгляд, но это стоило ему титанических усилий. — Я тела не видел. Она побледнела. — Что? — Ира, не цепляйся к словам. Я не видел тела, потому что там были мясная каша, да пепел. Всё… сложно. Есть официальная экспертиза и документы. — Ты сам-то в них веришь? — Я верю в то, что Макс бы всё сделал, чтобы вернуться к Алисе. Ирина прошла на кухню и села на край углового дивана. Пашка поспешил следом, пока не выставили. — Алиса постоянно твердит, что он жив. — Я знаю. — Ты её надоумил? — Нет. — Тогда откуда она взяла весь этот бред? Пашка ответить не мог. В коридоре тихо щёлкнул замок на двери. Алиса зашла на кухню и замерла при виде гостя. Савельев при ярком свете кухонной лампы смог приглядеться к девчонке. Худее, чем на похоронах. И злее. Взгляд Макса на мамином лице и ещё что-то — настороженность, которой раньше у девочки не было. Не подростковая обида, а что-то иное. — Привет, дядь Паша, — сказала Алиса и включила электрический чайник. — Привет, Лисёныш. А я тут… апельсины принёс. — Я не болею. — Это профилактические апельсины. Слышала о таком? Новое слово в медицине. Алиса даже не улыбнулась, и Пашка понял: дело плохо. — Как школа? — Отстой. Ты тоже пришёл убеждать, что мне нужен психолог? Ирина резко подняла голову. — Алиса. — Что? Все же так думают. Пашка присел на стул, чтобы оказаться с подростком на одном уровне. Получилось странно — Алиса уже была почти взрослой, и этот старый приём с детьми выглядел глупо. — Я просто пришёл узнать, как ты. — Супер. Папа чёрт знает где, мама думает, что я псих, в школе ужасно воняет, Мишка обиделся и во дворе… бродит какая-то тварь. День как день. Ирина отмерла первой. — Какая ещё тварь? Алиса прикусила губу. Похоже, лишние сведения вылетели случайно. — Никакая. Паша повысил голос. — Алиса? — Я сказала, никакая. — Ты кого-то видела во дворе? — Может. Не знаю. Тень. — Где? — У гаражей. И сегодня… у школы… — Она замолчала. Пашка ощутил, как холодок пробегает вдоль позвоночника. У школы? Значит, кто-то не просто шатается рядом с домом. — Когда точно? — Сегодня днём. И вчера ночью. Ирина закрыла рот ладонью. — Почему ты молчала? — Потому что ты бы сказала, что у меня глюки. Или отрицание. Или что там ещё любят говорить взрослые, когда им страшно. Пашка стремительно достал телефон. — Я подежурю в вашем дворе этой ночью. — Не надо. — Надо. — Я не маленькая! — А я и не спорю. Маленькие не такие вредные. Алиса вспыхнула. — Дядь Паш! — Лисёныш, это не обсуждается. Я просто заночую в машине. Хочешь — считай, что мне скучно и я решил романтично провести ночь возле вашей мусорки. Ирина вдруг сказала: — Снова полезешь в это один? Пашка повернулся. — Я лучше всех в отделе умею сидеть в машине. — Ты прекрасно понял, о чём я. — Понял. — И всё равно? — Всё равно. Ирина и Павел смотрели друг на друга слишком долго. Алиса заметила? Конечно, заметила. В глазах девочки мелькнуло что-то вроде злого интереса. — Ого, — сказала она. — У нас тут намечается мелодрама? — Иди в свою комнату, — взрослые произнесли команду почти одновременно. Алиса впервые за вечер улыбнулась. — Вот теперь вы точно звучите как команда. Мерзость какая. Она ушла, хлопнув дверью. Ирина устало опустилась на стул. — Прости. — За что? — За неё. За себя. За то, что… — Ир, у тебя погиб муж, дочь видит тени, а я прихожу с апельсинами и харей полного идиота. У всех у нас… сложный вечер. Женщина неожиданно фыркнула. — Харя у тебя всегда такой и была. — Ну вот… Уже лучше. Начинаешь хамить, значит, жива. Ирина пристально разглядывала капитана. В этом взгляде сквозило раздражение, усталость и что-то тёплое, от чего Пашка внезапно почувствовал себя не в своей тарелке. Вроде ничего особенного. Женщина в домашнем халате на кухне, за стеной дочь мёртвого друга злится на мир, а воздух между ним и Иркой вдруг стал плотнее. Дверной звонок спас обоих. — Кто там ещё? Пашка подошёл к двери. В глазке маячили фиолетовые волосы. — Это соседка, — прошептал он. — О господи, — выдохнула Ирина. Пашка открыл. — Добрый вечер, Зинаида Петровна. Вы к кому? — С каких пор ты тут хозяйничаешь, Савельев? — с ходу пошла в атаку соседка и словно таран начала протискиваться внутрь. — Я пришла к девочке. Пашка изумлённо моргнул, отступая. Зинаида Петровна по-хозяйски прошла на кухню и освободила из плена пакета тарелку пирожков, маленький мешочек соли и банку варенья. — Вот. Пирожки с капустой напекла, соль под порог да варенье из чёрной смородины. Девочке есть надо. Худющая стала, одни глазюки наружу. Ирина уставилась на мешочек. — Соль, простите, зачем? — Затем, что я и сказала. — Зинаида Петровна… — Не умничайте, Ирочка. Я вас помню, когда вы ещё к Ветрову бегали с такими глазами, что весь подъезд понимал: будет либо свадьба, или уголовное дело. А соль под порог положите. Хуже не станет. Пашка едва не подавился смешком. — Я смотрю, вы к делу серьёзно подходите. Старуха смерила мужчину взглядом. — А ты этой ночью во дворе башкой крути чаще. Если увидишь что — не геройствуй. У тебя рожа добрая, с такой долго не живут. Ирина побледнела. — Что это ещё значит — «если что увидите»? Зинаида Петровна не ответила. Она повернулась к Алисе и вдруг скомандовала на всю квартиру: — Алиска! Иди живо сюда пирожки есть. Пока горячие. Дверь открылась практически сразу. Алиса, заинтересованная запахом, показалась на кухне. Пирожки пахли так образно и маняще, что девочка на секунду забыла удерживать физиономию кирпичом. — Спасибо, — буркнула она. Зинаида Петровна осматривала подростка слишком уж долго и очень внимательно. Не как простая соседка на подростка, а как человек, ищущий подтверждений. — Что? — не выдержала Алиса. — Глаза у тебя отцовские, — сказала старуха. — Вот только теперь… ещё и чужие немного. Пашка тут же напрягся, а Ирина шагнула поближе к дочери. — Зинаида Петровна, это уже перебор. — Если я не буду перегибать, милочка, в нашем доме все будут жить с открытыми дверями и пустыми головушками. Пенсионерка взяла мешочек соли, вышла в коридор и аккуратно уложила его у входной двери, поближе к косяку. — Не трогайте до утра. — Что ещё за суеверия? — спросила Ирина. — Копеечная соль. Пусть я буду выглядеть старой дурой, но мой бюджет от этого не пострадает. Алиса смотрела на мешочек так, словно чувствовала в нём что-то опасное. Пашка заметил это. Заметил опер и то, как девочка слегка повела носом. — Пахнет… — начала она и осеклась. Зинаида Петровна кивнула, будто услышала именно то, чего ждала. — Вот и жуй пирожки. С капустой. Для груди, говорят, полезно, да и заземляет она хорошо. — Что делает? — Потом поймёшь. Седка ушла так же внезапно, как появилась, и в квартире стало как-то подозрительно тихо. Пашка ещё раз посмотрел на соль у порога, потом на Алису. — Пусть никто этого не трогает, — сказал он. Ирина подняла бровь. — И ты туда же? — Я практичный человек, Ира. Если соль у двери успокаивает Зинаиду Петровну, значит, это защитная магия самого высокого уровня. Алиса от приступа хохота чуть не подавилась пирожком.

***

На следующий день Ярна вывела Ветрова за ограду и заставила снять обувь. — С этого дня ходишь босым, — велела она. — Сила земли через подошву не пройдёт. Максим скинул сапоги, отдающие прежним владельцем, и встал на подмёрзшую за ночь землю. Холод обжёг ступни и направился вверх по костям до самого паха. Ветров заставил себя дышать ровно, как учили когда-то на спецподготовке. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Тело отозвалось мелкой дрожью, но на ногах устояло. — Закрой глаза, — приказала Ярна. — И слушай… не ушами. Слушай ногами, животом и всем тем, что у тебя теперь вместо обычного чутья. Ты должен почувствовать, где проходит поток. Максим закрыл. В темноте под веками картина мира изменилась тотчас же. Уши выцепили шорох ветра в голых ветвях, запах стал ещё более объёмным, и капитан осознал, что чует мышиную норку под корнями в трёх метрах левее, а в пятнадцати метрах правее, под прелой листвой, лежит дохлая птица. Но ответа от холодной земли не было. — Не получается? — спросила Ярна. — Это всё потому, что ты думаешь как человек. Человек будет ждать, что земля ответит словами или образами, а волк ждёт другого. — Чего же? — Тепла. Старушка подошла и приложила руку к его плечу — прямо туда, где пульсировала метка. Ладонь показалась Максиму горячей, почти обжигающей. От этого прикосновения внутри что-то щёлкнуло. Словно фокус концентрации сместился в другую сторону. Ветров перестал вслушиваться и сразу же ощутил: земля под ступнями вовсе не мёртвая. Она холодна, это да, но под холодом что-то текло — медленное, вязкое и пульсирующее в ритме, не совпадавшем с ударами его сердца. Он чувствовал это пальцами ног, потом пятками, потом лодыжками, и вдруг понял, что перестал дрожать. — Поймал, — сказала Ярна, убирая ладонь. — Теперь держи. Не хватайся, не тяни, а просто удерживай этот контакт. Макс стоял так, наверное, минут двадцать. Холод никуда не ушёл, но и врагом быть перестал, став фактурой — как шершавость коры дерева под ладонью. Сила земли никак не влияла на Ветрова, но давала опору. Кости будто становились плотнее, мышцы больше не дрожали от слабости, а дыхание выровнялось само собой. Когда Ярна сказала «хватит», он резко открыл глаза. Мир стал в несколько раз резче, словно кто-то подкрутил регулятор на органах чувств. Он видел каждую хвоинку на ближайшей сосне и слышал, как в овраге, в полукилометре от них, звенит полноводный ручей. — Это минимум, — сказала Ярна. — С такого начинают щенки. Через месяц ты научишься пить силу всерьёз, тогда регенерация пойдёт гораздо быстрее. Пока же… хватит и того, что ты перестал колотиться от холода. Максим обратно натянул сапоги и позволил себе кривую улыбку. — Ярна, — окликнул он старую женщину, когда та уже повернулась к дому. — Спасибо тебе. Старушка не обернулась, а только махнула рукой — небрежно, словно прогнала муху. — Благодарить будешь после, когда выживешь.

***

Пашка сидел в машине во дворе Максима с десяти вечера. Сначала это выглядело даже как-то смешно. Термос с кофе, пачка сигарет, пустеющий двор, гаражи, мусорные баки да редкие прохожие. Наблюдение, каких он имел за плечами с вагон и маленькую тележку. Вот только сегодня объектом была не квартира с барыгами и не любовница подозреваемого, а дом девочки, которая называла его дядей Пашей и смотрела так, словно знала: все взрослые врут поголовно. К полуночи стало холодно. К часу ночи — скучно. К половине второго скука закончилась, когда между поржавевшими гаражами что-то пошевелилось. Пашка стремительно выпрямился. Сердце переключилось в режим военного марша, но наружу Савельев лезть не собирался. Уж он-то знал, чем это может закончиться. Опер включил камеру на телефоне и приблизил. Между гаражами находился тёмный проход. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тень резко проскользнула вдоль стенки и исчезла. — Ну давай, — зашептал Пашка, вращая головой во все стороны. — Покажись же, зараза клыкастая. Но тень больше не показывалась. Зато на восьмом этаже вспыхнул свет, и у окна появилась Алиса, обхватив себя руками. Даже из машины Пашка понял: она смотрит не во двор. — Твою ж мать, — выдохнул он. Он осторожно выбрался из машины, прикрыв дверь как можно тише, и достал пистолет. Во дворе пахло бензином и содержимым мусорных баков. Он был простым человеком с обычным обонянием, но что-то в воздухе всё же почувствовал — тяжесть и чужое внимание. Пашка пошёл к гаражам. Фонарик выхватил стену, старые надписи, пустую бутылку и ржавую арматуру. Следов не было — лишь мокрый асфальт да грязь в клумбах. Он подошёл к боксам, присел и посветил ниже. У, когда-то зелёной, металлической стенки лежал комок земли. Свежей. С пожухлыми травинками. — Откуда ты тут взялся, красавец? — пробормотал опер. Сзади, со стороны подъезда, что-то щёлкнуло. Пашка резко повернулся, снимая пистолет с предохранителя. Никого. На восьмом этаже свет уже не горел. Пашка вернулся к машине минут через десять — злой и замёрзший. Включив зажигание, он достал телефон и написал Лебедеву: «Во дворе Ветровых подозрительное движение. Останусь до утра». Ответ пришёл практически сразу: «Ок. Без геройства». Пашка прочитал сообщение и хмыкнул. — Поздно, Николай Степанович. Мы уже по самые уши увязли в этом дешёвом американском ужастике.

***

Утром Алиса вышла из квартиры раньше матери. Она сказала ей, что хочет пройтись до школы пешком. Ирина попыталась поспорить, но после вчерашнего разговора выглядела слишком уставшей, чтобы выдержать полноценную битву. Машины дяди Паши во дворе уже не было. Из соседнего окна пахло жареным луком, а у клумб из старых покрышек сидел дворовый кот и полировал свои бубенцы. Алиса спустилась с крыльца и остановилась. Что-то было не так. Она не сразу поняла, что. Двор как двор. Гаражи, качели, мусорка, лужи, самодельные клумбы с остатками. Вот только запах от клумбы казался подростку знакомым. Мокрая шерсть, гарь и кровь. Алиса медленно подошла к одной из покрышек и присела. В земле, между двумя засохшими стеблями, отпечаталась босая ступня. Очень чёткая, грязная, длинная, с узкой пяткой и пальцами, которые были слишком длинными для человека. Большой палец уходил в сторону, а у остальных на концах виднелись глубокие вмятины. След «смотрел» на её подъезд. Девочка подняла глаза к гаражам. Из тени между покрашенными стенами пахнуло тем же, а за мусорными баками тихо хрустнула пластиковая бутылка.