Часть 16. Нити прошлого

В главном офисе House of The Hearth царил хаос, сопоставимый по масштабам лишь с безумием в редакции журнала The Fatui. По коридорам разносился приглушенный ропот, грохот переносимых папок и суета подчиненных, но в самом сердце организации — в кабинете Арлекино — воздух, казалось, застыл, превратившись в тяжелый, осязаемый свинец. Сама Арлекино неподвижно сидела в глубоком кожаном кресле. Её лицо, обычно непроницаемое, словно высеченное из безупречного мрамора, сейчас выдавало скрытое напряжение. Она устало потирала переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Перед ней на столе лежала развернутая газета. Она вчитывалась в строчки снова и снова, надеясь, что при очередном прочтении смысл статьи изменится, но буквы лишь сильнее путались в голове. — Черт... — сорвалось с её губ едва слышным, но ледяным шепотом. — В этом нет никакого смысла. Откуда... откуда всё это взялось? — Лини! Линнет! — позвала она, и в этом призыве не было мягкости, лишь стальная команда. Ассистенты появились в дверях почти бесшумно, застыв в ожидании распоряжений. — Мне нужна вся информация об этом человеке, — Арлекино резким жестом указала на газету, где красовалось имя, заставившее их сердца пропустить удар. — Дотторе. Мне нужно всё: его связи, его теневые операции, его прошлое, его текущие проекты. Абсолютно всё, что вы сможете выудить из архивов. Арлекино резко встала, и звук отодвигаемого кресла прозвучал точно выстрел. — Я отправляюсь в офис Experimental Fashion, — бросила она, направляясь к выходу и на ходу надевая перчатки. — Когда я вернусь, на моем столе должен лежать полный отчет. Не дожидаясь ответа, она стремительным шагом вышла из кабинета, оставляя за собой шлейф грядущей бури. Спустя мгновение послышался тяжелый стук её каблуков по мрамору, спускающегося к парковке, где её уже ждал автомобиль.

***

Автомобиль затормозил у входа в здание Experimental Fashion с почти агрессивной точностью. Арлекино вышла из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет ей дверь. Её движения были отточенными, лишенными лишней суеты, но в каждом шаге сквозила тяжесть грядущего столкновения. Офис журнала встретил её ослепляющей, почти болезненной стерильностью. Здесь не было места человеческому теплу или хаосу. Пространство было выстроено по канонам хирургического совершенства: идеально белая плитка на полу, лишенная малейшего изъяна, холодный блеск хромированных поверхностей и симметрия, граничащая с безумием. Сотрудники, одетые в строгие, безликие наряды, двигались по залу подобно отлаженным механизмам — бесшумно, выверенно, с пугающей однообразностью. Казалось, даже воздух здесь был пропущен через фильтры, чтобы очистить его от случайных запахов и молекул жизни. Арлекино подошла к стойке ресепшена. Девушка за ней, чьё лицо напоминало маску из фарфора, мгновенно выпрямилась, ощутив исходящую от гостьи волну ледяного давления. — Предупредите Дотторе, что я здесь, — бросила Арлекино. Голос её был ровным, лишенным всяких эмоций, словно она отдавала распоряжение о заказе кофе, а не шла на встречу с человеком, развязавшим информационную войну. Не дожидаясь ответа и не удостоив сотрудницу даже взглядом, она направилась к лифтам. Стеклянные двери бесшумно разъехались, приглашая её в герметичную капсулу из стали и зеркального стекла.Когда двери сомкнулись, отрезая её от внешнего мира, и лифт начал свое плавное, едва ощутимое движение вверх, внешнее спокойствие Арлекино на мгновение дало трещину — лишь внутри, за плотной стеной её самоконтроля. «Стерильно. До тошноты. Словно операционная, а не медиа-холдинг», — пронеслось в её голове. Она смотрела на свое отражение в зеркальной стене лифта: безупречная осанка, холодный взгляд, ни одна прядь волос не выбилась из идеального порядка. Но внутри всё клокотало. «Дотторе...» — это имя пульсировало в висках в такт движению лифта. «Эта газета — сплошная, наглая ложь. Абсурд, вырванный из контекста и переписанный с целью разрушить всё, что мы строили. Описания Аякса, обвинения в адрес редакции The Fatui... Это не просто сплетни, это искусная, тщательно сконструированная фальшивка. Каждое слово — яд, разлитый в чистой воде». Она едва заметно сжала кулаки. Больше всего её беспокоило не содержание, а способ его подачи. «Но самое пугающее не то, что он лжет. А то, насколько убедительно он это делает. Откуда он взял эти детали? Как ему удалось сплести такую паутину из вымысла, которая выглядит настолько правдоподобно, что люди начинают верить в неё раньше, чем успевают задуматься? Кто подсказал ему эти нити? Был ли это случайный вброс или кто-то из наших же позволил ему коснуться этих тем? Если он способен создавать такие монструозные лжесвидетельства, значит, он нашел способ вскрыть наши бреши, даже если сам заходит в них через черный ход». Она чувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Это не было просто оскорблением — это был вызов её способности контролировать порядок. «Ты играешь с огнем, Дотторе, пытаясь выдать тень за реальность. Ты думаешь, что твоя ложь создаст новый мир? Нет. Она лишь создаст повод для того, чтобы я выжгла всё, к чему ты прикоснулся». Лифт мягко звякнул, оповещая о прибытии на нужный этаж. Арлекино сделала глубокий, едва заметный вдох, возвращая лицу выражение абсолютного, мертвенного спокойствия.Двери разошлись. Она вышла в коридор, и её каблуки вновь ударили по мрамору — четко, ритмично, как отсчет времени до неизбежного взрыва.

***

Двери кабинета Дотторе разошлись перед ней почти бесшумно. Внутри царил полумрак, прорезанный лишь холодным светом ламп, которые выхватывали из темноты рабочие поверхности. Воздух в комнате был тяжелым: смесь дорогого табака, резкого запаха спирта и едва уловимых химических ноток — так пахла лаборатория, шлейф которой упорно тянулся за ним мир высокой моды. Дотторе сидел в глубоком кресле, небрежно закинув ногу на ногу. В его руках была та самая газета, над которой Арлекино провела все утро. Он листал её словно исследовал, изучал чертежи, совершенно не заботясь о том, какой ущерб его слова нанесли репутации чужой организации. Арлекино не стала ждать приглашения. Она прошла в центр комнаты, и её тень, длинная и острая, легла на его стол, разрезая пространство. — Давай сразу к делу, — его голос прозвучал ужасно сухо и четко. — Откуда у тебя сведения о махинациях Чайльда? Как детали его операций оказались в руках журналистов еще до того, как они вообще стали реальностью? Дотторе медленно поднял взгляд. На его губах заиграла едва заметная, почти прозрачная усмешка — предвестник беды. Он не спешил с ответом, позволяя тишине в кабинете стать почти осязаемой. — О, ты сразу переходишь к защите своего подопечного? — он издал короткий, сухой смешок. — Неужели наш грозный «Отец» превратился в заботливую мамочку? Неужели ты так разволновалась, что твой мальчик наконец-то отбился от рук и решил поиграть по своим правилам? Арлекино не дрогнула. Она не позволила яду его слов коснуться своей кожи, но её взгляд стал еще холоднее. — Не нужно игр, Дотторе. Я не отрицаю, что Чайльд мог действовать подобным образом. Но, — она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, — если бы это были реальные факты или утечка, я бы узнала об этом первой. Я контролирую каждый информационный поток, связанный с нашими ключевыми фигурами. То, что ты опубликовал — не случайность. Это искусная постановка. И я хочу знать, кто именно подготовил для тебя эту сцену. Дотторе откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. В его глазах вспыхнул азарт. — Постановка? Какое точное слово, — отозвался он, и в его голосе проскользнули театральные нотки. — Тебе не стоит искать виноватых в том, откуда взялись нити. Важно лишь то, что ткань уже соткана. И скоро тебе не придется беспокоиться ни о чем. Experimental Fashion поглотит The Fatui. Мы станем единым монолитом — медиа-империей, которая будет контролировать не только вкусы, но и саму интерпретацию событий. Он подался вперед, и его лицо оказалось в резком световом пятне. — Это все уже не имеет значения. Старый порядок рушится, уступая место новой власти. — Твоя самоуверенность граничит с безрассудством, — Арлекино скрестила руки на груди, и в её голосе зазвучал металл. — Ты сосредоточен на поглощении и на том, как эффектно будет выглядеть твой логотип на обложках. Но ты хоть на секунду задумался о партнерах? Дотторе замер. Его улыбка на мгновение стала менее уверенной. — О чем ты? — О тех, кто годами выстраивал связи с The Fatui. О поставщиках, о брендах, о политических фигурах, которые ценили эту стабильность, — она чеканила каждое слово. — Как ты думаешь, захотят ли они продолжать сотрудничество с твоим «экспериментальным» безумием? После того, как ты выставил методы журнала в таком неприглядном свете? Она подошла к его столу и накрыла ладонью газету, придавливая её к поверхности. — В погоне за экспансией ты теряешь ориентиры. Ты не строишь империю, ты сжигаешь мосты. Все те контракты и договоренности, которые Чайльд выстраивал по крупицам, державшиеся на взаимном уважении... Ты можешь смело бросать их в топку. После твоего «поглощения» от журнала останется лишь пустая оболочка, с которой никто не захочет иметь дела. Ты рискуешь получить власть над пустыней. — Ты слишком консервативна, Арлекино, — произнес Дотторе. Его голос не сорвался на крик, но стал опасно тихим, приобретая ту вкрадчивую остроту, которая всегда предшествовала опасным экспериментам. Он медленно поднялся, и в этом движении не было суеты — только тяжелое, давящее присутствие. — Ты пытаешься навязать порядок хаосу, который уже не остановить. Мир требует радикальных перемен, он жаждет потрясений. Мой журнал — это не просто инструмент влияния, это хирургический скальпель, которым я буду перекраивать саму реальность. — Это скальпель, которым ты вскрываешь себе вены, — Арлекино не дрогнула. Она развернулась к выходу, сохраняя безупречную осанку. — Ты называешь это радикальностью, я же вижу лишь одержимость собственным эго. Ты так увлечен созерцанием своего величия, что не замечаешь, как всё, что ты строишь, превращается в руины. — Уходи, — коротко бросил он. В этом слове не было истерики, лишь холодное, почти безразличное распоряжение человека, который больше не желает тратить время на объяснения. — Уходи, но когда старый мир окончательно рассыплется, ты сама придешь ко мне. И тогда условия диктовать буду я. Арлекино остановилась в дверях. Она не обернулась, но её силуэт в проеме замер, словно она на мгновение превратилась в каменное изваяние. — Прийти? Нет, Дотторе. Я приду лишь для того, чтобы забрать то, что останется от твоих амбиций, прежде чем они окончательно тебя похоронят. Она вышла, и звук её шагов по коридору быстро затих, оставляя после себя звенящую пустоту. Дотторе остался в кабинете один. Он не метался по комнате и не кричал; он просто стоял, глядя в темноту перед собой. Лишь пальцы, слишком сильно впившиеся в край стола так, что побелели костяшки, выдавали ту ярость, которую он так тщательно скрывал под маской высокомерия.

***

Двери офиса House of The Hearth захлопнулись за спиной Арлекино с тяжелым, сухим стуком. Она не шла — она прорезала пространство, и по тому, как затихали разговоры в холле, было ясно: лучше не попадаться ей на глаза. — Госпожа Арлекино, — Лини возник рядом почти мгновенно. Его привычная маска непоколебимости сползла, обнажив напряжение. — Мы закончили. Линнет подошла со стороны, бесшумно положив на стол толстую папку. В ее глазах не было сочувствия, только холодная готовность к худшему. — Он ведет себя странно, — добавил Лини, понизив голос. — Что-то в его поведение не так, он будто слишком резко сменил род деятельности, будто зациклен на чем-то, чего нет в его нынешнем досье. Мы раскопали это. Арлекино не стала тратить время на благодарности. Она села, резко вскрыла замок и начала листать. Сначала шел стандартный набор: связи, активы, текущие цели. Но чем глубже она заходила, тем сильнее менялся тон документов. Её взгляд зацепился за имя, которое не значилось в официальных реестрах. Зандик. Она начала читать, и внутри начало нарастать странное, липкое чувство дезориентации. Иран. Начальная и средняя школа. Список школ был бесконечным. Десять, пятнадцать, двадцать... Смена учебных заведений происходила слишком часто для обычного переезда. В примечаниях значилось: «социальная несовместимость», «нарушение религиозных норм». Его выплевывали из каждой школы, где он появлялся. Его называли харамщиком, клеймили за наклонности, которые не вписывались в устои страны. Мальчик, который был чужим среди своих с самого детства. Лондон. Старшая школа. Рекомендации учителей больше напоминали протоколы осмотра опасного объекта. «Интеллект за пределами нормы, полная эмоциональная глухота», «Склонность к деструктивному любопытству». Это не было описанием одаренного ребенка. Это было описание человека, который уже тогда перестал чувствовать границы дозволенного. Медицинский университет. Дальше шел кровавый след. Арлекино видела отчеты о дисциплинарных взысканиях: неэтичные эксперименты, нарушение протоколов. А потом — резкий обрыв. Отчислен на 3-м курсе. Причина: проведение нелегальной подпольной операции. Без имен, без дат, просто сухой факт: он перешел черту, за которой медицина превращается в бойню. Затем в документах зияла дыра. Несколько лет полной тишины. Словно Зандик просто перестал существовать. Но когда Арлекино перевернула последнюю страницу, её пальцы замерли. После этой пустоты, после крови и медицинских скандалов, в биографии внезапно возник Нью-Йорк. И совершенно безумный поворот. Человек, который когда-то препарировал реальность в подпольных операционных, вдруг уходит в мир высокой моды. Он берет имя Дотторе и открывает журнал Experimental Fashion. Арлекино смотрела на эти страницы, и мир вокруг неё словно потерял четкость. Она ожидала увидеть монстра, безумного ученого, одержимого властью. Но вместо этого она увидела человека, который прошел через такой ад отчуждения, что решил просто сжечь свою старую личность и построить новую из глянца и эстетики. Он не просто сменил имя. Он перекроил себя, как скальпелем. — Это не просто история успеха, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал чуждо в пустом кабинете. — Это тотальная редизайн личности. Она закрыла папку. В голове пульсировала одна мысль: человек, который так успешно скрыл свое прошлое за обложками модных журналов, был гораздо опаснее, чем она могла себе представить. Потому что ему было нечего терять. Его уже однажды вышвырнули из жизни, и теперь он вернулся, чтобы диктовать свои правила. Арлекино резко отодвинула кресло. Звук ножек по паркету прозвучал как выстрел в гробовой тишине кабинета. Она встала и начала мерить комнату шагами — тяжелыми, размеренными, хищными. Лини и Линнет замерли. Они не смели пошевелиться, превратившись в неподвижные тени в углу комнаты. Они привыкли к её гневу, к её ледяному спокойствию, но сейчас от неё исходила иная энергия — колючая, дезориентированная, почти осязаемая. Это была не ярость, а глубокое, лихорадочное раздумье. Она подошла к панорамному окну, глядя на огни города, но взгляд её был устремлен сквозь стекла, куда-то в бездну. — Медицина... — её голос был тихим, надломленным, словно она пробовала это слово на вкус. — Он изучал структуру жизни. Скелеты, ткани, нервные окончания. Он хотел понимать, как всё устроено изнутри, до самой сути. Она резко развернулась и снова пошла по кругу, заложив руки за спину. — И вдруг — мода. Высокая мода. Глянцевые обложки, эстетика, внешняя оболочка. Это же абсолютная противоположность, — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, только горькая ирония. — Человек, который провел годы, копаясь в крови и плоти, вдруг решает стать богом формы и стиля. Почему? Он решил, что внешняя оболочка важнее содержания? Или он просто захотел научиться перекраивать мир, не прибегая к скальпелю, а используя лишь силу своего влияния? Она остановилась у стола, сжав пальцы на его краю так, что костяшки побелели. — И этот его интерес к Чайльду... Это не просто деловой интерес. Это не просто конкуренция. Это какая-то болезненная, нездоровая одержимость. Он впился в этот журнал, в его поглощение, как паразит. Словно он пытается доказать самому себе, что может контролировать не только биологию, но и культуру. Что он может диктовать, что красиво, а что — нет. Арлекино замолчала. В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется её собственное сердце. Она стояла неподвижно, глядя в пустоту, и в этот момент казалось, что она пытается разгадать сложнейшую, кровавую загадку, написанную чужой рукой. — Что ты на самом деле строишь, Зандик? — едва слышно прошептала она. — Какую конечную цель ты преследуешь, прячась за маской Дотторе? Прошло несколько минут, прежде чем она снова обрела самообладание. Маска «Отца» вернулась на место, холодная и непроницаемая, но в глубине её глаз всё еще тлел огонь недоумения. Она повернулась к ассистентам. Лини и Линнет встретили её взгляд с предельной серьезностью. — Лини. Линнет, — её голос вновь стал командным, сухим. — Забудьте всё, что вы уже знаете. Идите глубже. Мне нужен этот пробел. Найдите хоть какой-то след, хоть обрывок газеты, хоть слух из того периода, когда Зандик исчез и Дотторе появился. Мне нужно знать, где он был, когда перестал быть врачом и стал модельером. Не оставляйте ни одной зацепки. — Мы сделаем это, Госпожа Арлекино, — кивнул Лини, его лицо стало предельно сосредоточенным. — Идите, — бросила она. Когда они бесшумно покинули кабинет, Арлекино на мгновение позволила себе закрыть глаза. Она чувствовала, как внутри неё нарастает странное, тревожное предчувствие. Этот человек был не просто игроком — он был архитектором собственной безумной реальности. Она схватила свой плащ и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Ей нужно было в главный офис The Fatui.

***

Аякс сидел в кожаном кресле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Он слушал Люмин. Она говорила тихо, ее голос дрожал, а взгляд был устремлен в одну точку, словно она заново проживала те кошмары. Она рассказывала о Лондоне, о тяжелых взглядах Зандика, которые преследовали её в коридорах школы, и о том ужасе, который случился в университете. О той ночи, когда тьма едва не поглотила её, если бы брат и друзья не ворвались в ту зловонную тишину подпольной библиотеки. Когда она замолчала, в кабинете повисла тяжелая, вакуумная тишина. А затем он взорвался. — Тварь! — Аякс подскочил с места. Его лицо исказилось от ярости, в глазах вспыхнул опасный, почти первобытный огонь. — Я убью его. Слышишь, Люми? Я не просто уничтожу его репутацию, я вырву ему сердце! Голыми руками! Он начал мерить кабинет шагами, срываясь на крик, его дыхание было тяжелым и рваным. — Он может сколько угодно, вредить мне! Пусть портит тиражи, пусть подставляет мой журнал, пусть строит из себя великого эстета! Мне плевать! Но я не потерплю... я не позволю ему даже дышать в твою сторону после того, что он пытался сделать! — Аякс, пожалуйста, тише... — Люмин протянула к нему дрожащую руку, пытаясь унять его бурю. — Я не могу быть тише! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. — Он монстр, Люми! Хищник, который притворяется человеком! — И, судя по всему, очень удачно притворяется, — раздался холодный, режущий, голос от двери. Аякс замер. Люмин вздрогнула. В дверном проеме, окутанная полумраком коридора, стояла Арлекино. Она вошла в их пространство, забирая собой весь воздух. Её взгляд, пронзительный и тяжелый, моментально оценил хаос в комнате. — Перруэр... — выдохнул Аякс, постепенно остывая, но всё еще тяжело дыша. Он уже привык, что она появляется вот так, без предупреждения. — Что за скандал у вас тут? — Арлекино прошла к столу, не дожидаясь приглашения. Её движения были пугающе спокойными. — Громкие крики в разгар рабочего дня — плохой тон для главного редактора, Аякс. Люмин подняла глаза, в которых застыли слезы. — Перруэр... Аякс, сжав кулаки, обернулся к Арлекино. Его голос всё еще дрожал от сдерживаемой агрессии. — Ты не представляешь, кто Дотторе на самом деле. Он учился в Лондоне вместе с Люмин. Он преследовал её годами. В университете... — он запнулся, его челюсть сжалась. — Он едва не изнасиловал её, Перруэр. Если бы её брат и ребята не пришли вовремя, всё могло закончиться непоправимо. Арлекино не вздрогнула. Она лишь слегка прищурилась, и в этом жесте читалось мрачное удовлетворение человека, который нашел подтверждение своим худшим подозрениям. — Я знаю, — коротко ответила она, присаживаясь на край стола. — Я только что закончила изучать его «истинное» досье. Зандик. Иран. Изгой, которого выплевывало общество за его наклонности. Лондон. Отчисление из медицинского за несостоявшееся «исследование» в подпольных условиях. Она сделала паузу, глядя на Люмин. — Теперь понятно, почему он так одержим твоим журналом, Аякс. И почему он так странно смотрит на мир. Он пытается перекроить реальность под свои стандарты, потому что реальность однажды слишком жестоко отказалась принимать его самого. В кабинете стало невыносимо душно от тяжести этих откровений. Арлекино перевела взгляд на Люмин, и её голос стал еще более жестким, более целеустремленным. — Но есть кое-что еще. В его документах — дыра. Несколько лет абсолютной тишины. Время, когда Зандик перестал существовать, но Дотторе еще не явился на сцену. Люмин, ты когда-нибудь слышала о нем что-то в те годы? Что он делал в этой пустоте? Люмин покачала головой, её лицо побледнело. — Нет... Ни слова. Он просто исчез. Словно стер себя из памяти мира. Арлекино медленно кивнула. Она посмотрела на Аякса, затем на Люмин. В её глазах не было сочувствия, только холодный расчет стратега, столкнувшегося с непредсказуемой переменной. — Значит, мы все в темноте, — резюмировала она. — И эта темнота — его главное оружие. Она жестом указала на кресла. — Садитесь. Нам нужно думать. Если мы не найдем, что он прятал в те годы, мы никогда не поймем, какую игру он ведет на самом деле. И какую цену нам придется заплатить, когда он решит завершить свой «эксперимент». Аякс тяжело опустился в кресло, Люмин села рядом, прижав ладони к лицу. В кабинете The Fatui началась долгая, изматывающая битва умов, где главным противником был призрак человека, который научился превращать свою тьму в искусство. Часы на стене кабинета методично отсчитывали минуты, но вместо ответов они приносили лишь новые вопросы. Свечи догорали, а за панорамными окнами офиса The Fatui небо начало окрашиваться в тяжелые, багрово-розовые тона заката. Свет города становился мягче, но в комнате от этого становилось только неуютнее. Разговор зашел в тупик. Гипотезы разбивались о факты, а факты — о зияющую пустоту в биографии Дотторе. — На сегодня всё, — наконец произнесла Арлекино, поднимаясь. Её голос звучал устало, но в нем не было слабости. — Мы ходим кругами. Если мы продолжим сейчас, мы только сожжем себя. Нам нужна свежая голова. Аякс, чье лицо за часы обсуждения осунулось и побледнело, лишь молча кивнул. Он выглядел как человек, готовый в любой момент сорваться с места и отправиться на охоту, но сейчас его силы были на исходе. — Разъезжаемся, — скомандовала Перруэр. — Завтра мы вернемся к этому. Нам нужно составить план действий, а не просто собирать обрывки прошлого. Дорога домой прошла как в тумане. Люмин почти не видела улиц, погруженная в собственные мысли. Когда она, наконец, открыла дверь своей квартиры, её встретила привычная домашняя тишина, нарушаемая лишь тихим гулом работающей техники. — Люмин? Ты поздно, — Итэр вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Он сразу заметил её состояние — по тому, как она прислонилась к косяку, по тому, как погас свет в её глазах. — Как всё прошло? Есть новости? Люмин прошла в гостиную и бессильно опустилась на диван. Она начала рассказывать. Голос её был монотонным, она выдавала информацию порциями: Арлекино, Аякс, досье, Иран, её ужасы университета... Она выложила всё, что им удалось узнать, не скрывая ни одной детали, чтобы Итэр понимал масштаб угрозы. — ...и завтра мы продолжим, — закончила она, закрыв глаза. — Нам нужно понять его мотивы. Зачем ему это всё? Что он замышляет? В комнате воцарилась тишина. Итэр не спешил отвечать. Он сел напротив, внимательно глядя на сестру. Его взгляд был глубоким и проницательным — он видел не только то, что она говорила, но и то, о чем она молчала. — Люмин, — тихо позвал он. — Ты что-то еще хочешь сказать? Я вижу, как ты держишься. Скажи мне свою догадку. Даже если она... даже если она ужасна. Люмин вздрогнула. Она долго молчала, сжимая пальцы в замок, борясь с ледяным предчувствием, которое росло внутри неё весь вечер. — Я боюсь, Итэр, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я боюсь, что всё это... всё это связано со мной. Итэр замер, не перебивая. — Он всегда был одержим мной, — продолжала она, и слезы всё же обожгли глаза. — Но это не просто старая обида. Посмотри на факты. Он бросил медицину и ушел в моду. А я... я всегда мечтала писать статьи для глянца. Я мечтала о мире эстетики, о журналах. А теперь я работаю в The Fatui. И он... он не просто конкурирует с Аяксом. Он вцепился в этот журнал, как хищник, который нашел свою главную добычу. Он пытается поглотить его. Он пытается поглотить то, что я люблю. Я боюсь, что его путь в мир моды — это не случайный поворот. Это способ подобраться ко мне через мои самые сокровенные мечты. Он превратил мою мечту в поле своего сражения. Она закрыла лицо руками, содрогаясь от рыданий. В её словах звучал ужас человека, который понял, что его жизнь — это лишь часть чужого, тщательно спланированного сценария. Итэр не отшатнулся. Он не стал говорить, что она ошибается, потому что понимал: в мире таких людей, как Зандик, случайности — это роскошь, которую они не могут себе позволить. Вместо этого он подошел к ней и крепко, надежно обнял, притягивая к себе. — Тише, — шептал он, поглаживая её по волосам. — Даже если это так... ты не одна. Ты не одна в этом сценарии. Мы не позволим ему превратить твою жизнь в его эксперимент. Слышишь? Мы будем бороться. Но сейчас... сейчас тебе нужно просто поспать. Его тепло и спокойствие медленно, по капле, начали вытеснять ледяной ужас. Люмин чувствовала, как напряжение уходит из тела, сменяясь тяжелой, изматывающей усталостью.

***

Дотторе вернулся в свое убежище, когда город уже погрузился в вязкую, ночную темноту. Дверь его пентхауса закрылась с едва слышным, высокотехнологичным щелчком, отсекая шум внешнего мира. Здесь не было места жизни. Здесь не было места теплу. Его дом не был жилым пространством — это был монумент стерильности, триумф порядка над хаосом. Пространство было залито холодным, безжизненным светом встроенных в потолок диодов, которые не давали теней, не позволяли уюту затаиться в углах. Пол из полированного белого камня напоминал поверхность операционной; он был настолько чистым, что казался прозрачным, словно под ним скрывалась не земля, а пустота. В воздухе стоял едва уловимый, едкий запах спирта и антисептика — запах, который обычно предвещает начало хирургического вмешательства. Мебель здесь была не предназначена для отдыха; она была геометрически выверенной, угловатой, выполненной из материалов, которые не впитывали тепло человеческого тела. Ни одной лишней детали, ни одной случайной вещи, ни одной пылинки. Это было пространство, созданное не для человека, а для существа, которое презирает биологическую небрежность. Каждый предмет — от тончайших столовых приборов до дизайнерских ламп — выглядел как инструмент, готовый к использованию. Дотторе прошел вглубь, его шаги не издавали звука на этом ледяном полу. Он не снимал пальто, не зажигал мягкий свет. Он шел прямо к единственному объекту, который нарушал эту безупречную, мертвую чистоту. В конце просторной комнаты, на одной из стен, возвышалась массивная, бесконечная доска. Она была гигантской, занимая почти всю высоту и ширину стены, и она была единственным источником хаоса в этом стерильном мире. Но это был хаос лишь на первый взгляд. Это была систематизированный, математически точный эпицентр безумия. Это была алтарь. Доска была забита тысячами фрагментов. Сотни фотографий Люмин, наслоенных друг на друга, создающих пугающий эффект присутствия. Здесь были снимки из её социальных сетей — те, что она сама хотела показать миру: улыбающаяся, в свете солнечных лучей, полная жизни. Но рядом с ними, в жутком контрасте, висели снимки, сделанные из тени. Снимки, сделанные издалека, сквозь объектив длиннофокусного телеобъектива: она идет по улице, она смеется с друзьями, она заходит в здание журнала, она спит в кафе, прислонившись к окну. Каждая фотография была снабжена примечаниями, сделанными мелким, каллиграфическим почерком. Даты, время, погода, направление её взгляда, пульс, который он мог бы измерить, если бы был рядом. Между снимками тянулись тонкие, идеально прямые красные нити, связывающие её маршруты, её привычки, её связи. Это была не просто слежка — это была анатомия её жизни, препарированная до мельчайших деталей. Там были вырезки из газет, упоминания её статей, распечатки её сообщений, графики её эмоциональных состояний. Это была карта её души, которую он выстраивал слой за слоем, шаг за шагом. Но в самом центре этого безумного коллажа, в эпицентре его одержимости, находился другой слой. Там были фотографии, на которых Люмин была не одна. На них она смеялась, она смотрела на него, она была... счастлива. И на каждом из этих снимков был он. Аякс. Лицо Аякса на каждой фотографии было не просто испорчено — оно было уничтожено. Дотторе с особой, почти садистской тщательностью перечеркивал его жирным, агрессивным красным маркером. Красные полосы были глубокими, рваными, они перекрывали глаза, челюсть, улыбку, превращая лицо человека в кровавое месиво из чернил. Эти штрихи не были случайными; они были актами экзекуции, совершаемыми снова и снова, день за днем. Дотторе подошел вплотную к доске. Его отражение в стекле, закрывающем часть снимков, наложилось на лицо Люмин. Он протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев одной из фотографий — той, где она смотрела прямо в камеру, словно видя его сквозь линзу. В этой стерильной, мертвой комнате, среди холодного света и запаха антисептика, он чувствовал себя единственным живым существом. И он знал: его эксперимент близится к кульминации.