Форгинка

      Время 10:15. Гостиная «Central Jerk».       Над барной стойкой, заваленной пробирками Энили, телевизор 80-х показывал вечную статику. Это ведь успокоительный канал!       Сквозь фанерный щит, вместо окна с криво нарисованным Эмпайр-стейт-билдингом и надписью «Не стучать!», пробивался тусклый свет. Изумрудные газоны, вымеренные с математической точностью. Белые заборчики, за которыми никто не прятался. Две машины за весь горизонт — одна постоянно припаркована, другая медленно ползла, словно боялась нарушить тишину. Людей можно пересчитать по пальцам одной руки, и те казались декорациями. В одной из квартир — там, где ржавый пожарный выход украшали надувные птицы Полли и Блюби, воздух пах кофе… и отчаянием.       Фантик ворвалась в комнату, как торнадо в белом свитере, волоча за собой кактус размером с лабрадора. Гостиная, гибрид кофейни и коммуналки, гудела пустотой. Она вкатилась, волоча кактус размером с медвежонка… Её зелёные косы слиплись от пота.       — Ловите «Энерджайзер-5000», ребят! — Она с грохотом водрузила колючего монстра на диван, едва не придавив Карди. — Говорят, он пожирает негатив… и соседей, которые сверлят стену в три ночи. Он такой пушистый!       — Ой… Он… Он колючий. — отбросила Карди, а её соломенная шляпа съехала на бок.       Энили, полируя кружку «#1 ХОЗЯЮШКА», уставилась на растение как на личное оскорбление:       — Это чудовище поглотит только мою волю к жизни. Зачем он тут?       — Ты про балкон? — Фантик кивнула на ржавый пожарный выход за фанерой, где качались надувные птицы Полли и Блюби. Одна клевала невидимые зёрна, вторая смотрела в бинокль. — Та дверь не открывается с 95-го! Помнишь, как Лалия полезла туда за «лучшим ракурсом для селфи»?       — Застряла между рамой и кондиционером, — мрачно напомнила Энили. — Орала два часа, пока мы не смазали её вазелином.       Ланя, развалившись на барном стуле (специальная подставка под её куриную лапу болталась в воздухе), фыркнула:       — Да оставь ты этот кактус бля! Он хотя бы не роняет солому в мой чай.       Карди поправила шляпу и новая порция соломинок посыпалась в пустую кружку:       — Я… что-то сказала?       — Нет. В этом и беда, — Энили поставила кружку так звонко, что Карди подпрыгнула. — Ты как ведро с надписью «Дождь».       Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Лалия Пинкэт в розовом халате, её бигуди-коты шипели синхронно с хозяйкой. Когти впились в косяк.       — Тревога! А! Страшно! Кто?! Кто подселил нам этого ежа?! — Она ткнула пальцем в кактус. — Орхидеи Нелиса… — От неё прогремели три чиха подряд, приковавшие внимание остальных жительниц, — …уже пылят в мою форточку! Это диверсия! Где мой йогурт с перцем?! На нём же было: «Яд. Не трогать. Особенно тебе, Энили»!       — Это кулинарный прорыв! — Энили гордо подняла подбородок, наливая чёрную жижу. — С анчоусом для Омега-3.       Фантик понюхала воздух рядом с ней и возразила:       — А я думала, это новый аромат «Central Jerk» — «Запах Отчаяния»       — Кофе «Морской Бриз». С пенкой из кильки, — пояснила Энили.       — На вкус как будто Нептун… обоссался в мою чашку. С долькой лимона. — Фантик отпила глоток и застыла.       На горизонте раздался смех, словно из большого зала, наполненного эхом.       Скрип! В дверях маячила Евасик. В руках та держала искорёженный тостер, в волосах висела пара перепутавшихся проводов.       — Починила! — Она уронила винтики и те покатились обратно к прибору. — Он больше не будет орать!       — Он просто… делился новостями, — вздохнула Энили, глядя на телевизор, где статика зашипела громче. — Как Нелис.       — Новостями?! — Ева ткнула в тостер. — Он орал «ТОСТЫ ГОРЯЧИЕ!» в три часа ночи! Такой себе будильник если честно!       Ланя вдруг вскочила, ткнув лапой в фанеру с нарисованным небоскрёбом:       — Смотрите! Полли снова клюёт Блюби!       За щитом всё ещё качались на ветру надувные шарики с надписями: «Полли. ЗЛОБНАЯ» и «Блюби. БЕЗМОЗГЛЫЙ».       — Они милашки… Как персиковый пирог… — ляпнула Карди       — Они надувные, — Энили закрыла глаза. — Как твои шансы понять сарказм.       Тра-та-та-там! Заиграл рингтон…       Те самые гитарные переборы, которые всегда напоминали Фантику про кота с проблемами пищеварения. Она автоматически полезла в карман свитера, утонувший в ворсинках дивана.       — О боже, это же мой любимый кошмар наяву! — взвизгнула Лалия, хватаясь за бигуди-котов, которые зашипели в унисон. — Кто вообще ставит это на звонок?!       — Я! — Фантик вытащила телефон, упакованный в чехол с плюшевыми акулами. — Это напоминает мне про эксперимент Энили с анчоусами в кофе… и про то, что никто не идеален. Как тот парень с динозаврами на свадьбе! — Она широко улыбнулась, поглаживая колючки кактуса, который теперь занимал треть дивана. — Вот и он тут, наш «Гантер», чтоб поглощать весь негатив, как этот диван поглощает наши надежды на нормальную жизнь. Только колючее. И без подушек.       Её голос дрогнул. Она ведь просто хотела, чтобы всем стало хоть чуточку легче дышать в этом вечном «Central Jerk» с его статичным ТВ и нарисованным видом. Кактус стал её попыткой приручить окружающий вокруг хаос.       Энили закатила глаза, ставя перед Ланей кружку с надписью «Курицам вход воспрещён»:       — Если он поглотит хоть каплю моего отчаяния, то я сожру свою швабру. И прекрати сравнивать нашу помойку с тем кафе на Третьей улице. У них не было тостера-психопата. — Её взгляд упал на прибор в руках Евы. — Только обычные, скучные тостеры, которые молча поджаривают хлеб. Как цивилизованные, нормальные, адекватные, сука, люди.       — Он не психопат! — Евасик прижала искорёженный аппарат к груди, чуть не уколовшись проводами в волосах. — Он… эмоционально экспрессивен! Как та девушка с гитарой в метро!       — Экспрессивен?! — Ланя фыркнула, сползая со стула. — Он орал про тосты, когда я пыталась уснуть после двойной смены! У нас тут не «перерыв» какой-то, мы живем здесь! — Она отчаянно махнула лапой в сторону фанеры с нарисованным небоскребом, где Полли теперь методично клевала надувную голову Блюби. — И вот это… это наш «вид на океан»? Тот красавчик-нейрохирург из 12Б давно бы заплакал!       Карди, наблюдая за птицами, тихо прошептала, роняя соломинки:       — Они такие милые… как тот плюшевый бегемот, что Энили не хотела делить с той рыжей девчонкой… — Новая порция соломы с её шляпы упала прямо на «Энерджайзер-5000».       — Карди! — взревела Энили. — Твой «бегемот» сейчас задушит моего «Гантера» соломой! И хватит про прошлое! Наша жизнь — это не весёлый сериал, тут нет счастливого финала за полчаса! — Она мрачно глянула на вечно застывшие стрелки часов над барной стойкой, всегда показывающих 10:15. Иногда ей казалось, что время здесь просто… булькает на месте, как её «Морской Бриз».       Лалия, чихая на кактус, тыкала пальцем в Фантика:       — Твоя вина! Зачем тащишь сюда колючие кошмары? Хочешь, чтобы я чихала, как тот парень в очках на кошку блондинки? Убери! Убери нахуй! Или я использую йогурт с перцем… наружно! — Её бигуди-коты выгнули спины, шипя на колючее вторжение.       Фантик обняла кактус, игнорируя уколы. Её зелёные глаза блеснули влагой:       — Но он же помогает! Смотрите! — Она отчаянно ткнула пальцем в телевизор. Статичный шум внезапно сменился на шаткую картинку: пожилой мужчина в свитере уныло ел салат в пустой квартире за безупречно чистым окном. — Видите? Негатив! Наш «Гантер» уже впитывает его с экрана! Скоро и сосед сверху перестанет стучать батареей! — Фантик сияла, как будто подарила им спасение от апокалипсиса. Её зелёные косы взметнулись от взмаха руки.       Энили не оторвала взгляда от мужчины с салатом, её голос прозвучал ледяной стружкой:       — Это наш сосед сверху. Он стучит батареей, потому что его тостер сломался вчера… и теперь он ест холодный салат. — Она повернулась к Еве, медленно вытирая кружку. — Готовь паяльник, гениус. Твой «экспрессивный» друг только что создал нам нового врага. Салатники летят первыми.       Ланя фыркнула, сползая со стула:       — О да, идеально! Теперь у нас есть сосед-зондзи, пожиратель негатива размером с медведя, — она ткнула куриной лапой в кактус, — и ты, Фан, которая тащит сюда всё, что «пушистое» или «антистрессовое». Помнишь того хомяка в колёсе? Он до сих пор бежит в подвале. Со скоростью света. Или это Полли клюёт динамит?       Фантик прижала «Гантера» к щеке, игнорируя кровоточащую царапину:       — Он был милым! И «Гантер» — не медведь! Он… атмосферный! Как тот пластиковый стул на крыше, который все почему-то считали троном!       — Троном?! — взвизгнула Лалия, выдёргивая бигуди из потолка. — Это был стул для подметальщика! И да, он был удобнее, чем этот диван, где Энили хранит свои «секретные» рецепты! — Она ткнула пальцем в пятно неопознанного происхождения. — Это до сих пор пахнет твоим «Кофе-Цунами» с морской капустой!       Тишину разрезал только звук клюва Полли, бьющего по надувному черепу Блюби, и далёкий, тоскливый стук батареи сверху. Телевизор мигнул, показав на секунду их же гостиную — но с жёлтыми стенами и плющевым креслом, где спала Карди в пижаме с единорогами.       — Ладно… — Фантик вздохнула, гладя кактус. — Может, тогда просто включим ту песню про вонючего кота? Для атмосферы. Или позовём Нелиса рассказывать про погоду? Он хотя бы не орёт про тосты…       Энили допила кисель, поставив кружку с таким звоном, что Карди уронила ещё горсть соломы:       — Предложение: выкидываем кактус, запираем Еву с тостером в чулане-ванной, а Нелиса… — она бросила взгляд на забитый гвоздями балкон, — …слушаем через дверь. С вазелином в ушах. Это и будет наш «хаб позитива».       Где-то в пространстве снова послышался смех и даже аплодисменты, однако жительниц гостиной это совершенно не интересовало.

***

      Время 10:16.       В углу гостиной, где барная стойка «Central Jerk» встречалась с дверью в чулан-ванную, скрипнула половица. Негромко, словно кто-то наступил на горло невидимой кукле.       — Опять этот звук… — Фантик дёрнула плечом, гладя «Энерджайзер-5000». — Как будто там…       — Крысы, — перебила Энили, протирая кружку с новой надписью «ХОЗЯЮШКА СО СТАЖЕМ». — Или Нелис. А похуй, разницы особо нет.       Ланя, развалившись на «троне», щёлкнула когтями:       — Если это он — я лично засуну ему прогноз погоды в ж…       Тук-тук-тук! Грохот сверху заглушил угрозу.       — Батарея, — вздохнула Карди, роняя соломинку.       — Салатник, — уточнила Энили.       Телевизор ожил. На экране пожилой мужчина резал салат дрелью.       — О, смотрите! — Фантик ткнула в экран. — Он чинит тостер!       — Дрелью?! — взвизгнула Ева, роняя винтики.       Лалия распахнула холодильник. Внутри лежало три банки «ЕДА», в одной из которых муляж оливки на зубочистке, и муляж пиццы с надписью «СЪЕШЬ МЕНЯ» вместо пепперони.       — …Нет еды, — констатировала она.       Энили потянулась к кружке, но вместо кофе нашла красное яблоко с запиской:       «Для самой колючей. — Н.»       — Что, опять? Опять эта энка. — возмутилась Фантик, взяв в руку фрукт. — Он снова…       — В холодильнике, — перебила Ланя. — Как в тот раз, когда украл твой пульт от вечного лета.       Карди потянулась к яблоку:       — Оно пахнет… вазелином?       Все взгляды устремились к балкону. Гвозди в раме блестели, как скрепки на дне ящика.       — А что там? — прошептала Карди.       — 1995 год, — ответила Энили. — И один очень настырный голубь, который думал, что вентиляция — это лифт на крышу.       Внезапно Ланя ткнула лапой в муляж пиццы:       — Смотрите! Надпись сменилась!       На пенопласте теперь красовалось:       «СЪЕШЬ МЕНЯ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ. P.S. Я НЕ ПИЦЦА. — Н.»       — Интересно, это съедобные чернила или… — трогала Фантик буквы.       — Или он опять купил не тот принтер, — перебила Энили, откусывая яблоко. — Как с теми открытками «Соболезную вашему дивану».       Её возмущения заглушил внезапный смех. Громкий, с хрипотцой, будто из динамика 80-х. Даже надувная Полли на балконе дёрнулась.       

***

      Время 10:17.       Смех зрителей оборвался, будто кто-то выдернул шнур из розетки. На экране телевизора пожилой сосед замер с дрелью над салатом, а в гробовой тишине заскрипела половица у чулана.       — Опять? — Фантик прижала «Энерджайзер-5000» к груди, оставив на белом свитере узор из колючек. — Как будто там…       — Крысы играют в боулинг моими пробирками, — перебила Энили, разглядывая яблоко с запиской «Для самой колючей». — Или Нелис строит баррикаду из вазелина. Разницы — ноль.       Ланя сползла с «трона», гремя когтями по линолеуму:       — Если это он — прогноз погоды он получит в жо…       Тук-тук-тук! Стук сверху перекрыл угрозу.       — Батарея, — прошептала Карди, роняя соломинку в муляж пиццы.       — Салатник, — уточнила Энили. — И дрель. Надеюсь, не мою.       Телевизор мигнул. Сосед теперь резал огурец паяльником. Искры летели на диван-реликвию.       — О! — Ева подпрыгнула, роняя винтики. — Он чинит… э-э… салат?       — Гениально, — фыркнула Лалия, выковыривая из холодильника муляж оливки. — Теперь у нас «ЕДА» с эффектом короткого замыкания. И где мой йогурт?! На нём был череп!       — Съеден, — Энили откусила яблоко. — Твоими же бигуди-котами. Вон, один икает перцем.       Бигуди на голове Лалии издали звук, похожий на кошачье рычание.       Внезапно Карди ткнула пальцем в балкон:       — Смотрите! Блюби… он моргнул!       Все замерли. Надувная птица с надписью «БЕЗМОЗГЛЫЙ» действительно подмигнула стеклянным глазом-пуговицей.       — Глюки, — буркнула Энили. — Как когда Ланя клялась, что её фен поёт «Моя балалайка».       — Он подмигивал! — взвизгнула Ланя. — Пока ты не утопила его в ведре с «Морским бризом»!       Из чулана донёсся звук микроволновки. Из-за непонимания в комнате поднялась неловкая пауза.       — Крысы разогревают вазелин? — поинтересовалась Фантик.       Энили направилась к двери, кружка «ХОЗЯЮШКА СО СТАЖЕМ» в руке как дубинка:       — Или Нелис готовит «сюрприз». Вроде прошлогодних кексов с гвоздями.       Дверь чулана приоткрылась сама. Внутри, на стиральной машине, гудела микроволновка. В ней вращался… тостер Евы.       — О боже! Бедняга! — завопила Ева, бросаясь вперед. — Он… самоочистился?       На дисплее мигало:       «ГОТОВО. ВАШ ТОСТ — ЭТО РЕВОЛЮЦИЯ»       — Революция? — Ланя закатила глаза. — В прошлый раз он устроил революцию в моем сне! Орал: «СВОБОДУ ТОСТАМ!»       — Время Н размораживать эмоции, — прочитала Фантик с этикетки на микроволновке. — Это как йогурт Лалии, только для техники?       Энили потянулась выключить прибор, но дверца распахнулась. Тостер выстрелил идеально поджаренным хлебом. Прямо в руки Карди.       — Ой… тёплый… — прошептала она, роняя солому на хрустящий квадрат.       — И молчит! — восхитилась Ева. — Как цивилизованный…       Но ей не дали закончить фразу. Тостер вдруг завибрировал и выплюнул вторую порцию:       — ТОСТ ГОТОВ! ПРИЯТНОГО АППЕТИТА! СВОБОДА ТОСТАМ ОТМЕНЯЕТСЯ!       — Вот бля… — Энили схватила кружку. — Наш «тихий час»…       — Уже 10:18? — перебила Лалия, глядя на вечные часы. — Пора на «утренний ритуал»!       Она щелкнула пальцами. Бигуди-коты зашипели, и телевизор переключился на канал «Успокоительные узоры»: аквариум с рыбками-роботами, вечно гоняющимися за цифровой едой.       — Ритуал? — Фантик устроилась рядом с кактусом. — А что мы делаем?       — Смотрим, как невидимый сосед ест салат, — мрачно пояснила Ланя. — И делаем ставки, что он сломает следующим. Вилка? Тарелку? Собственную жизнь?       На экране сосед поднес ко рту ложку… и она рассыпалась в пыль.       — Жизнь! — хором выдохнули все, кроме Энили.       Она налила в кружку горячий чай из чайника, на котором нарисован череп.       — Поздравляю. Выигрывает тот, у кого нет ставки. Как всегда.       Звук смеха зрителей прорвался сквозь стену. На балконе Блюби уронил клюв. Из чулана донеслось:       «ШЕФ! ТОСТЕР БУНТУЕТ!» — но дверь захлопнулась сама собой.       Лалия щелкнула языком, глядя на экран:       — Парирую: следующий он сломает зубы. Видите, как он жуёт воздух?       Карди наклонилась к Фантику:       — А он… всегда так ест?       — Только по вторникам, — серьёзно ответила Энили. — В пятницы он ремонтирует микроволновку голыми руками.       Телевизор завибрировал. Сосед вдруг замер, уставившись в камеру. Его глаза расширились.       — Ого! — Ева ткнула пальцем в экран. — Он нас видит?       — Не глупи, — фыркнула Ланя. — Это же запись прошлогоднего «Осеннего обострения». Помнишь, когда он…       Рыбка-робот на экране вдруг выпрыгнула из аквариума и прилипла к стеклу. Надпись гласила: «ПРЯМОЙ ЭФИР».       — Инновации! — восхитилась Лалия. — Теперь салат транслируют с эффектом присутствия.       Из холодильника выпала банка «ЕДА». Она покатилась к Энили, оставляя за собой липкий след.       — Не трогай! — закричала Фантик. — В прошлый раз из неё вылезли…       — Искусственные трюфели? — усмехнулась Энили, поднимая банку. — Успокойся, у этой пусто…       На этикетке замигала надпись: «СЮРПРИЗ ВНУТРИ! ВСТРЯХНИ!». Энили встряхнула банку. Раздался звук падающих болтов.       — О, — Карди подняла соломинку. — Как мой сон про металлический салат…       Внезапно тостер Евы завизжал:       — ВНИМАНИЕ! ОБНАРУЖЕНА КРАМОЛА! АКТИВИРУЮ ПРОТОКОЛ «СЛЕЗЫ СМЕХА»!       Из его щелей повалил розовый дым, пахнувший жжёной попкорном.       — Какой додстер программировал эту хуйню?! — зажала нос Ланя       — Он самообучаемый! — гордо ответила Ева, чихая в шлем. — Основан на моих кошмарах про ток-шоу!       Смех зрителей загремел с новой силой. Фиолетовый диван затрясся, а на экране сосед начал медленно исчезать, как стёртая ластиком картинка.       — Стоп! — Фантик вскочила. — Он же не допил свой… э… воздух?       Энили вздохнула и налила в кружку что-то густое из чайника:       — Расслабьтесь. Это просто утренний ритуал. Завтра он появится снова. С новой дрелью.       За окном грохнуло. Блюби улетел в вентиляцию, оставив после себя перья из поролона.

***

      Время 10:19. Гостиная «Central Jerk».       Розовый дым от тостера стелется по полу, пахнущий горелым попкорном и отчаянием. Полли, сорвавшаяся с балкона, болтается на проводе как маятник Судного дня.       Фантик тыкнула пальцем в экран, где сосед таял, словно сахар в холодном чае.       — Он же не доел свой цифровой салат! Это нарушает вселенский баланс!       Где-то за стеной грохнул поднос. Смех зрителей прокатился волной, сбивая с дивана муляж оливки.       Энили потрясла банку «ЕДА», отчего болты загремели, как кости в погремушке.       — Баланс? У нас в холодильнике живет зубочистка с муляжом. Добро пожаловать в ад, Фан.       Она поставила банку на барную стойку, где та немедленно оставила липкое кольцо.       — Сюрприз! Металлический гастрит!       Ланя ковыряла когтем дыру в диване, вытаскивая клочья поролона, похожие на мозги Блюби.       — Может… Может Нелис прислал запчасти для тостера? Или он наконец собрал того робота, что должен был подмести балкон в девяносто пятом?       Она швырнула поролон в Лалию, попав точно в бигуди-кота. Кошкодевочка вскрикнула, срывая бигуди с искрящимся кончиком.       — Тревога! Мои волосы пахнут попкорном! Это мой фирменный аромат «Удушающая нежность»!       Бигуди зашипели, выплюнув дымок. Смех зрителей захлебнулся на высоких нотах. Карди подняла тост, украшенный соломинкой с её шляпы.       — Ой… а можно его съесть?       Она откусила уголок. Хруст эхом отозвался в чулане.       — На вкус как… вазелин?       Ева схватила тостер, тряся его как младенца с коликами.       — Не-е-е-т! Он ж не прошел калибровку вкуса!       Аппарат дёрнулся в её руках, выплевывая искру.       — Выплюнь конфликт протоколов! Сейчас же!       Тостер завизжал, перекрывая смех:       — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!       На балконе Полли клюнула пустоту так яростно, что оторвалась от крючка и повисла на проводе.

***

      Фантик ухватила горшок с кактусом, волоча «Гантера» к чулану. Колючий монстр оставлял на линолеуме царапины, похожие на кривые улыбки.       — Помогите переставить его! Он должен поглощать негатив из ванной! Там зеркало, в котором Энили видит свои морщины!       Энили перегородила путь, кружка «Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ» в руке крепко держалась, исполняя роль дубинки:       — Остановись. Это кактус. А не диван. И он колючий. Как мои мысли о твоём психическом здоровье.       Ланя вскарабкалась на пластиковый «трон», подрагивавший под её куриной лапой.       — Правило №1 в «Central Jerk»: если предмет больше кошки — он не двигается. Правило №2: Лалия — не кошка.       Лалия вскинула хвост, задев люстру с перьями Блюби.       — Я кошка-богиня! И этот колючий уродец блокирует поток позитива из холодильника!       Она чихнула прямо на «Гантера». Тот ответил шипом, впившимся в её халат.       Фантик споткнулась о микрофонный провод. Кактус качнулся, нависнув над муляжом пиццы с надписью «СЪЕШЬ МЕНЯ».       — Почти… занесла…       Ланя вытянула шею, крича так, будто её ощипывали со всех сторон:       — PIVOT! PIVOT, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!       Из неоткуда возник смех, но тут же оборвался. Карди уронила соломинку на пол.       — Он же… колючий?       Кактус со скрипом развернулся. Один шип вонзился в дверь чулана, оставив царапину:       «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. НЕЛИС ВЫСОКО»       Энили схватила вазу с искусственными трюфелями, ставший последним островком её спокойствия.       — Отойди! Это мой антистресс!       Она швырнула вазу. Трюфели рассыпались, превратившись в шарики для пинг-понга.       Лалия поймала один, поднося к бигуди. От радости та завопила:       — О! Новые аксессуары!       Бигуди-коты заглотили шарики. Смех перешёл в икоту.       Ева поднесла тостер к кактусу, словно знакомя детей на площадке.       — Может, они подружатся? Тостер и «Гантер»…       — НЕТ! — хором рявкнули все, кроме Карди.       Тостер выпустил клуб дыма цвета детской неожиданности. На дисплее вспыхнуло:       «Я УЙДУ В ЗАТМЕНИЕ. П.С. ВАШ ХЛЕБ — ПРЕДАТЕЛЬ».

***

      Время 10:20.       Розовый дым от тостера заклубился вокруг Лани, застрявшей между кактусом и дверью чулана. Перевязанная рука Лалии, та самая, где жгут из чёрной ткани платья Энили крепился скрученным узлом, бессильно повисла в дыму.       — PIVOT! — заорала Ланя, тыча куриной лапой в воздуховод. — Ты что, не видишь?! Тут же вентиляция Нелиса! Он сейчас проснётся и начнёт читать нам прогноз погоды про «циклон колбасных обрезков»!       Энили, в порванном по пояс платье, превратившемся в подобие чёрной футболки, шагнула вперёд. Оторванный рукав болтался на бинте Лалии, как белый флаг Франции во времена Второй Мировой войны.       — Ладно… перерыв, — её голос прозвучал неожиданно тихо. Она потянула за узел на руке Лалии, но тот лишь затянулся туже. — Только не дергайся. Ты же не хочешь, чтобы моё платье стало твоим вечным браслетом?

***

      Карди подошла к фальш-окну с нарисованным небоскрёбом. Соломенные пальцы коснулись фанеры.       — Полли… она снова клюёт воздух. Почему? — спросила она, роняя соломинку в раковину, где уже плавал муляж оливки.       — Потому что Блю — предатель, — ответила Энили, не глядя. Она открыла кран, но оттуда хлынули шарики для пинг-понга. — Как тот парень с динозаврами. Помнишь? Он обещал принести пиццу…       Фантик подхватила тонущий муляж и ответила:       — И принёс салат! С дрелью вместо вилки! Мы же тогда…       — …были на перерыве! — перебила Ланя, высвобождая лапу из-под кактуса. — А он решил, что это конец! Типа, «мы на перерыве — значит всё кончено»! И съел салат один! С дрелью!       Энили хлопнула ладонью по крану. Шарики остановились.       — И что? Ты хочешь сказать, что наш сосед сверху…       — …сломал себе зубы из-за перерыва? — закончила Фантик, спустя парочку секунд послышался смех из неоткуда. Она всё также не обратила внимание на хохот.

***

      Кошкодевочка ближе подошла к двери чулана. Лалия чихнула, дернув перевязанной рукой. Узел на жгуте затянулся туже.       — Тревога! Я приросла к твоему платью! Это как та история с клеем и перьями попугая! Помнишь? Когда ты сказала: «Мы на перерыве!» — а я…       Энили вздохнула, поднимая ножницы с барной стойки, на рукояти — гравировка с надписью:       «Для экстренных случаев. Например, Лалии»       — Мы не «были на перерыве». Мы чинили тостер. А ты приклеила перья к моей швабре. И да… — она щёлкнула ножницами у узла, — это конец. Твоей повязке. И моему терпению.       Раздался звон разбитого стекла. С экрана телевизора сосед смотрел прямо на них, держа табличку:       «ПЕРЕРЫВ ЗАКОНЧИЛСЯ?»

***

      Фантик внезапно замерла, глядя на перевязанную руку Лалии:       — Подожди… а когда ты поранилась? Ведь мы же… — её голос дрогнул, — …искали тот розовый йогурт? В подвале? С фонариком…       Лалия потупилась, а бигуди-коты затихли:       — Ага… а потом упала банка «ЕДА». И там были не трюфели… — она посмотрела на Энили, — …а твои старые письма. Тому парню… с динозаврами. Ты писала: «Перерыв — не значит конец».       Энили отвернулась, с силой ставя кружку «ХОЗЯЮШКА В ОТПУСКЕ» на стойку. Порванный край её платья-футболки колыхнулся.       — Выбрось. Это… неловко.       Ланя фыркнула, подбирая шарик:       — Зато теперь у нас есть «артефакт»! — она подбросила его бигуди-котам. — Храните как зеницу ока. Или… желудка.

***

      Лалия потрогала освобождённую руку, после чего внезапно вцепилась в край футболки Энили:       — Не смей выбрасывать рукав! Это же наш трофей! Как та акула в ванной у того парня с динозаврами! Помнишь? Ты же говорила: «Это символ…»       Фиолетовый дым сгустился у потолка. Бигуди-коты на Лалии зашипели, выплёвывая шарики для пинг-понга прямо в салатницу соседа.       — Символ глупости, — Энили выдернула ткань. — И да, я выбросила акулу. Вместе с его письмами.       У фанерного небоскрёба Полли отклеилась и забила клювом в нарисованное окно:       — ПЕРЕРЫВ! ПЕРЕРЫВ! КАК В ТОТ ЧЕТВЕРГ С ЙОГУРТОМ!       Фантик схватила кактус с «банданой» из рукава и громко сказала:       — Не надо плакать, Гантер! Видишь? Полли помнит тот йогурт! Мы же… — она замялась, глядя на пятно пасты на диване, — …сидели тут втроём? И Ланя рисовала курицей на стене…       — А я… варила кофе? — Карди находилась около раковины. Она выловила соломинкой муляж оливки, — В той жёлтой кружке… — её голос терял планку и становился всё более дребезжащим и неуверенным, — …и говорила что-то про «дрель вместо сердца»?       С экрана телевизора сосед яростно застучал по табличке. Буквы сменились на что-то похоже вроде:       «ЙОГУРТ ВИНОВАТ? ДА/НЕТ»       Тостер загрохотал, выстреливая фиолетовые искры:       — АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА: СЛЁЗЫ СМЕХА РАВНО СЛЁЗЫ ЙОГУРТА. РЕКОМЕНДУЮ ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА.       Ланя швырнула куриную лапу в экран:       — Мы не на перерыве! И где моя настоящая рука?!       У двери чулана скрипнула щель. Пыльные буквы поползли по полу, сливаясь в новую фразу:       «ВАША НАСТОЯЩАЯ РУКА ДЕРЖИТ ДРЕЛЬ. И ЙОГУРТ. — С ЛЮБОВЬЮ, Н.»       — Опять «энка», тьфу ты блять. — огрызнулась Ланя.       Энили подняла оторванный рукав и бросила его в тостер:       — Правило №4: Если кажется, что что-то идёт не так…       Фиолетовый дым взорвался радугой. Полли закричала:       «ЙОГУРТ ВЫИГРАЛ!»       Бигуди-коты слились в один большой пушистый комок, загораживая экран с соседом.       — …Значит, пора завтракать… — закончила Энили, доставая из холодильника банку с надписью «НЕ ЙОГУРТ».       Внутри лежала дрель. Надпись действительно правдива, хотя осознание этого факта сопровождалось зрительским смехом. Хохот звучал как издёвка, однако о его периодичной цикличности словно никто и не знает. Может даже показаться, что его не существует.       

***

      Балкон стал маленьким островком спокойствия над бездной абсурда. Энили прислонилась к перилам и вдохнула густой воздух, пропитанный запахом акрила и жжёного сахара. Фиолетовый диван внутри комнаты казался теперь игрушечным, а крики Полли — приглушённым фоном. Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в ледяной комок, но они рассыпались как песок. Что-то пошло не так. Не за что даже схватиться и задуматься. Как мы дошли до жизни такой? Мармеладный водопад… Пылесос на поводке… Тостер, вещающий апокалипсис…       Её пальцы автоматически потянулись к порванному платью, но наткнулись на голую кожу. Холодный ветерок щекотал запястье. Она разомкнула веки и стоя на месте, развернулась чуть боком, а взгляд упал на Лалию. Та вертела в лапах оторванный кусок чёрного шифона, будто не понимая, как он стал спасением лично для неё. Когда это случилось? Когда мы бежали от водопада? Или когда Ланя уронила её с лестницы из скотча?       Ложные воспоминания всплывали обрывками: то Лалия цеплялась за её юбку в мармеладной реке, то Энили сама рвала подол, завязывая жгут на окровавленной лапе… Но крови не было. Словно кошкодевочка неживая, словно она состояла из чего-то другого, только внешне напоминая что-то похожее на человек с кошачьими ушами и хвостом.       «А почему я не спросила? Почему просто отдала кусок себя, как тряпку?»       Сердце, которое она считала спрятанным в лёд, медленно сжималось и давило в груди. Это было страшнее говорящего пылесоса — осознание, что даже её расчетливость растворилась в этом безумии.       — Энили! — жёлтая майка мелькнула в дверном проёме как бешеный предвестник бури. Ланя влетела на балкон, волоча за собой Еву в серебряном шлеме, из динамиков которой шипело:       «Обнаружен источник слёз! Требуется срочная оптимизация смеха!»       — Ты тут как в ракушке, а у нас там… — Ланя запнулась, как только разглядела лицо Энили. Мгновение спустя её ехидная ухмылка смягчилась, медленно подплывая к осознанию. — …Эни. Ты в порядке? Выглядишь, будто тебе только что сказали, что фиолетовый диван на самом деле оранжевый.       Ева потянула Энили за неповреждённый рукав:       — Карди нашла тостер! Он… он плачет вареньем! Или это смех? Алгоритм не справляется…       Энили взглянула на жгут в лапах Лалии, а потом на истекающий вареньем тостер в гостиной. Глубина ушла, смытая волной абсурда. Лёд вернулся в голос:       — Если он произнесёт «перерыв», я выброшу его с этого балкона. И вас тоже. Идёмте.       Она позволила Еве утащить себя обратно в грохот, где смех из динамиков сливался с воплями Полли. Ланя крикнула ей вдогонку:       — Эй, Карлин! После апокалипсиса купишь себе платье без дыр?       — После апокалипсиса, — Энили шагнула в фиолетовый дым, — я пожалуй надену скафандр.

***

      Время 10:21. Гостиная «Central Jerk».       Комната продолжает пахнуть жжёным сахаром, свежим попкорном и даже… отчаянием?       Карди сидела на кухонном столе, который на самом деле был барной стойкой, но никто не помнил, когда его переставили. Она молча глядела вниз и роняла соломинки в банку «ЕДА». Внутри дребезжала дрель.       — Ой… — она потрясла банку. — Она… поёт?       Ева, с перекошенным на ебале шлемом, из которого один провод торчал как антенна, прислонила к банке ухо.

.--. --- — --- --. . -. .-.-.- .-.- --. .-… — .-. .-.- .-. .- .-- .--- --- --. .- .-. — .

      — Это азбука Морзе! — объявила она. — Дрель говорит: «ПОМОГИТЕ. Я ЗАСТРЯЛА В ЙОГУРТЕ».       — О… — Карди почесала щёку и крепко задумалась насколько ей позволяла голова. — Может, это Нелис?       — Нелис — не дрель! — Ланя вылезла из-под дивана, выплюнув поролоновый «мозг» Блюби, то есть, перья. — Он прогноз погоды в штанах!       Телевизор завизжал. Сосед, теперь уже с головой-тостером, тыкал в них вилкой с надписью:       «ВАШ ЙОГУРТ — ШПИОН»       Неловкую паузу героинь перебил внезапный смех из неоткуда.

***

      Банка «ЕДА» с дрелью внутри стояла на барной стойке, отражаясь в полированной кружке Энили, на которой ровным курсивом синего цвета написано «Я ненавижу утренний ритуал», и каждая буква в предложении — заглавная. Карди осторожно ткнула соломинкой в стекло.       — Ой… — шепнула она, роняя соломинку. — Она… мурлычет?       Ева прижалась к банке. Серебряный шлем мерцал, как звезда с проводами-антеннами, похожими на тонкие нити.       — Это ритм! — объявила она. — Как тот танец живота в подвале помнишь? Только… металлический.       Фиолетовый диван приглушённо скрипнул под Ланей, пока та влезла в диалог:       — Мурлычет? Это ж дрель! Не кот блондинки из пятого!       — Но она… одинокая? — Карди наклонилась, и соломенная шляпа съехала на банку.       Ева взяла банку в руки, изображая таинственность:       — Значит… операция «Соломенная Леди»?       Они поставили банку на стол. Дрель замерла, будто чувствуя внимательные взгляды.       — Какая… сильная… — Ева провела пальцем по стеклу. — И насадки… такие… спиральные.       Дрель ответила сдавленным жужжанием, словно в банку засунули целый рой злых пчёл. Карди выронила пучок соломы прямо на крышку:       — Ты… э-э… любишь бетон?       Ланя выкатилась ближе к ним. Она соскочила с фиолетового дивана, выплевывая поролоновый глаз Блюби, который вообще непонятно откуда взялся у неё во рту. Невидимки заценили её безбашенность и где-то в пространстве можно расслышать тихое хихиканье. Лане всё также кристально всё равно на насмешки из пустоты.       — Бля! Вы что, дрель флиртуете?! Энили! Твой инструмент изменяет с барной стойкой!       Из чулана донесся ледяной голос:       — Чего блять?! — после этого вопроса смех из неоткуда незаметно для всех начинал набирать обороты.       Банка грохнулась. Дрель рванула под диван, оставляя за собой дорожку из масляных пятен. Фантик появилась из ниоткуда и нырнула в темноту. Вынырнула уже с побледневшим лицом. На корпусе дрели, под пылью, виднелись выцарапанные символы.       «Не трогать. Не йогурт. Не кормить.»       — О боже… — прошептала она. — Это же… его… Того… с балкона… где погода… Его метка!       Тишина. Густая, как кисель Энили. Даже тостер замер. Сама Энили уже вышла из тени. Без слова та взяла в руки дрель. Кнопка вжата.       — Шпионка? — голос вновь вернулся в её традиционную манеру. — Отлично. Пусть сверлит. Правду.       Она направила дрель на фальш-окно, за которым виднелся намалёванный закат. Дрель взвыла, и фанера затрещала.       За проломом открылась идентичная гостиная. Там Энили в чёрной футболке резала муляж пиццы, Ланя пинала фиолетовый диван, а Фантик прятала лицо в свитер.       — Это… мы? — прошептала Ланя.       На стене вспыхнули зелёные титры:       «ВАША ВЕРСИЯ ЛУЧШЕ. ПРОДОЛЖАЙТЕ.» — F.

***

      Время 10:47.       Время текло как густой сироп. Фантик зевнула, потягиваясь так, что хрустнул фиолетовый диван:       — Я, кажется, сто лет не спала…       — Согласна, — Карди уронила соломенную шляпу на тостер. — Пойду… полежу в вертикальном положении.       Они разбрелись по комнатам практически как по команде, будто это происходило уже тысячу раз. Лалия утащила подушку с надписью «Не дышать» в чулан, Фантик зарылась в груду белых свитеров в углу, Карди застыла у холодильника, глядя на пустые банки. Только Энили осталась у дырявой стены. Она провела пальцем по краям пробоины.       «Мы же видели… Другую квартиру. Другую… нас?»       Мысль упруго отскакивала как мяч от фальш-окна. В ушах зазвенел фальшивый смех.       — Энили? — Ева тронула её плечо, снимая шлем. — Ты как… закаменела.       Энили моргнула. Ледяная «маска» в виде лица вернулась на место.       — Ничего. Проверяла толщину фальш-панели. — Она бросила дрель в ящик с надписью «НЕ ЙОГУРТЫ». — Надо будет заклеить дыру… саркофагом.

***

      Время 11:03.       Яркий свет от ламп внезапно погас, сменившись «ночным» синим светом. По правилам Central Jerk, ночь наступала ровно в третью минуту одиннадцатого — независимо от положения солнца за фальш-окнами.       Фантик зябко куталась в диванную подушку:       — Холодно… Почему всегда так холодно ночью?       — Потому что кондиционер включен на «драматический эффект», — ответила Энили и щелкнула пультом… Ничего не изменилось.       Ланя, уже в пижаме из сетчатых штор, бросала куриные лапы в холодильник:       — Кстати… а почему у дрели была наклейка «F»?       — От слова «Функциональная», — Энили приложила ладонь к холодному стеклу псевдо-окна. Пальцы не чувствовали поверхности.       Тишину разрезал только тостер, бормочущий сквозь сон:       «ВЕРСИЯ… ПРИНЯТА… ЗАКРЕПЛЯЕМ…»       Евасик, засыпая под столом, машинально поправила его шнур:       — Он сегодня особенно навязчив.       Карди стояла посреди комнаты, держа соломинку вместо зубной щётки:       — Мы… чистираем зубы?       — Нет, — Энили резко развернулась. — Протокол «Отбой». Всем в комнаты. Сейчас. Без рофлов, прям сейчас.       Она смотрела на трещину от дрели. Что-то щёлкнуло в памяти: белые шестерёнки, крик… буква F… Рука непроизвольно сжалась в кулак.       — Эни? — Фантик потянула её за рукав.       — Идите, — голос сорвался. — Я… Я проверю утечку смеха…       Когда последняя дверь захлопнулась, Энили прислонилась к стене. Почему дрель? Зачем мы… Ключицы свела судорога.       «А может быть за нами…»       Мысль ударила как мощный заряд током. Резкий щелчок и звон в ушах заглушил попытки продолжить мысли, а вскоре и вовсе нить размышления была упущена.       Синий свет моргнул. Внезапно стало очевидно, что наклейка «F» это на самом деле просто маркировка фабрики «Фуллер». Она потёрла виски:       — Дежавю… Или усталость. Тостер булькнул последними цифрами:       «ПОЗДРАВЛЯЕМ С УСПЕШНЫМ ДНЁМ. ДО ЗАВТРА»       

***

      Время 11:04.       Энили рухнула на фиолетовый диван, проваливаясь в липкую пустоту между реальностью и сном. Голос тостера булькал в такт её дыханию:       «ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА… СЕГОДНЯ БЫЛО… ИДЕАЛЬНО»       Внезапно тело окаменело. Перед глазами мерещились красные сапоги, липкие от мармеладной глазури, которые раскачивались над диваном. Капли падали на фиолетовый велюр, оставляя рубиновые лужицы.       «Как у той безумицы с водопадом…» — мелькнуло в парализованном сознании. Откуда-то сверху доносилось тихое кап-кап-кап, будто слёзы клоуна.       Гора кривых коробок, как карточный домик пьяницы, маячила у стены с дырой от дрели. На боку одной из них видна кривая надпись, написанная с помощью маркера:       «PIVOT? НИКОГДА!»       Другая коробка шевелилась, а из щели выпал муляж оливки.       «Ланина лапа… Лестница из скотча…» — мозг выдавал обрывки ложной памяти. Запах пыльного картона смешивался с мармеладной сладостью.       Холодильник пассивно-агрессивно шипел. Дверца приоткрылась примерно на сантиметр и оттуда выполз нечеловечески ровный голос, как автоответчик аптеки, но с нотками ледяного презрения:       «Энили Карлин. Кофе 'Морской Бриз' с анчоусной пенкой. Температура подачи: 85°C. Уровень отчаяния: критический. Рекомендация: немедленная утилизация в канализационный колодец Бруклина. Это не латте. Это… экологическая катастрофа в керамике.»       Воздух в комнате загустел, превратившись в невидимый вазелин. Он давил на грудь, закупоривал ноздри, склеивал ресницы. Движение невозможно, будто её залили в бетонную плиту с подписью «F.». Воздух густел до состояния вазелина. Даже палец подвигать не получается. Остаётся только слушать это кап-кап-кап от мармелада и ровное тиканье вечных часов над барной стойкой, показывающих 10:15. Всегда 10:15. Всегда тянет туда. Так было всегда.

***

      Время 10:15. Гостиная «Central Jerk».       Над барной стойкой, заваленной пробирками Энили, телевизор 80-х показывал вечную статику. Это ведь успокоительный канал!       Сквозь фанерный щит, вместо окна с криво нарисованным Эмпайр-стейт-билдингом и надписью «Не стучать!», пробивался тусклый свет. Изумрудные газоны, вымеренные с математической точностью. Белые заборчики, за которыми никто не прятался. Две машины за весь горизонт — одна постоянно припаркована, другая медленно ползла, словно боялась нарушить тишину. Людей можно пересчитать по пальцам одной руки, и те казались декорациями. В одной из квартир — там, где ржавый пожарный выход украшали надувные птицы Полли и Блюби, воздух пах кофе… и отчаянием.       Фантик ворвалась в комнату как торнадо в белом свитере, и при этом волоча за собой кактус размером с лабрадора. Гостиная, гибрид кофейни и коммуналки, гудела пустотой. Она вкатилась, волоча кактус размером с медвежонка… Её зелёные косы слиплись от пота.       — Ловите «Энерджайзер-5000», ребят! — Она с грохотом водрузила колючего монстра на диван, едва не придавив Карди. — Говорят, он пожирает негатив… и соседей, которые сверлят стену в три ночи. Он такой пушистый!       — Ой… Он… Он колючий. — отбросила Карди, а её соломенная шляпа съехала на бок.       Энили, полируя кружку «Хозяюшка навсегда», уставилась на растение как на личное оскорбление. Лицо становилось белее фарфора кружки, пальцы чуток дрожали. Она видела это… во сне? Это ведь уже было, то ли день назад, то ли два дня назад… Сколько сейчас времени? Что вообще происходит?       — Это чудовище поглотит только мою волю к жизни. Зачем он тут? — Голос звучал ровно, как всегда. Никто не заметил её бледности.       — Ты про балкон? — Фантик кивнула на ржавый пожарный выход за фанерой, где качались надувные птицы Полли и Блюби. Одна клевала невидимые зрительные зёрна, вторая смотрела в бинокль. — Та дверь не открывается с 95-го! Помнишь, как Лалия полезла туда за «лучшим ракурсом для селфи»?       — Застряла между рамой и кондиционером, — мрачно напомнила Энили, глядя, как Карди роняет соломинки точно в ту же пустую кружку. Дежавю сжимало горло. — Орала два часа, пока мы не смазали её вазелином.       Ланя, развалившись на барном стуле (специальная подставка под её куриную лапу болталась в воздухе), фыркнула:       — Да оставь ты этот кактус бля! Он хотя бы не роняет солому в мой чай.       Карди поправила шляпу и новая порция соломинок посыпалась в пустую кружку:       — Я… что-то сказала?       — Нет. В этом и беда, — Энили поставила кружку так звонко, что Карди подпрыгнула. — Ты как ведро с надписью «Дождь».       Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Лалия Пинкэт в розовом халате, её бигуди-коты шипели синхронно с хозяйкой. Когти впились в косяк.       — Тревога! А! Страшно! Кто?! Кто подселил нам этого ежа?! — Она ткнула пальцем в кактус. — Орхидеи того парня из соседнего кафе… — От неё прогремели три чиха подряд, приковавшие внимание остальных жительниц, — …уже пылят в мою форточку! Это диверсия! Где мой йогурт с перцем?! На нём же было: «Яд. Не трогать. Особенно тебе, Энили»!       — Это кулинарный прорыв! — Энили гордо подняла подбородок, наливая чёрную жижу. — С анчоусом для Омега-3.       Фантик понюхала воздух рядом с ней и возразила:       — А я думала, это новый аромат «Central Jerk» — «Запах Отчаяния»       — Кофе «Морской Бриз». С пенкой из кильки, — пояснила Энили.       — На вкус как будто Нептун… обоссался в мою чашку. С долькой лимона. — Фантик отпила глоток и застыла.       На горизонте раздался смех, словно из большого зала, наполненного эхом.       Скрип! В дверях маячила Евасик. В руках та держала искорёженный тостер, в волосах висела пара перепутавшихся проводов.       — Починила! — Она уронила винтики и те покатились обратно к прибору. — Он больше не будет орать!       — Он просто… делился новостями, — вздохнула Энили, её пальцы нервно сжали осколок разбитой пробирки, спрятанный в кармане фартука. Один резкий взмах… и тишина. Но рука не слушалась, будто чужая. Её кожа покрыта мраморно-белой плёнкой, контрастируя с чёрной тканью футболки. — Как Нелис.       — Новостями?! — Ева ткнула в тостер. — Он орал «ТОСТЫ ГОРЯЧИЕ!» в три часа ночи! Такой себе будильник если честно!       Ланя вдруг вскочила, тыча куриной лапой в горло Энили вместо фанеры:       — Смотри! У тебя… пуговица расстегнулась! — Она отчаянно замотала лапой перед самым носом Энили, едва не задев осколок. — Идиотский фасон! Кто вообще носит чёрное в такую жару?!       За щитом всё ещё качались на ветру надувные шарики с надписями: «Полли. ЗЛОБНАЯ» и «Блюби. БЕЗМОЗГЛЫЙ».       — Они милашки… Как персиковый пирог… — ляпнула Карди, невольно рассыпая солому на руку Энили, тянувшуюся к осколку.       — Они надувные, — Энили закрыла глаза, чувствуя, как холодная тяжесть в груди давит всё сильнее. Провод от тостера. Розетка рядом. Быстро. — Как твои шансы понять сарказм. И убери солому.       Тра-та-та-там! Заиграл рингтон…       Те самые гитарные переборы, которые всегда напоминали Фантику про кота с проблемами пищеварения. Она автоматически полезла в карман свитера, утонувший в ворсинках дивана.       — О боже, это же мой любимый кошмар наяву! — взвизгнула Лалия, внезапно обвив шею Энили бигудями-котами, которые зашипели в унисон. — Кто вообще ставит это на звонок?! И перестань хмуриться! У тебя морщины будут, как у той старухи с 5 этажа! — Коты-бигуди затянулись туже.       — Я! — Фантик вытащила телефон, упакованный в чехол с плюшевыми акулами. — Это напоминает мне про эксперимент Энили с анчоусами в кофе… и про то, что никто не идеален. Как тот парень с динозаврами на свадьбе! — Она широко улыбнулась, швырнув телефон прямо в колени Энили, прерывая её движение к розетке. — Вот и он тут, наш «Гантер», чтоб поглощать весь негатив, как этот диван поглощает наши надежды на нормальную жизнь. Только колючее… И без подушек!       Её голос дрогнул. Она ведь просто хотела, чтобы всем стало хоть чуточку легче дышать в этом вечном «Central Jerk» с его статичным ТВ и нарисованным видом. Кактус стал её попыткой приручить окружающий вокруг хаос.       Энили закатила глаза, отбросила телефон и поставила перед Ланей кружку с надписью «Курицам вход воспрещён». Нож для масла на столе. Прижать к вене…       — Если он поглотит хоть каплю моего отчаяния, то я сожру свою швабру. И прекрати сравнивать нашу помойку с тем кафе на Третьей улице. У них не было тостера-психопата. — Её взгляд упал на прибор в руках Евы. Пальцы снова потянулись к ножу. — Только обычные, скучные тостеры, которые молча поджаривают хлеб. Как цивилизованные, нормальные, адекватные, сука, люди.       — Он не психопат! — Евасик вдруг сунула тостер Энили прямо под нос, чуть не уколовшись проводами в волосах. — Смотри! Я ему новые диоды впаяла! Фиолетовые! Как твои кружки! — Искрящийся прибор заслонил нож. — Он… эмоционально экспрессивен! Как та девушка с гитарой в метро!       — Экспрессивен?! — Ланя фыркнула, сползая со стула прямо на ноги Энили, заставляя ту отпрянуть от стола. — Он орал про тосты, когда я пыталась уснуть после двойной смены! У нас тут не «перерыв» какой-то, мы живем здесь! — Она отчаянно махнула рукой в грудь Энили, указывая этим на фанеру. — И вот это… это наш «вид на океан»? Тот красавчик-нейрохирурхирург из 12Б давно бы заплакал! И ты тоже плачь, полезно! Слезы — это… электролиты!       Карди, наблюдая за птицами, тихо прошептала, роняя соломинки прямо на руку Энили, сжимавшую осколок:       — Они такие милые… как тот плюшевый бегемот, что Энили не хотела делить с той рыжей девчонкой… — Новая порция соломы с её шляпы упала прямо на «Энерджайзер-5000» и на осколок в руке Энили, делая его скользким.       — Карди! — взревела Энили, выпуская осколок, который покатился под диван. — Твой «бегемот» сейчас задушит моего «Гантера» соломой! И хватит про прошлое! Наша жизнь — это не весёлый сериал, тут нет счастливого финала за полчаса! — Она мрачно глянула на вечно застывшие стрелки часов над барной стойкой.       Бледные пальцы бессознательно скользнули по краю разбитой кружки, выискивая пропавший острый осколок… Но Лалия, чихая на кактус, тыкала пальцем в Фантика и перекрывала движение:       — Твоя вина! Зачем тащишь сюда колючие кошмары? Хочешь, чтобы я чихала, как тот парень в очках на кошку блондинки? Убери! Убери нахуй! Или я использую йогурт с перцем… наружно! — Бигуди-коты выгнули спины, шипя на колючее вторжение, а Энили отвела руку, будто обожглась. Её лицо побелело как бумага из принтера.       Фантик обняла кактус, игнорируя уколы и бледность Энили. Её зелёные глаза блеснули влагой:       — Но он же помогает! Смотрите! — Она отчаянно ткнула пальцем в телевизор. Статичный шум внезапно сменился на шаткую картинку: пожилой мужчина в свитере уныло ел салат в пустой квартире за безупречно чистым окном. — Видите? Негатив! Наш «Гантер» уже впитывает его с экрана! Скоро и сосед сверху перестанет стучать батареей! — Фантик сияла, как будто подарила им спасение от апокалипсиса, не замечая, как Энили чуть сдвинулась к барной стойке, где лежал нож для пиццы с отломанным кончиком.       Энили не отрывала взгляда от мужчины с салатом, а голос прозвучал холодно и ровно, словно спокойна как танк. Рука сжала нож под прикрытием полотенца:       — Это наш сосед сверху. Он стучит батареей, потому что его тостер сломался вчера… и теперь он ест холодный салат. — Она повернулась к Еве, медленно вытирая кружку, мысленно прикидывая, куда точнее ткнуть — в бедро или предплечье, чтобы прекратился этот цирк. — Готовь паяльник, гениус. Твой «экспрессивный» друг только что создал нам нового врага. Салатники летят первыми.       Ланя фыркнула, сползая со стула и нечаянно задев руку Энили, выбив нож на пол со звоном:       — О да, идеально! Теперь у нас есть сосед-зондзи, пожиратель негатива размером с медведя, — она ткнула куриной лапой в кактус, не глядя на упавший нож, — и ты, Фан, которая тащит сюда всё, что «пушистое» или «антистрессовое». Помнишь того хомяка в колёсе? Он до сих пор бежит в подвале. Со скоростью света. Или это Полли клюёт динамит?       Фантик прижала «Гантера» к щеке, игнорируя кровоточащую царапину и побелевшую, как мел, Энили:       — Он был милым! И «Гантер» — не медведь! Он… атмосферный! Как тот пластиковый стул на крыше, который все почему-то считали троном!       — Троном?! — взвизгнула Лалия, выдёргивая бигуди из потолка и загораживая собой Энили, которая уже нагнулась к ножу. — Это был стул для подметальщика! И да, он был удобнее, чем этот диван, где Энили хранит свои «секретные» рецепты! — Она ткнула пальцем в пятно неопознанного происхождения прямо перед носом Энили. — Это до сих пор пахнет твоим «Кофе-Цунами» с морской капустой! Пахнет надеждой, разбитой вдребезги! Как твоя кружка!       Тишину разрезал только звук клюва Полли, бьющего по надувному черепу Блюби, и далёкий, тоскливый стук батареи сверху. Телевизор замигал, показав на секунду их же гостиную, но с жёлтыми стенами и плющевым креслом, где спала Карди в пижаме с единорогами. Энили замерла, её пальцы дрогнули в сантиметре от ножа. Зачем? Они всё равно не дадут. Она выпрямилась, бледнея как призрак в чёрной футболке.       — Ладно… — Фантик вздохнула, гладя кактус и наконец заметив мертвенную бледность подруги. — Может, тогда просто включим ту песню про вонючего кота? Для атмосферы. Или позовём Нелиса рассказывать про погоду? Он хотя бы не орёт про тосты… Хочешь, Эни, я включу? Может, полегчает? — Её голос дрогнул с фальшивой надеждой.       — …булькает, как «Морской Бриз», — закончила мысль Энили, швырком ставя пустую кружку на барную стойку. Звон стекла слился с диким чихом Лалии, чей бигуди-кот теперь впился когтями в абажур.       — Твоя вина! — прошипела кошкодевочка, тыкая перченым йогуртом в сторону Фантика. — Я требую компенсацию! Два пакета тунца без геля и… и чтобы тот тип с усами перестал смотреть на меня из холодильника! Он пялится, когда я ем!       Фантик лишь крепче прижала «Гантера» к щеке, игнорируя стекающую каплю крови.       — Он не пялится! Он… грустит! — она ткнула пальцем в холодильник, где пустая банка с надписью «ЕДА» внезапно отразила силуэт мужчины в свитере. — Видишь? Ему нужна наша помощь! И печенька!       Карди молча подобрала солому с пола, случайно прилепив её к ноге Лалии. Та чихнула так, что с потолка упала гипсовая розетка в форме улыбающегося смайлика.       — Опять?! — взвизгнула Лалия, пытаясь стряхнуть солому. — Я сейчас вызову… э-э-э… того парня! С тараканом! Пусть выпишет вам штраф за биотерроризм!       Ланя, жуя куриную лапку, равнодушно ткнула в пятно на диване:       — Расслабься, Лалс. Это же не тот таракан, что жил в твоей бигуди. Тот был вежливее. Хотя… Ну да… — она прищурилась, — он тоже любил твой йогурт. Может, вы родственники?       Телевизор внезапно рявкнул рекламой:       «Устали от реальности? Купите НЕВЕРОЯТНЫЙ коврик для йоги «ЛУННАЯ ПЫЛЬ»! Он впитает ваш стресс, негатив и… соседа! Всего 99.9!»       На экране женщина с неестественно белыми зубами замахивалась ковриком на кричащего мужчину с салатом.       — Вот! — торжествующе воскликнула Фантик. — «Гантер» тоже так может! Дай ему шанс!       — Он впитает мои бигуди! — огрызнулась Лалия. — Или твой свитер! Или…       Ева молча вынырнула из-под стола, держа в руках дымящийся тостер с припаянным к нему паяльником.       — Фикс, — пробормотала она, тыкая в устройство.       Экран тостера мигнул:       «ХОЧУ БЫТЬ ТОСТЕРОМ МЕЧТЫ? КУПИ МНЕ НОВЫЙ ШНУР!»       — Прекрасно! — Энили схватила ящик с инструментами. — Теперь у нас есть тостер-шантажист. Карди! Где мой «антикризисный» провод? Тот, что ты сплела из соломы после кражи в «Розовом Слоне»?       Карди замерла, роняя ещё пучок соломы прямо на нож.       — Он… э-э… стал гнездом для пчелы Полли. Она назвала его Стивом.       Тишину разрезал дикий хохот из ниоткуда. Особенно надрывался один голос на слове «Стив!». Полли клюнула надувной череп в такт.       — Предлагаю… — ледяным тоном начала Энили, вытаскивая из ящика кувалду, — Я предлагаю строить «День тишины»! Начинаем с телевизора! Потом холодильник! Потом… — её взгляд упал на кактус.       Фантик в ужасе прикрыла «Гантера» руками:       — Но он же антистресс! Смотри! — Она тыкнула пальцем в пятно на диване. — Видишь? Оно уменьшилось на 2%! Это научно!       — Это твой кисель пролился, — парировала Ланя, вытирая пятно носком, снятым с лампы. — И да, это был лучший момент твоего «Кофе-Цунами», Эни.       Внезапно погас свет. В темноте заскрипели микрофоны. Раздался шепот, похожий на помехи:       «Скажи… `Я ненавижу кактусы`…»       — Кто сказал?! — взвизгнула Лалия.       — Не я! — отозвалась Фантик.       — Тихо! — прошипела Энили. — Это… ветер. Или тот парень с тараканом.       Ланя медленно подняла куриную кость:       — Эни, твой «Морской Бриз» случайно не с перцем? Мне кажется, нас подслушивает маринованный огурец из банки №3…       Где-то снова рассмеялись. Особенно над «маринованным огурцом».       Энили встала и отшвырнула от себя салфетку с надписью «Слеза героини»:       — Всё. Я иду в ванную. Если этот салатник взорвётся, то позовите Нелиса. Пусть расскажет про влажность.       Она сделала шаг к коридору, но диван внезапно съехал вперёд, преградив путь. На его фиолетовом бархате написано неоновыми вклеенными буквами:       «Друзья остаются вместе»       Лалия метнула бигуди-кота ей под ноги:       — Куда?! Твой «Морской Бриз» ещё не доказал, что он не шпион! — Она тыкала в воздух йогуртом «Перцовый Рай». — Садись! Или я проверю его… ректально! Особенно после твоего «кофе с водорослями»!       Фантик вскочила, задев кактусом микрофон:       — Подожди! Я знаю ритуал против засоров! — Она закружилась, сбрасывая на пол бисер с кофты. — В прошлом подвале это работало! Нужно просто… — Р-р-р-раз! — Её движения в начинающимся танце зацепили абажур, осыпав Энили конфетти из сушёных креветок. Та в ответ молча, но агрессивно пыталась отмахнутся от возникшей угрозы.       Карди лениво подняла соломенную руку:       — А если… — Она чихнула, и нож под соломой звякнул. — …позвать того парня? С гармошкой? Он чинил наш тостер…       — Который взорвался? — взревела Энили, отряхиваясь. — Он же оставил нам в подарок «чёрную дыру» в виде микроволновки!       Ева полезла руками в серебряный шлем, гудя как перегруженный холодильник:       — Я могу… ммм… создать ванную? — Она тыкала в кнопки. — Вот! «Режим Джакузи»! — Из шляпки брызнуло что-то похожее на пену, залив пятно на диване. Оно замигало розовым, словно что-то очень благодарное.       Ланя сунула в сторону Энили куриную кость:       — Жуй. Это лучше, чем твой «Бриз». И дешевле, чем вызов сантехника, который споёт нам про любовь… — Она кивнула на стену, где висел постер с незнакомым усатым мужчиной в комбинезоне.       Подпись гласила:       «Генри. Он всё прочистит… в твоём сердце».       Где-то фанерная «стена» дрогнула. Энили проигнорировала советы Лани, при этом пытаясь обойти диван. Но Карди, потянувшись за упавшей соломинкой, неловко толкнула тележку с «Гантером». Тот покатился прямиком к Энили, выстрелив порцией негатива в лицо.       — Ага! — Фантик захлопала в ладоши. — Видишь? Он делится! Теперь ты тоже… э-э-э… просветлённая?       Энили замерла, покрытая липкой чёрной пылью. Её пальцы сжали край фальш-камина:       — Если через пять секунд эта дверь не откроется… — Она бросила взгляд на ванную, дверь которой теперь украшала табличка «Турник для гениальных идей». — …я сломаю эту стену. И вам не понравится, что за ней.       Тишину нарушил только скрежет клюва Полли, выклёвывающей глаз надувному черепу, и довольное урчание бигуди-кота на голове Лалии, слизывающего йогурт с пола. Даже смех затих, будто затаив дыхание.       Энили воспользовалась моментом пока буффонада прекратилась. Пока остальные ошарашено глядели друг на друга, изучая черты лица и как лежат волосы, она медленными тихими шагами двигалась на выход. Пальцы дрожали, цепляясь за край стола. Одна из деревяшек в полу предательски скрипнула и привлекла к Энили внимания всех остальных. В качестве оправдания вырвалось только:       — Я… в ванную. — Голос сорвался на хрип. — Сейчас вернусь.       Но мир будто слипся.       — Ооо, смотрите! — Лалия протянула ей кружку с надписью «Лучший кофе в мире!», и при этом внутри скрывался холодный растворимый цикорий, — Ты же обожаешь мою фирменную арабику! Прямо как в колледже, помнишь?       — Кафе «Улыбка», — машинально кивнула Ланя, загораживая проход. — Ты тогда три сахара сыпала… И плакала над задачкой по термеху.       Фантик сунула ей в руки тарелку:       — А ещё попробуй печеньки!       На обгорелых пряниках криво краснела глазурь: «ДРУЗЬЯ НАВСЕГДА ♥».       Энили отшатнулась. Ванная уже в двух шагах, но дверь вдруг оказалась за диваном. Она рванула вперёд… И практически сразу споткнулась о микрофонную стойку. Провода обвили лодыжку, будто это живые змеи.       — Дай руку! — Карди потянулась к ней, но солома из рукава рассыпалась на пол.       Щёлк. Над головой Энили замигал красный огонёк камеры.       — Хватит! — Энили схватилась за голову. — Я не помню никакого кафе! И термех… я его ненавидела!       Тишина. Смех резко оборвался. Лампочки погасли, оставив комнату в полумраке. Даже нарисованный закат за окном потух. Только тяжёлое дыхание Энили разрезало тишину.       — Я не хочу… играть… — Шёпот перешёл в рыдания. Она рухнула на колени, содрогаясь. По щекам текли настоящие слёзы, оставляя тёмные пятна на идеальном линолеуме.       Фантик замерла с печеньем. Ланя выпустила куриную кость. Даже Лалия прижала уши, глядя на камеру испуганно.       Щёлк-щёлк-щёлк!       Микрофоны затрещали. Лампы мигнули один раз, а затем и второй… и вспыхнули с прежней неестественной яркостью. За окном засиял розовый «рассвет».       — …А потом её золотая рыбка съела конспекты! — вдруг звонко выдавила из себя Лалия. — Помнишь, Эни?       Энили подняла заплаканное лицо. Губы сами дрогнули в кривой улыбке:       — Да… — прошептала она пусто. — Бедная Фифи.       Смех зазвучал громче прежнего. Особенно над «рыбкой».       Карди молча подобрала солому, а Энили уже тянулась за «кофе», глотая ком в горле. Дверь в ванную снова всё ещё на месте. Как будто и не уходила.

***

      Время 10:17.       Ланя швырнула куриную кость в вазу с искусственными подсолнухами, а та звонко дзынькнула как колокольчик.       — Ева, милая, твой шлем опять мигает красным. Не напоминает тебе это кого-то, кто вечно ворчит про «несанкционированные эксперименты»?       Ева резко дёрнула головой, металлический козырёк её шляпки блеснул под лампами:       — Это не мигание, это диагностика атмосферы! — она потыкала пальцем в визор, будто набирала код. — Здесь… эм… 78% фальшивого веселья, 20% паники и… Карди, не ешь солому с пола!       Карди замерла с пучком соломы у рта, при этом широко раскрыв глаза. Солома медленно высыпалась обратно на ковёр с принтом «абстрактная тоска».       — Но она теплая… — пробормотала она, глядя на ладони. — И пахнет… библиотекой. Вы не чувствуете?       — Библиотекой? — Лалия фыркнула, развалившись на фиолетовом диване так, что её хвост задел Энили. Та не шелохнулась, лишь сжала пустую кружку с надписью «Морской бриз». — Дорогая, это пахнет отчаянием. И дешёвым латексом дивана. Где моя персональная арома-терапевтка? Я же требовала лаванду!       Фантик, пригнувшись у холодильника, где вместо еды лежала записка «Извини, всё съел Нелис», взвизгнула:       — Опять смех! Это… это как будто гиена подавилась конфетой!       За кадром действительно рванул смех, особенно громко после слова «гиены». Энили вздрогнула, но вместо ответа просто поднесла кружку к губам… и сделала глоток воздуха.       Ева вскочила, тыча в стену:       — Ладно, «диагностика» завершена! Вижу слабое место… Это розетка у плинтуса. Если в неё воткнуть вилку от лампы… — она рванула шнур от торшера с перьями фламинго.       — Не вздумай! — Ланя подскочила к ней. — В прошлый раз, когда ты «чинила» розетку, у Фантика три дня волосы торчком стояли!       — Это был эксперимент с антигравитацией! — парировала Ева, уже сдирая изоленту с вилки.       Карди вдруг подняла голову. Её обычно рассеянный взгляд стал острее:       — Розетка… она же ведёт в никуда. Провода обрезаны. Видите? — она ткнула пальцем в стену.       Все замерли. Действительно, из стены торчали три пережёванных провода, обмотанных скотчем.       — Блестяще, соломенная голова! — Лалия захлопала в ладоши с преувеличенным восторгом. — Теперь мы можем… эм… грустить осознанно?       Смех закатился в очередной раз, и на этот раз с ноткой истерики. Фантик закрыла уши, а Энили… Энили просто смотрела в стену. Пустая кружка выскользнула из её рук и упала на ковёр без звука.       — Ева, — Карди прошептала так тихо, что микрофоны еле уловили, — здесь нет электричества. Вообще. Только… иллюзия схемы.       Шлем Евы мигнул жёлтым цветом — цвет замешательства. Смех перешёл в ахи-вздохи. Лалия уже тянулась к «телефону», который на самом деле — трубка от игрушечного аппарата, чтобы «позвонить в службу спасения», а Ланя поднимала с пола кружку Энили:       — Эни, держи свой «Бриз». Море волнуется раз!       Но Энили сделала вид, что ничего не услышала. Она смотрела на Карди, которая снова уставилась на солому в своих ладонях, медленно вращая её между пальцами. Внезапно глаза расширились, будто она разгадала тайну мироздания.       — Если солома полая внутри… — она подняла находку к свету, — …почему мой латте остыл, а кофе Энили всё ещё обжигает язык?       — Потому что ты пялилась на эту соломинку двадцать минут, гений блять, — Ева ткнула пальцем в кружку Карди. — А Энили…       Все повернулись в сторону, где находится выход в ванную. Энили сидела с закрытыми глазами, прижимая к щеке холодную кружку с надписью «Бриз».       — …предпочитает страдать красиво, — закончила Ева, грациозно перепрыгивая через спящую на фиолетовом диване Лалию. — Пинкэт! Твой хвост в сливочном сыре!       Лалия подскочила как ошпаренная, с криками и мяуканьем хватая свой хвост. На бархатной шёрстке действительно белело липкое пятно.       — Кто?! Кто посмел?! — она метнула кинжальный взгляд на Ланю, тащившую из кухни гигантский кекс с единственной свечкой.       — Не смотри на меня! — Ланя поставила десерт на стол, оставив сливочный след на скатерти. — Это Фантик тренировала «танец с фондю» перед свиданием с Нелисом.       Все замерли. Даже Энили приоткрыла глаза. Фантик, мирно жевавшая печенье у окна, покраснела как её малиновые шорты.       — Я… я не… — она поперхнулась крошками. — Он просто спросил, умею ли я танцевать фламенко!       — С фондю? — Ева подняла бровь, достав из кармана миниатюрный гаечный ключ и начиная чинить шлем… Да, прямо на голове, — Интересная интерпретация! Держи! — Она швырнула Лалии банку с надписью «СРЕДСТВО ОТ ВСЕГО».       Карди тем временем осторожно потянула за соломинку в своей кружке. С хлюпающим звуком на свет появился… мокрый носок.       — О! — воскликнула она с искренним восторгом. — А вот и пропавший талисман Евы!       Ева выронила гаечный ключ. Шлем на голове замигал ядовито-зелёным.       — Ты месяц винила в этом пылесос! — Ланя схватилась за голову.       — Он и был виноват! — Ева яростно выхватила носок. — Этот… артефакт просто сбежал от его тирании!       На кухне загремела посуда. Все кроме Карди вздрогнули, ведь она занята внимательным рассматриванием дырки на носке.       — Символично, — прошептала она. — Прямо как наша жизнь. Красиво, но с дырами.       Энили вдруг тихо засмеялась в свою кружку. Все замолчали, уставившись на неё. Но она уже снова уткнулась в холодный фарфор, будто ничего не случилось. За окном медленно гас нарисованный закат, а из неоткуда слышался смех из пустоты, иногда перерастающий в истерику.

***

      Время 10:19       Тишину разрезал язвительный смешок Лани. Она подбросила кружку в воздух и поймала её обратно с акробатической небрежностью.       — «Бриз»? Эни, твой кофе давно остыл как чувства моего бывшего. Карди, выброси эту солому наконец!       Карди вздрогнула и разжала ладони. Соломинка беззвучно упала на фиолетовый диван, оставив едва заметную царапину на потёртой ткани. Её глаза метнулись к Еве пока та нервно постукивала пальцем по серебряному шлему, где жёлтый свет сменился тревожным фиолетовым.       — Опять твой «сигнал тревоги»? — фыркнула Лалия, отбрасывая игрушечную трубку. — На прошлой неделе ты так «спасла» нас от Нелиса, а оказалось, он просто пытался вернуть мою книжку с рецептами. Отвратительную, кстати.       Энили провела рукой по виску. Под кожей пульсировало воспоминание: трещина на фарфоровой щеке, запах машинного масла, голос Кристины:       «Там оно! То, что пожирает смысл!»       Она резко вдохнула:       — Вы не понимаете… Это… Портал…?       — Портал? — Ланя закатила глаза, прыгая на подлокотник дивана. — Опять твои фантазии про «червоточины»? Милая, это «Central Jerk», а не лаборатория сумасшедшего гения. Вчера ты называла порталом холодильник, когда Фантик забыла там твой сэндвич!       Фантик покраснела, судорожно сжимая подол свитера:       — Я… я хотела его спасти от Лалии! Она же съела мои кексы в прошлый четверг!       — «Спасла» так «спасла», что сыр заплакал! — зашипела кошкодевочка, хвост выгнулся дугой. — И вообще, кто кладёт в холодильник бутерброд с солёными огурцами и мармеладом? Это же преступление против гастрономии!       Энили сжала кулаки. Картина всплывала снова: Кристина, прижавшаяся к стене, а ещё и её шёпот:       «Стирает контуры…»       — Там было нечто страшное, — настаивала она, но голос звучал чужим даже для неё самой. — Говорящие утюги? Нет. Хуже. Нечто бесформенное…       Ева вдруг замерла. Шлем издал короткий гудок.       — Ой! — она потянулась к пульту от телевизора. — Кажется, сейчас начнётся «Ледяное шоу»! Помните, в прошлый раз там пингвин упал в суфле?       Все головы, кроме Энили, повернулись к экрану. Даже Карди оторвалась от созерцания диванной царапины.       — …и оно пожирало реальность, — тихо закончила Энили.       — Реальность? — Ланя бросила в неё подушкой с вышивкой «Ха-ха!». — Вот что пожирает реальность, так это твой рецепт овощного рагу! После него Фантик три часа изображала хамелеона на стене!       — Там было много перца… — добавила Фантик.       Энили отвернулась к окну. За нарисованным закатом маячил силуэт не то птицы, не то вертолёта. Воспоминание билось о сознание… Всё также Кристина, уже протягивающая дрожащую руку к порталу…       «Не ходите туда!»       — Может, закажем пиццу? — предложила Лалия, слизывая сливки с локтя. — Только без твоих «космических» добавок, Энили. В прошлый раз оливки светились в темноте.       Шлем Евы радостно замигал зелёным, его мягкое свечение отражалось в стеклянных дверцах с фальшивыми тортами. Энили медленно открыла глаза. Голова гудела, будто в неё встроили динамик с той самой петлёй смеха. Бледность её лица контрастировала с чёрными волосами, раскиданными по фиолетовому дивану.       Внезапно перед глазами всплыл образ: Клочок чёрной ткани, туго обмотанный вокруг тонкой, кошачьей лапы с проступающей каплей крови. Сознание ухватилось за эту картинку, как утопающий за соломинку.       — Моё платье… — прошептала Энили, пальцы машинально потянулись к подолу длинной футболки, которое раньше было платьем, — Я… оторвала часть. Для жгута… Тебе. — Она повернулась к Лалии, сидевшей рядом и навязчиво вылизывавшей запястье. — Помнишь?       Лалия оторвалась от «умывания», а глаза расширились с неестественной театральностью:       — О, милая! — голос прозвучал слащаво, будто заученная реплика. — Ты же знаешь, я всегда падаю на лапы! Особенно когда мы с тобой печем те злосчастные маффины с тунцом в Central Jerk! Помнишь, как рыбий жир залил всю духовку? Ха-ха-ха!       За спиной Энили раздался записанный хохот. Она вздрогнула, но Лалия лишь подмигнула, будто это было милым воспоминанием.       — Нет… — нахмурилась Энили, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. — Это было не там. Была кровь. И боль. Ты кричала…       — Кричала? — Лалия фыркнула, отряхивая невидимую пыль с юбки. — Да я только кричу «Бинго!», когда выигрываю в настолки у Фантика! В прошлый вторник обыграла её трижды! — Она вдруг вскочила, указывая на пустую вазу: — О, смотри! Как раз как тогда, когда ты пыталась поставить в неё те кактусы, а они упали на голову бедной Карди! Помнишь её лицо?       Энили стиснула виски. Воспоминания всё больше спутывались: Первое время представлялась Лалия, корчащаяся от боли на фоне искрящихся проводов… И тут же появлялась радостная Лалия, ловящая салфеткой упавший кусок торта в уютной кухне Central Jerk. Спустя секунду снова появлялась кровь на соломенном полу… И тут же уже была Карди, чихающая от кактусных иголок в волосах под смех «зрителей».       — Ты истекала… — настаивала Энили, но голос дрогнул.       — Истекала? Шампанским в Новый год? Ах да! — Лалия звонко хлопнула в ладоши. — Когда я открывала бутылку, а пробка угодила прямо в люстру! Мы же потом три часа выковыривали хрустальные подвески из салата!       Ева тихо подошла, её шлем мерцал зелёным чаще. Энили схватила её за руку:       — Ева… Ты же видела? В той комнате с… с порталом?       Ева покачала головой, голос прозвучал несвойственно для неё ровно:       — Данные фрагментированы. Основные из них… О вечеринке в честь Дня Рождения Фантика. Ты подарила ей… соломенную шляпу. — Она указала на Карди, мирно дремавшую в углу в своей соломенной шляпке.       Энили отшатнулась и в растерянности упала на спинку дивана. Даже она помнит только Central Jerk. Мир вокруг закачался — фиолетовый диван, фальшивые торты, Лалия, мурлыкающая под фанерную мелодию из невидимых колонок. Боль в висках сжалась тисками. Что было реальным? Кровь? Или кактусы?       — Может, чаю? — Лалия уже ставила на стол поднос с пустыми кружками. — Как в тот раз, когда ты перепутала соль с сахаром? Помнишь лицо Лани?       — Сука, не напоминай! — возразила Ланя, размахивая руками. После неё реакции послышалось хихиканье из неоткуда.       Над диваном громко щёлкнул микрофон. Энили закрыла глаза. Осколки правды тонули в образовавшимся странном сиропе.

***

      Время 10:20.       Тук-тук-тук! Грохот сверху заглушил угрозу Лани.       — Батарея, — вздохнула Карди, роняя соломинку.       — Салатник, — уточнила Энили, но голос её прозвучал тише обычного. Лицо заметно бледное, как бумага, пальцы слегка дрожали, сжимая кружку.       Она провела рукой по лбу, будто пытаясь стереть невидимую пелену. Телевизор ожил. Пожилой мужчина на экране тыкал дрелью в тостер. Искры летели на фальшивые тосты.       — О, смотрите! — Фантик ткнула в экран. — Он чинит тостер!       — Дрелью?! — взвизгнула Ева, роняя винтики.       Энили резко встала, а её сердце стучало как перфоратор:       — Стойте… — начала она, но Лалия уже распахнула холодильник.       Внутри лежало три банки «ЕДА», муляж оливки на зубочистке и пенопластовая пицца с надписью «СЪЕШЬ МЕНЯ».       — …Нет еды, — констатировала кошкодевочка.       — Подождите, — Энили протянула руку, будто пытаясь физически остановить хаос, но Карди уже потянулась к яблоку с запиской:       «Для самой колючей. — Н.»       — Оно пахнет… вазелином? — прошептала мечтательница.       — Не трогай! — Энили сделала шаг вперёд, но Ланя перехватила инициативу:       — Опять? Опять эта энка! — рыкнула она, хватая фрукт. — Он снова…       — В холодильнике, — перебила сама себя, закатив глаза. — Как в тот раз, когда украл твой пульт от вечного лета.       Энили схватилась за спинку стула. — Вы не понимаете… это ловушка. — Её голос сорвался. В висках тяжело стучало.       Она ясно помнила, как оторвала подол своего платья чтобы перевязать окровавленную руку Лалии. Но когда? Почему? Остальное это чистый провал в памяти, затянутый шумом фальшивого смеха и запахом вазелина.       Все взгляды устремились к балкону. Гвозди в раме блестели.       — А что там? — прошептала Карди.       — 1995 год, — автоматически ответила Энили, глотая ком в горле. — И голубь… который…       Она умолкла, увидев, как Ланя тычет своим когтем в муляж пиццы. Надпись сменилась:       «СЪЕШЬ МЕНЯ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ. P.S. Я НЕ ПИЦЦА. — Н.»       — Интересно, это съедобные чернила или… — поинтересовалась Фантик, трогая буквы.       — Или он опять купил не тот принтер…       Энили попыталась вернуть контроль колкостью, но её перекрыл хохот. Громкий, хриплый, из динамика 80-х. Даже надувная Полли дёрнулась на балконе.       — Хватит! — Энили крикнула, прижимая ладони к ушам. — Прекратите это!       Но Ева уже рассматривала как обычно «Энерджайзер-5000», Ланя грызла яблоко, Карди подбирала соломинку, а Фантик отламывала кусок «пиццы». Никто не обернулся. Смех зрителей нарастал, заполняя комнату как вода в тонущей лодке. Энили закрыла глаза, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Только обрывок чужой памяти резал мозг:       Лалия в порыве жгучей боли стиснула зубы. Её рука в кровавой тряпке от платья Энили. Запах железа и пыли Central Jerk…

***

      Время 11:03.       Яркий свет от ламп внезапно погас, сменившись «ночным» синим светом. По правилам Central Jerk, ночь наступала ровно в третью минуту одиннадцатого — независимо от положения солнца за фальш-окнами.       Фантик зябко куталась в диванную подушку:       — Холодно… Почему всегда так холодно ночью?       — Потому что кондиционер включен на «драматический эффект», — ответила Энили, её лицо в синем свете казалось призрачно-бледным, как белый фарфор. Она щелкнула пультом… Ничего не изменилось.       Ланя, уже в пижаме из сетчатых штор, бросала куриные лапы в холодильник:       — Кстати… а почему у дрели была наклейка «F»?       — От слова «Функциональная», — Энили приложила ладонь к холодному стеклу псевдо-окна. Пальцы не чувствовали поверхности.       Она попыталась добавить:       «Но это неважно, давайте…»       Но эти слова словно блокировались воздухом в помещении, их просто не получалось произнести. Тишину разрезал только тостер, бормочущий сквозь сон:       «ВЕРСИЯ… ПРИНЯТА… ЗАКРЕПЛЯЕМ…»       Евасик, засыпая под столом, машинально поправила его шнур:       — Он сегодня особенно навязчив.       Карди стояла посреди комнаты, держа соломинку вместо зубной щётки:       — Мы… чистираем зубы?       — Нет, — Энили резко развернулась, её бледные губы сжались в тонкую ниточку. — Протокол «Отбой». Всем в комнаты. Сейчас. Без рофлов, прям сейчас.       Она смотрела на трещину от дрели. Что-то щёлкнуло в памяти: белые шестерёнки, крик… буква «F»… Рука непроизвольно дёрнулась.       — Эни? — Фантик потянула её за рукав, игнорируя приказ.       — Идите, — голос сорвался, становясь хриплым. — Пожалуйста… Я… Я проверю утечку смеха…       Когда последняя дверь захлопнулась, Энили прислонилась к стене, лицо теряя последние капли цвета. Почему дрель? Зачем мы…       «Остановитесь», — прошептала она в пустоту, но ключицы свела судорога.       «А может быть, за нами…»       Мысль ударила как заряд током. Резкий щелчок и звон в ушах заглушил всё, а её попытка докричаться до спящих утонула в гуле кондиционера. Синий свет заморгал. Энили потёрла виски, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли:       — Дежавю… Или… Это ненормально, мы должны…       Тостер булькнул, перебивая её:       «ПОЗДРАВЛЯЕМ С УСПЕШНЫМ ДНЁМ. ДО ЗАВТРА»

***

      Время 11:04.       Энили рухнула на фиолетовый диван, проваливаясь в липкую пустоту между реальностью и сном. Голос тостера булькал в такт её дыханию:       «ЗАКРЫВАЙ ГЛАЗА… СЕГОДНЯ БЫЛО… ИДЕАЛЬНО»       Внезапно тело окаменело. Перед глазами мерещились красные сапоги, липкие от мармеладной глазури, которые раскачивались над диваном. Капли падали на фиолетовый велюр, оставляя рубиновые лужицы.       «Как у той безумицы с водопадом…» — мелькнуло в парализованном сознании. Откуда-то сверху доносилось тихое кап-кап-кап, будто капают слёзы клоуна.       Гора кривых коробок, как карточный домик пьяницы, маячила у стены с дырой от дрели. На боку одной из них видна кривая надпись, написанная с помощью маркера:       «PIVOT? НИКОГДА!»       Другая коробка шевелилась, а из щели выпал муляж оливки.       «Ланина лапа… Лестница из скотча…» — мозг выдавал обрывки ложной памяти. Запах пыльного картона смешивался с мармеладной сладостью.       Холодильник пассивно-агрессивно шипел. Дверца приоткрылась примерно на сантиметр и оттуда выполз нечеловечески ровный голос, как автоответчик аптеки, но с нотками ледяного презрения:       «Энили Карлин. Кофе 'Морской Бриз' с анчоусной пенкой. Температура подачи: 85°C. Уровень отчаяния: критический. Рекомендация: немедленная утилизация в канализационный колодец Бруклина. Это не латте. Это… экологическая катастрофа в керамике.»       Воздух в комнате загустел, превратившись в невидимый вазелин. Он давил на грудь, закупоривал ноздри, склеивал ресницы.       Но в этот раз Энили не сдавалась. Собрав всю волю, она заставила мышцы сократиться и даже поднять её вверх. Шаг. Ещё один шаг. Каждое движение давалось как прохождение сквозь жидкий бетон. Она шла к балкону, туда, где надувная Полли все так же покачивалась под вечным 10:15.       Воздух превратился в вязкий клей. Энили почувствовала, как пространство комнаты сжималось вокруг нее, словно гигантская ладонь из прозрачного силикона. Каждый шаг к балконной двери требовал нечеловеческих усилий, а ноги вязли по щиколотку в невидимом месиве. Она слышала, как кости пальцев хрустнули, когда она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин. Боль стала по настоящему острой, это теперь единственным якорем в этом безумии.       — Нет! — хрипло выдохнула она. — Больше не… буду…       Швабра одиноко лежала у двери. Эни увидела пластиковую палку с щетиной лишь краем глаза, уже потом разглядев эту вещицу полностью. Протянуть руку это все равно что протащить ее сквозь километр застывшего асфальта. Холодный материал под пальцами казался единственной твердой вещью во вселенной.       Швабра двинулась с чудовищной медлительностью, будто в кошмарном замедленном повторе. Пластиковая рукоять глухо стукнула о металл. С первого удара замок не поддался. Вместо этого воздух вокруг швабры завихрился, сгустившись в видимые, тягучие волны сопротивления. Из динамиков тостера вырвался искаженный, режущий визг:       «ОШИБКА! НАРУШЕНИЕ ПРОТОКОЛА `НОЧНОЙ ПОКОЙ`! ПРЕКРАТИТЕ!»       Энили зарычала, вкладывая в движение всю ярость, всю накопленную за циклы бессилия ненависть. Со второго размаха пластик треснул у основания щетки, но стальной язычок замка лопнул с резким звуком, как будто рванула тугая струна гитары. Дверь дернулась, приоткрывшись на сантиметр. Ледяной ветер тут же впился в щель, завывая тонким и насмешливым голосом. Он пахнул не свободой, а промозглой пылью и ржавчиной, как склад забытого театрального реквизита.       Холодильник зашипел как разъярённая Лалия. Дверца распахнулась шире, а голос изнутри полился ледяным, бесстрастным потоком:       «Энили Карлин. Объект: Балконная Дверь. Статус: Критическое повреждение. Угроза целостности сценария. Рекомендация: Немедленное возвращение в зону отдыха. Применение протокола `Успокоение` активировано.»       Энили почувствовала, как невидимые холодные щупальца обвили ее лодыжки потянули назад к дивану. Она уперлась ногами в пол, чувствуя, как доски в полу прогибаются под напором. Третий удар. Она уже не била шваброй, вместо этого она вонзила треснувшую пластиковую рукоять в щель двери и воспользовалась своей силой как рычагом. Дерево косяка с треском расщепилось, а дверь распахнулась настежь.       Балкон теперь открыт перед ней. Небольшая площадка, заваленная пустыми горшками из-под искусственных цветов. Перила шатались, а за собой они скрывали не привычные картонные декорации «улицы», а зияющую, абсолютную черноту. Не тьма, а отсутствие чего-либо. Бездна. Полная чернота и целое ничего. Или выход? Ветер словно тоже противостоял и желал задвинуть вышедшую бессонную девушку назад в помещение.       Энили сделала шаг к краю. Пол под ногами внезапно стал мягким, как зефир. Она провалилась по щиколотку. Из трещин в бетоне полезли тонкие, блестящие провода, как стальные черви, пытаясь обвить ноги. Голос холодильника нарастал, теряя ровность:       «ТЕМПЕРАТУРА НАРУЖНОГО КОНТУРА: КРИТИЧЕСКАЯ. ВОЗВРАТ. ВОЗВРАТ СЕЙЧАС. ЭТО НЕ…»       Она не слушала. Время теперь откатилось до 10:15. Часы над барной стойкой замерли на этом значении. Момент хаоса и выбора уже наступает. Эни ухватилась за шаткие, ржавые перила. Один рывок и та через силу перекинула ногу через перила. Ветер снова взревел и теперь уже подталкивал тело вперед в черноту. Провода натянулись как струны, удерживая за лодыжку. Где-то сзади звеняще разбилось стекло — это тостер сорвался с кухонной столешницы. Голос холодильника превратился в бессвязный, искаженный цифровой вой:

      «ЗВЕРШЕНИЕ ПРОЦЕДУРЫ

      ОШИБКА

      НЕДОПУСТИМЫЙ ДЕЙСТВ…

      ЭТО НЕ ПРЫЖ…»       Энили повисла над бездной, чувствуя, как холодная ржавчина перил впивается в бедро, а стальные нити врезаются в кожу. Бездна дышала ледяным ветром, словно теперь и она играет в гляделки с бессонной девушкой. Вверх тянули щупальца системы, вниз звало небытие. Или свобода?       Она закрыла глаза на долю секунды, чувствуя не страх, а странное, леденящее спокойствие. Она сделала выбор. И не для смерти. Это отпор против сценария.       Тело словно перестало слушаться и резко дёрнулось вверх и назад, словно огромный невидимый крюк вонзился под ребра. Кисельный туман внезапно обрел упругость резиновой стены, а затем сменил способность на липкую тягучесть. Окружение не принимало присутствие Энили, вместо этого оно выталкивало её… Не вниз, а обратно, к зияющей балконной двери. Хрип рефлекторно вырвался из горла, но тут же был поглощен густым воздухом снова затягивающегося вазелина.       Ее отбросило на центр балкона как тряпичную куклу. Задыхаясь, она попыталась встать, но мир словно расходился на более простые составляющие, вроде атомов и молекул. Не просто головокружение. Это происходит изнутри.       «Мне будто мозг граблями почесали»       Острая, тупая, невыносимая боль вспыхнула в черепе. Но главная опасность была не в физическом воздействии, а в метафизическом. Будто стальные зубья вонзились в серое вещество и рванули, переворачивая пласты памяти, соскребая истину и заливая ложью. Энили в панике схватилась за голову. Под пальцами уже не кожа и волосы, а что-то скользкое и пластилиновое.       Ее рука, протянутая к холодной ручке балкона, с синяком на костяшках от удара о стену в ярости, которая была час назад.       И вдруг эта же рука, нежно гладящая мармеладный сапог на диване:       «Всегда любила их липкую сладость…»       В голову вмешивался леденящий голос холодильника:       «утилизация в канализационный колодец…»       Параллельно ему звучал убаюкивающий шепот:       «твое любимое место… фиолетовый диван… сон… покой…»       Внезапно перед глазами представлялось как она, спотыкаясь о коробку с муляжом оливки, падает с балкона совершенно случайно…       «Нелепый несчастный случай… как жаль…»       Грабли скрежетали, выкорчевывая ее и сажая на это место удобные, покорные ростки. Воздух сгущался вокруг, невидимые щупальца обвивали лодыжки, тащили обратно в квартиру. Балконная дверь медленно, неумолимо захлопывалась сама собой, отсекая этим туман. В щели холодильника мерцал холодный огонек. Голос холодильника звучал ледяным молотом, вбивая каждое слово прямо в ее скребущийся, переписываемый мозг.       «Энили Карлин. Уровень девиации: критический. Инициирован протокол коррекции воспоминаний. Система стабилизации: активирована. Возврат в назначенную зону комфорта: выполнен.»       «Это не падение. . Это. . . возвращение домой. Прими. Успокойся. Забудь.»       Система не убивала. Она переписывала.

***

      Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Энили уже ощутила ледяное дыхание бездны на щеках, которое внезапно прервалось приглушённым хрустом.       Словно она пробила тонкий лёд над чёрной водой. Тьма под ногами треснула и разлетелась паутиной серебряных молний. Сквозь эти трещины хлынул белый свет. И нет, не тот самый белый свет из туннеля. Он более ослепительный и горячий, как прожектор съёмочной площадки. Миллионы осколков чёрного стекла падали вместе с ней сквозь разбитую пустоту.       Сознание поплыло. Последнее, что она увидела — микрофон в углу, его чёрная сетка повернулась к ней, как зрачок.

***

      Сознание вернулось вместе с волной тошноты и фантомного скрежета в висках. Энили лежала на спине, уставившись в потолок. В потолке сияла дыра, словно её пробил великанский кулак, разломавший утеплительный слой потолка. За пределами помещения была темнота, среди которой можно с трудом разглядеть очертания строительных конструкций.       Воздух вырвался из легких свистящим стоном. Последнее, что она ощутила перед погружением в черноту бессознания была не боль от падения, а скребущий визг внутри черепа. Как будто ржавые грабли методично, и при этом с тупым упорством, перепахивали извилины и засыпали ямы поддельной землёй из воспоминаний:       Тепло мармеладных сапог… несчастный случай на балконе… как же я люблю эти дурацкие сапожки…       Комната предстала перед её затуманенным взглядом как кошмар бухгалтера, помешанного на кино. Через призму искаженных, насильно втиснутых в мозг образов, Энили воспринимала её как нечто похожее на аномалию:       Стены завешены экранами, но вместо изображений на них ползали абстрактные световые пятна — зелёные, лиловые, ядовито-жёлтые. С потолка свисали десятки микрофонов на спутанных проводах, похожих на спящих гадюк. Повсюду стояли пульты с мигающими кнопками для никому неизвестного назначения. Воздух гудел низким, ровным гудением серверов и пах пылью, старым пластиком и… мармеладом?       В углу торчал сломанный кофейный автомат, из которого вместо кофе сочилась густая фиолетовая слизь. Стеллажи завалены не папками, а катушками с плёнкой и коробками с надписями: «Дубль 17», «Жуткая хуйня. Не использовать.», «СМЕХ_ЗАПИСЬ_04_ИСТЕРИКА.wav».       На полу валялись скомканные листы бумаги, исписанные не сценами, а бессмысленными комбинациями букв и цифр. По почти что всему полу кусочками лежала изолента. Клубки синей, красной и чёрной изоленты висели на гвоздиках, лежали на столах, обвивали ножки стульев, будто это основной строительный материал вселенной.       В центре этого хаоса, спиной к упавшей Энили, сидела загадочная фигура. Одновременно и совершенно новая, и чем-то знакомая, словно уже видела её. Через муть в голове она разглядела фиолетовый цилиндр, чуть сдвинутый набекрень, как шляпа эксцентричного дирижера. Под головным убором виднелись длинные синие волосы, небрежно собранные в низкий хвост, спадающий на спину. Они казались неестественно яркими, почти люминесцентными в тусклом свете экранов. Униформа этого существа 0 это нечто среднее между смокингом элитного режиссера с коллекцией премий и робой уборщицы, но сшитое из грубой, темной ткани. И она при этом усеяна лентами изоленты. Изолента заменяла пуговицы на манжетах, подпоясывала талию, крепила кармашки с карандашами к груди, даже образовывала подобие галстука. Синяя, красная, черная — как броня из клейкой ленты. Судя по фигуре существа, это низкорослая девушка.       Режиссёр что-то яростно клеила синей изолентой к огромному пульту… Похоже, отвалившийся кусок панели. Её движения резкие и точные, так ещё при этом полные раздражения.       Энили попыталась пошевелиться. Боль яростно пронзила ребра, а в голове снова заскрежетало.       Мармеладные сапоги такие удобные для прогулок по парку… балкон… я оступилась… нет! Холодильник! Голоса! Бунт!       Ложные воспоминания дрались с обрывками правды, создавая какофонию в сознании. От невыносимости давления в черепе она издала несколько громких вдохов и выходов, от которых непроизвольно образовался стон.       Режиссёр резко обернулась. Её лицо такое же бледное как и у Энили, с острыми чертами и огромными, слишком выразительными глазами цвета грозовой тучи. В них не видно страха или злобы при виде незваной гостьи, пробившей потолок ее личного пространства. Было лишь леденящее, профессиональное раздражение, как у карьериста, у которого день не задался. Она медленно сняла с руки полоску синей изоленты, отклеивая ее с характерным шелестящим звуком.       Сознание Эни расплывалось как яйцо на сковороде, вспышки образов перед глазами мелькали обрывками: липкая кровь на руке Лалии, мерцающий разлом портала Кристины… и пустота там, где должны быть другие воспоминания. Боль в ребрах приглушала мысли, но не могла заглушить рвение выбраться из этого кошмара.       Кабинет режиссёра похож на перекрёсток реальности и бреда. Стены не просто стояли, они жили сами по себе. Гигантские проекции из Central Jerk плясали на них, как на экранах кинотеатра: Ланя в костюме из блестящих пуговиц пела о пользе утренней зарядки, вот Карди в фартуке «Идеальной Хозяйки» протирала несуществующие полки. Из динамиков шипел заранее записанный смех, точнее, один и тот же хохот на фоне каждой сцены. Воздух гудел от гудения проекторов и пахнул чем-то похожим на старые кассеты. Хоть Энили и знала как выглядят старые хранилища информации, здесь абсолютно всё выглядит странно и по своему… Даже уникально и интересно.       Режиссёр не двигалась. Она сидела в массивном кресле из матового серого пластика, прикреплённом к стальным рельсам, проложенным вдоль всего помещения. Лёгкий щелчок способствовал бесшумному скольжению в сторону, минуя осколки потолка, чтобы приблизиться к Энили. Фиолетовый цилиндр на голове отбрасывал резкую тень, а длинные синие волосы, заправленные под воротник униформы, лежали неподвижным водопадом. На груди можно разглядеть нашивки из синей изоленты, словно знаки отличия.       Её тонкие бледные пальцы скользнули по пульту на столе. Устройство похоже на панель управления космическим кораблём, усыпанную тумблерами и кнопками с лаконичными и пугающими надписями:       «Громкая связь Central Jerk»       «Экстренный конец эпизода»       «Нормальный конец эпизода»       «Сменить камеру»       «Активировать сценарный пластырь»       Одна из кнопок замигала ярким красным светом и проекция на одной из стен резко сменилась: теперь там появилась проекция Энили, но в розовом фартуке и с натянутой улыбкой, вытирающая фиолетовый диван под звуки того же надоедливого смеха.       — Карлин Энили, — голос режиссёра прозвучал как объявление по вокзальному радио. Она намеренно перевернула имя, будто читала штрих-код. — Старшая из группы 200. Цель пребывания в Мире Иррациональных Деяний: развлечение.       Её пальцы скользнули по пульту. На стенах мелькнули проекции: Ева в железном шлеме, наивно чинящая кофемашину; Фантик в белом свитере, замирающая у двери с подносом пустых чашек; Ланя, закатывающая глаза на фоне нарисованного окна.       — Нынешний статус: актёр шоу «Подруги». Эпизод №407: «Нежданный Ремонт».       Ложные воспоминания о «мармеладном ужине с Лалией» трещали, как плохая плёнка. Она не помнила практически ничего, даже как оказалась здесь — только обрывки кошмара.       — Вы нарушили хронометраж, — режиссёр отклеила новую полосу изоленты. — Падение сквозь три уровня декораций? Непрописанный сюжетный поворот.       Как только режиссёр нажала несколько клавиш на пульте управления, все проекции застыли: Лалия с открытым ртом замерла над мармеладным вулканом, который успели соорудить на столе за время, пока режиссёр не смотрела на них. Остальные остались в прежнем положении. Тишина ударила Энили по ушам громче взрыва, мир Central Jerk впервые замолчал.       — Мы не снимаем немое кино, Карлин, — она оторвала полосу синей изоленты с шипением. — Боль это… неэффективно.       Она швырнула ленту в воздух и та развернулась в мерцающий пластырь с логотипом «СЦЕНАРНЫЙ РЕМОНТ», прилип к плечу Энили. Холод пронзил ребра, кости щёлкнули, так ещё и вставая на место как кубики в детской игре. Боль практически испарилась, оставив послевкусие стекла и металла. Энили глубоко вдохнула, стало слишком легко и слишком пусто.       — Вот. Теперь вы функциональны. — Режиссёр поправила рукава, убедившись, что выглядит достаточно деликатно. — Объясните свой… балетный этюд сквозь три слоя стекла.       — Я… видела руку Лалии. В крови. И портал… — с прежней холодом ответила Энили, поднимаясь на ноги и смотря прямо на режиссёра.       — Портал? — режиссёр приподняла бровь, как будто слово было для неё загадкой. — Сожалею, но это не входит в мои обязанности. Я здесь, чтобы контролировать всё то, что происходит в моём мире, а не за его пределами.       Её кресло сдвинулась в сторону по рельсам, установленных в пол кабинета, а её глаза оценивали Энили, как будто гостья на самом деле просто очередной актёр на кастинге.       — Так что, если вы не против, начнём с более… актуальных деталей. Как вы умудрились так эффектно пробить потолок?       Энили почувствовала, как слова застревают в горле. Она не могла понять, как объяснить то, что произошло, когда даже сама не знала, что именно произошло. В тишине кабинета, где застывшие проекции Central Jerk смотрели на них с недоумением, ощущение абсурда становилось всё сильнее.       — Я упала.       Режиссёр замерла. Пальцы зависли над пультом, будто прикосновение к кнопкам вдруг стало неприличным. Тень от цилиндра скользнула по лицу, делая взгляд глубже.       — Упала… — Она повторила за Эни плоским тоном, как констатацию технической неполадки. — Как неосторожная капля дождя на объектив… Размывает картинку.       Под креслом послышался тихий щелчок. Сиденье тронулось по установленным в пол рельсам с тихим шипением пневматики. На первый взгляд все пути даже не заметны, но со временем приходит осознание, что режиссёр может приблизиться с малейшими усилиями, просто пошевелив пальцами за столом. Кресло остановилось в метре от Энили. Запах озона и пыли от проводов стал резче.       — Пункт седьмой Договора. — режиссёр не повышала голос, но каждое слово било по барабанным перепонкам, как удар метронома. — «Актёр обязуется избегать непредусмотренных сценарием физических взаимодействий с элементами декораций, включая, но не ограничиваясь: падениями, ударами, проламыванием поверхностей.»       Она выдержала паузу, доставая из кармана на груди, так ещё и заклеенного красной изолентой, узкую полоску перфорированной бумажной ленты. Старомодный чековый принтер хрипел где-то в глубине пульта.       — Ваша роль, Карлин Энили, — она протянула ленту, не предлагая взять, просто держа перед собой, как экзорцист обычно держит крест, — это Старшая Подруга. Скептик с золотым сердцем. Ваши реплики: Саркастичные комментарии за чашкой кофе. Ваши действия: Закатывание глаз и редкие, очень редкие объятия. — Она наклонилась чуть вперёд и кресло снова двинулось, сокращая дистанцию с Эни до полуметра. — Пробивать потолки… Этого нет в списке предписанных действий. Это… анти-нарратив.       Резким движением как удар змеи Энили выбила бумагу из пальцев режиссёра. Несколько листочков разлетелись в разные стороны и разложились как множество маленьких ковров по площади пола.       — Я не актёр. Я человек.       Тишина ударила громче смеха из динамиков. Режиссёр даже не моргнула. Её кресло плавно приблизилось, сокращая дистанцию достаточно сильно, чтоб встретиться вблизи с Энили, лицом к лицу.       — Индивид Карлин Энили добровольно принял роль в проекте «Подруги» в обмен на… коррекцию воспоминаний. Подпись. Отпечаток радужки. Образец крови.       Энили не отвечала. Глаза режиссёра как замерзшие озера, такие же гладкие и непроницаемые. Но под слоем льда шевелилось что-то вроде… алгоритма? Может чистая жестокость?       Кресло с пневматическим шипением двинулось по рельсам, сдвигаясь немного в сторону. Режиссёр хотела развернуться, чтоб поднять упавшие бумажки, но на повороте уже передумала и вернулась к Эни.       — Пункт четвёртый Договора. «Актёр обязуется не нарушать нарративный поток.»       — Я не подписывала… — начала Энили, но режиссёр перебила, словно поправляя ребенка:       — Я только что доказала обратное.       «Кто сжимал моё запястье, когда я ставила подпись? Я чувствую отпечатки чужих пальцев!»       — Падение сквозь стекло… — её голос дрожал не от страха, а от ярости. — Я пришла сюда… — голос начал перерастать в хрип, — Чтоб напомнить, что мной управляла… Чужая рука! Я чувствую чужие пальцы на запястье!       Режиссёр замерла. Впервые на её лице проявилось не лёгкое раздражение, а любопытство хищника, учуявший добычу. Кресло плавно двинулось вперёд, пока их лбы почти-что не соприкоснулись. Ледяное дыхание смешалось с дрожью Энили.       — Интересно, — прошептала режиссёр. — Биометрия совпадает на 100%, но тело… отрицает своё назначение. — Она протянула руку, но не касаясь, вдоль трепещущей щеки Энили. — Может, ты и правда не актриса? Может… ты аномалия?       Её ровное и холодное дыхание, как работа кондиционера, смешивалось с прерывистыми вдохами Энили. Палец коснулся виска Энили как сканер при проверке штрих кода.       — Падение… — повторила режиссёр. Голос лишён эмоций, словно слова проходили через синтезатор, — Это катализатор. Ты пробила стеклянный козырек. Ударная волна… перезаписала тебе буфер памяти. — Её палец слегка надавил на голову, от чего Энили машинально сделала шаг назад. — Ты не помнишь подпись, потому что система защиты стерла поврежденные сектора. Стандартная процедура.       Шрам на локте, возникшей от осколков стекла, теперь заныл тупой болью. И ощущения уже реальны и осязаемы, в отличие от призрачных воспоминаний о договоре.       — Ложь, — прошипела она, — Падение было после. Я помню… запах пыли в том коридоре. Холодную рукоятку пера. И тень… чужую тень за моей спиной, когда рука держала запя… запястье! — Она инстинктивно сжала правое запястье левой рукой, словно пытаясь стереть невидимые отпечатки.       Режиссёр медленно отвела руку. В её ледяных глазах промелькнул крошечный красный индикатор, как будто сработал внутренний датчик ошибки.       — Твои ощущения… дефектны, — произнесла она, но впервые с ноткой легкой досады, словно столкнулась с неожиданной программной ошибкой. — Нейронные пути повреждены падением. Они генерируют ложные тактильные сигналы. Фантомные боли контракта.       Режиссёр склонила голову, словно изучала редкий баг в системе. Её кресло отъехало на полметра, создавая иллюзию пространства.       — Дефектные сигналы, Карлин. — Голос звучал как диагностический отчёт.       — Какие-какие сигналы… — недовольно прохрипела Энили, медленно наклоняя голову в стороны, — Ты пытаешься мне что-то доказать, а я не верю.       Режиссёр провела пальцем по невидимой перед собой панели, словно сейчас активируется специальное заклятие, но ничего не последовало кроме продолжения речи.       — Пик №7… Гиппокамп и префронтальная кора работают как швейцарские часы. Момент подписания сохранён. Ты просто при падении забыла об этом.       — Да что ты будешь делать, блять! Я же говорила! Меня заставили подписать!       Режиссёр медленно откинулась в кресле. Рельсы под ним заскрипели, снова меняя расстояние от Энили.       — Заставили? Успокойтесь, Энили Карлин. Вы сами протянули руку. Добровольно. — Она провела пальцем по воздуху, и новая проекция на стене ожила: график мозговой активности с хаотичными красными пиками и одной идеальной голубой дугой под маркером «Пик №7». — Видите? Момент подписания. Идеальная синхронизация гиппокампа с префронтальной корой. Никаких маркеров стресса. Только… — Пауза. Её палец ткнул в кроваво-красные всплески вокруг. — Весь этот шум? Твоё «падение», «портал», «чужие пальцы»… — Губы искривились в подобие жалости. — Кора пытается заполнить пробелы после удара. Чистый галлюцинаторный мусор.       Энили не шевелилась. Только правая рука сжала левое запястье так, что кости хрустнули.       — Я тебе не верю.       Тишина ударила гулче любого смеха из динамиков. Режиссёр не отвечала, разве что пальцы сплелись на коленях, будто в молитве без веры. Кресло замерло, рельсы под ним застыли как замёрзшие реки.       Энили не отводила взгляда. Зрачки, суженные от боли в запястье, ловили каждую мелкую тень рядом с собеседницей, будь то легкое подрагивание века или напряжение в челюсти. Стены вокруг них шелестели статикой от застывших кадров проекций.       — Вы правы, — внезапно сказала режиссёр, голос потерял металлический оттенок, становясь почти человеческим. — Доверие… требует времени.       Её рука медленно потянулась к карману униформы, где пряталась изолента… Но замерла в сантиметре от ткани. Вместо этого она провела пальцем по виску, будто стирая невидимую пыль.       — Но время — роскошь, — она снова стала ледяной, удобно расположившись в кресле, — Особенно когда твои «подруги» застыли в… неудобных позах.       У Лалии на проекции за спиной мармеладный вулкан замер, как лава перед извержением, Фантик в дверном проёме напоминала испуганную статуэтку, серебрянный шлем Евы отбрасывал неестественную тень.       — Часики тикают, Карлин.       Её пальцы впились в подлокотники кресла, но лицо оставалось гладким как ледяная маска.       Энили не отводила взгляда с неё. Её глаза, чёрные и горящие, будто прожигали пространство между ними. Тишина снова тяжело надписала, нарушаемая только мерцанием проекций на стенах. Каждая красная линия графика пульсировала в такт их молчанию как обвинение.       — Я вспомнила. Пункт четырнадцать. «Любая из сторон вправе расторгнуть настоящий договор в одностороннем порядке при условии явного отказа перед свидетелями». — Она сделала шаг вперёд. Рельсы кресла дёрнулись, — Мы все. Ланя, Фантик, Ева, Лалия… и я. Энили Карлин. Свидетели. От лица всех нас — отказываюсь. От твоего цирка.       Проекции дрогнули. График активности Энили исказился, голубая дуга пика №7 погасла на миг, как перегоревшая лампочка. Режиссёр не шевельнулась, но в уголках её губ заплясали микроскопические судороги.       — Ты… не имеешь права… — начала она, но голос сорвался в хрип.       — По твоей же логике, — парировала Энили. Её улыбка холоднее пустоты за фальш-окнами. — Проверь пункт четырнадцать, режиссёр. Мелким шрифтом, да? Надеялась, что не прочтут до конца? Ошибаешься. Я всегда читаю договоры. Особенно когда меня заставляют подписывать под дулом пистолета.       Тень промелькнула в глазах Форгинки. На гнев не похоже. Больше напоминало страх перед тем, что её безупречный сценарий дал трещину. Кукловод рисковал остаться без ниток.

***

      Серая пустая комната с единственной лампочкой под потолком, отбрасывающей жёлтые пятна на бетон. Воздух пахнет пылью и старым деревом. Энили первой шагнула в безликое пространство, за ней шла Ланя с постоянно поднятой бровью и Лалия, нервно подёргивающая хвостом.       — Я сука уверена, что это добром не кончится. Лалия… Ты просто двуручный меч, режешь и руку и врага.       — Для тебя же старалась! — возразила кошкодевочка, скрестив руки и недовольно зашипев как разъяренный кот.       — Если бы ты не…       Энили хотела продолжить огрызаться в сторону Пинкэт, но визг Лани перебил её настрой. Из тени выскочила Фантик, запрыгнув Энили на шею, следом вышла Ева в помятой серебряной майке и Карди, осторожно прижимающая к груди соломенную шляпу. Объятия, смех, вопросы, перебивающие друг друга: «Вы целы?», «Где мы?», «Видела этих роботов?», «Надо уже скорее домой!».       Ланя тыкнула пальцем в глубь комнаты:       — Зацените, там мебель подъехала!       Посреди пустоты стоял дубовый столик. Ни стульев, ни ковра, только листок бумаги с заголовком:       «Договор о обмене услуги на свободу (лично вам)»       Рядом лежала перьевая ручка с чернильным пятном на наконечнике. Пункт первый бросался в глаза жирным шрифтом:       «Подписавшие получают право покинуть Мир Иррациональных Деяний и вернуться домой по первому требованию».       — Ура! — Фантик радостно схватила перо, едва прочитав первые строки. Чернильная капля упала на стол, но она даже не заметила этого в порыве эйфории.       — Наконец-то! — Ланя толкнула Еву в плечо. — Я в глубине души верила, что не всё здесь говно!       — Домой… — Ева прижала руки к шлему, словно боялась, что надежда сдует её как пушинку.       Карди молча протянула руку к перу. Её соломенные пальцы дрожали. Только Энили вглядывалась в мелкий шрифт.       «при условии участия в реалити-шоу «Подруги» (реж. Форгинка). Отказ от съёмок способствует аннулирование пункта 1».       Но это даже не апогей ужаса, дальше было только хуже:       Пункт третий: «Проект рассчитан на десять сезонов. Один сезон занимает от двенадцати до восемнадцати месяцев».       Пункт восьмой: «Актёры обязуются соответствовать назначенным архетипам: Рэйчел (капризная модница), Моника (перфекционистка с ОКР), Фиби (экцентричная чудачка), Чендлер (самоирония как щит), Джоуи (наивный обжора), Росс (занудный учёный)»       Ева молча протянула перо Энили. В её взгляде виделся немой укор:       — Ты же тоже хочешь вернуться? Подписывай.       Давление висело в воздухе густым сиропом. Энили чувствовала, как невидимые тиски сжимают виски, а мир вокруг стола начал вибрировать. Навязчивый звук статики зашелестел на краю слуха.       «Не подпишешь — оставишь их здесь одних…» — шепнул кто-то прямо в сознание.       Она взяла перо. Ледяные пальцы скользнули под край её порванного платья, залезая под ткань и трогая кожу чуть ниже груди. Холодное перо коснулось кожи. Быстро и скрыто от всех она вывела букву П.       Чернила жгли и кололи её, словно она держала не перо, а гвоздь или даже нож.       «Пункт 14… Надо дописать…» — но перо уже выдернули из её пальцев.       — Не тяни! — Ланя нетерпеливо постучала ногтями по столу.       Чернильная капля упала с пера на дубовый стол. Она расползалась по текстуре, как яд. Энили чётко знала, что это кабала. Шестеро пар глаз со спины ждали её подписи с обжигающей надеждой… и невидимые тиски сжали её волю ещё сильнее. Так она и подписала договор. «П14» под её одеждой обжигала кожу.       

***

      — Тогда всё и началось. Я прочла всё. Каждый пункт. Я искала лазейку. — Энили не отводила взгляда от побелевшего лица режиссёра. Чернильная капля из флешбека будто проступила на её зрачках, — Одна бумага. Одна ручка. Ни стула, ни объяснений. Мы только воссоединились… а ты уже подсунула ловушку. Но оставила слабую деталь: Пункт четырнадцатый.       — Это… технический нюанс!       — Нет. Это нарушение процедуры.       Рука Энили потянулась к чёрному платью. Шёлк с шипением сполз с плеч, обнажив бледную кожу в кружевном белье. Над линией живота, чуть ниже груди, чётко проступали две буквы, выведенные чёрными чернилами: «П14»       — Ты… — голос режиссёра дрогнул, — достаточно умна, чтобы отправить послание себе в будущее?       — Умна.       — Высокого ты о себе мнения, Карлин. — режиссёр перестала дрожать и тихо улыбалась, глядя в глаза Энили, — Ты должна была увидеть и пункт четырнадцать точка один:       «Расторжение договора требует одновременного согласия режиссёра и актёров».       Режиссёр резко вдохнула, поправляя шляпу:       — Моё «да» ты не получишь никогда. Твоё послание бесполезно.       Пальцы Энили сжали ткани платья, которая уже скользнула вверх, чем скрыла татуировку. Движение было медленным и ритуальным, как зачехление оружия.       — Пункт четырнадцать точка один? — её голос звенел, как лезвие по стеклу. — Интересная выдумка, Форгинка. Его не было в тексте, который я подписала. После того пункта была только пустота.       Она сделала шаг вперёд. Форгинка дёрнула рукоять кресла и оно откатилось по рельсам к стене с мониторами.       — У меня есть редакторское право, Энили! — режиссёр ткнула пальцем в воздух, будто тыкала в невидимый договор. — Съёмочный процесс это живой организм! Пункты… дополняются!       Энили намеренно шла по центру, отрезая Форгинке путь к выходу. Рельсы шипели под креплением кресла.       — Право? — Энили усмехнулась. Холодный звук заполнил комнату. — Ты внесла изменение после подписания. Без уведомления. Без согласия. Это не редактура. Это подлог.       Форгинка завиляла в кресле, наезжая на пятно света:       — «Актёрское согласие это пережиток! Истина рождается в монтаже. Ты просто… сырой материал.       — Материал? — Энили была уже в метре от неё. Рука сжалась в кулак, — Покажи мне оригинал договора. Где моя подпись под твоим «правом»?       — Не надо! — Форгинка дёрнула за рычаг на своём массивном кресле. Кресло рванулось вдоль стены, сбивая микрофон. — Кадр! Кадр испорчен! Ты…       Энили не отвечала. Её бледный и узловатый от напряжения кулак, пронзил воздух, но мимо Форгинки. С треском, похожим на ломающиеся кости, он вонзился в экран над головой режиссёра.       Осколки стекла осыпали пол рядом, а также саму Форгинку, как дождь из бриллиантов. Она вскрикнула не от боли, а от оскорбления её перфекционизма. В разбитой матрице монитора замигали искры, а изображение застывшей Лани испарилось, словно её здесь и не существовало.       — Незапланированный спецэффект! — прошипела она, вытирая стеклянную пыль со шляпы. — Дубль сто…       Энили отдёрнула руку от уничтоженной проекции. По разрезанному предплечью стекали капли крови. Её платье, лишённое правого рукава, обнажало бледную кожу, но татуировка «П14» скрылась под чёрным шёлком. Ткань всё ещё грела, будто впитывая ярость хозяйки.       — Ложь горит ярче правды. — Голос Энили тише скрипа осколков под сапогами. — Следующая…       Она шагнула вперёд, фиксируя взгляд на левом экране, где застыла Ева в позе отчаяния. Форгинка дёрнула рычаг кресла, и оно рвануло по рельсам вдоль стены, увозя её прочь. Она замерла у дальнего угла, пальцы сжали подлокотники.       — Ты… уничтожаешь искусство! — в её голосе впервые прозвучала не злоба, а страх. — Без экранов нет истории!       — Верно! Нет истории! Нет проекта! Нет… Нет «Подруг»…       Хруст раздавленного стекла под ботинком Энили отозвался эхом в кабинете. Она замерла, оценивая Форгинку: трещины расходились по щеке режиссёра, как паутина на разбитой вазе, а изолента на плече отслаивалась, обнажая провода под тканью.       — Искусство? — Энили провела пальцем по порезу на запястье, оставив кровавую черту на экране с застывшей Карди. — Ты называешь пытку искусством?       Форгинка резко поднялась с кресла, впервые касаясь пола каблуками. Её пальцы дрожали, когда та поправила шляпу:       — Допустим… пункт четырнадцатый точка один реален. — Голос сорвался на шипение, будто перегруженный динамик. — Сыграешь в игру? Победишь… Если победишь, то я впишу своё согласие.       Энили застыла на месте, внимательно изучая мимику и другие движения режиссёра. Она хотела посмеяться над тем, что та начала поддаваться её давлению, но вместо этого ровно и холодно ответила:       — Какие правила, кукловод?       Форгинка щёлкнула пальцами и сразу же кабинет начал растворяться. Вместо экранов возник бесконечный коридор из зелёных цифровых символов, падающих целым дождём. На ней теперь чёрный костюм, а глаза скрыли стёкла-зеркала. Голос зазвучал эхом сотни одинаковых тембров:       — Правило первое: невозможное — лишь вопрос веры.       Энили почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она парила в пустоте, но платье тянуло вниз к чёрным вихрям кода. Форгинка возникла перед ней, уже без трещин на лице, но изолента на рукаве костюма медленно сползала, обнажая провода.       — Думаешь, реальность можно сломать кулаком? — улыбка режиссёра стала шире и неестественнее. — Попробуй догнать меня.       Она метнулась вперёд, повторяясь в бесконечных отражениях. Энили рванула за ней и стена цифр раскололась под её ударом. За ней мелькнуло лицо Карди на призрачной проекции. Форгинка взвыла:       — Прекрати!       Но Энили уже била в следующую точку. Туда, где зелёный ливень сгущался в силуэт Лалии. Осколки «матрицы» осыпались, а на щеке Форгинки проступила новая трещина, тонкая как паутина.       — Твоя очередь, — Энили приземлилась, подбирая обрывок изоленты с пола. — Что дальше, режиссёр? Страх или гнев?       Форгинка поправила очки. В её голосе зазвучал стальной холод:       — Правило второе: будущее уже написано.       На Форгинке теперь появилась кожаная куртка поверх стального каркаса, а зеркальные стёкла очков сменились алыми линзами-прицелами. Из-под рукава торчал гидравлический поршень, шипящий паром.       — Будущее пишется огнём, — её голос стал монотонными безжизненным, — Ты — ошибка. Ошибки стирают.       Она шагнула вперёд и пол прогнулся под тяжестью шасси. Энили отскочила, но конвейерная лента ожила, пытаясь обвить её ноги.       — Догнать? — Энили вырвалась, вонзив туфлю в шестерни. — Я сломаю твой сценарий.       Форгинка подняла руку. Люк в потолке распахнулся, обрушив ливень жидкого азота. Струи били точечно там, где стояла Энили секунду назад. Лёд вздыбился сталагмитами, но женщина уже катилась под конвейер, выхватывая обломок трубы.       — Не меняешься. Предсказуема, — Форгинка двинулась напролом, сминая все станки рядом с собой.       Энили метнула трубу не в режиссёра, а в голографический проектор на стене. Экран треснул пока в нём на миг мелькнула Фантик в белом свитере, которая замерла в крике. Форгинка вздрогнула, её алая линза мигнула, отображая ей ошибку.       — Прекрати просматривать чужие сны! — рёв двигателя снова заглушил её.       Но Энили уже била по трансформатору. Искры брызнули фонтаном, цепляясь за стальную грудь Форгинки. Та застыла, судорожно дёргая поршнем. По скуле поползла новая трещина, но из неё сочилась не кровь, а чёрное масло.       — Ты кажись выбрала ржавчину, ведро! — съязвила Энили.       Форгинка выпрямилась. Её голос зациклился, как заезженная плёнка:       — Правило… тре… твоё… уничтожение… неиз…       Цех задрожал. Стены поплыли, превращаясь в киноплёнку. Форгинка растворилась в тенях, но её шёпот висел в воздухе:       — Я вернусь. Всегда возвращаюсь.       Энили стояла среди рушащихся декораций. На полу светилась капля машинного масла. Она раздавила её своей туфлей.       — Возвращайся, — прошептала она. — Я жду.       Коридор вытянулся в бесконечность, устланную шершавым ковром, состоящей из ржавчины. По стенам поползли обои с коричневыми треугольниками, местами облупившиеся, что обнажало гниющую штукатурку. Где-то вдалеке заиграл джаз 20-х. Фальшиво и противно, словно испорченная пластинка.       — Джонни здесь! — голос Форгинки вырвался одновременно из всех дверей, сливаясь в ледяной шепот.       Она стояла в конце коридора, но теперь это была даже не совсем она. Чёрный костюм сменился поношенным кардиганом, в руках — тяжёлый пожарный топор, обмотанный скотчем. Зеркальные очки исчезли, открыв пустые глазницы, из которых капала чёрная жидкость, как чернила из переполненной ручки.       — Я не причиню тебе вреда, Энили. Я просто хочу размять кости. Подходи! — её губы растянулись в оскал, не совпадающий с ритмом слов.       Энили шагнула вперёд. Пол вздрогнул, и стены поплыли, как дешёвые декорации. За одной из дверей мелькнули две девочки в синих платьях, держащиеся за руки. Их лица смазаны как на испорченной плёнке.       — Не отвлекайся, дорогая, — Форгинка занесла топор. — Вечеринка только начинается!       Топор обрушился, но Энили уже рядом нет. Она ударила кулаком в стену, туда, где обои пульсировали тенью гигантского медведя. Штукатурка взрылась облаком пыли, обнажив паутину треснувших экранов. На одном из них вырисовывалась Ланя, запертая в кладовке с надписью:       «Не входить! Репетиция!».       — Ты портишь сюжет! — Форгинка ринулась вперёд, топор волоча за собой кровавый след по ковру.       Энили прыгнула в сторону. Топор вонзился в дверь, оставив звезду щепок.       — Работай без перерывов, — прошипела Форгинка, вырывая лезвие. — Вечно.       Энили уже била по двери №237. За ней оказалась не ванна, а лифт, из которого хлестали цунами старой плёнки с кричащими лицами. Она вогнала кулак в панель, от чего экраны захлебнулись помехами.       Форгинка взревела. Трещины на её лице разрослись дальше как реки на карте безумия. Чёрная жидкость залила воротник.       — Ты не уйдёшь! — она подняла топор, но Энили стояла уже у разбитого окна, за которым клубился цифровой снег.       В руке она сжимала винтажный ключ от кладовой. Тот самый, что только что выпал из лифта.       — Дверь открыта, режиссёр, — Энили бросила ключ в падающие пиксели. — Но снимать тебе уже нечего.       Форгинка замерла. Топор выпал из её рук, пробив дыру в полу. В разломе замигали титры — бесконечные, как коридор.       Трещина в полу поглотила титры, и вместо цифровой зимы разверзлась металлическая утроба и стальные рёбра корабля, скрипящие под весом космической пустоты. Воздух загустел запахом озона и старой крови. Где-то в вентиляции заскрежетало так, будто точились когти по обшивке.       Форгинка уже ползла по потолку. Её новые чёрные слизкие лапы цеплялись за трубы, а позвоночник неестественно выгибался, как у паука. Пустые глазницы сменились двойными челюстями, капающими кислотой. Её голос шипел из всех динамиков сразу:       — Здесь тихо… слишком тихо. Не правда ли?       Энили шагнула в коридор. Стены сжались и выдавливали свет. На мониторах рухнувшего пульта мелькали лица: Карди, запертая в криокапсуле с надписью «Анабиоз: ОШИБКА» и Ланя с окровавленным гаечным ключом у вентиляционной решётки.       — Беги, — прошептал экран с лицом Карди, но звук заглушил рёв сирены.       Форгинка упала сверху. Кислота шипела на полу, чем прожигала дыры. Энили рванулась к аварийному шкафу, параллельно выдёргивая с места огнетушитель. Белая пена хлестнула в пришедшую тварь так, что та взвыла, но чешуя лишь покрылась инеем.       — Ты не спасёшь их. Мы все умрём во мраке, — проскрежетала Форгинка, отряхиваясь. Её спина треснула, обнажая экраны под кожей. На одном из них вырисовывалась Ева, бьющаяся в паутине проводов.       Энили метнулась к вентиляции. Решётка поддалась с треском. В туннеле пахло гниющим мясом. Она поползла вперёд, чувствуя, как тень настигает её. За поворотом виднелась капсула с Лалией. Та билась о стекло, но звука нет. Надпись гласит:       «Образец: КВАРТИРА 5А».       — Игра окончена, — дыханье Форгинки обжигало затылок.       Энили ударила локтем в стену. Труба лопнула и хлестнула кипятком. Форгинка завизжала, челюсти сомкнулись в сантиметре от шеи. Туман окутал туннель.       — Я… в тебе… — хрипела тварь, тем временем отползая.       Энили дёрнула рычаг аварийного люка. Пластина отстрелила и открыла шахту вниз. Там, в глубине, сверкал лазерный прицел, как глаз, наведённый на сердце. Форгинка выпрямилась. Кислота капала на экран с лицом Евасик, где алый меч гас в темноте.       — Выпусти меня… и мы покончим с этим.       Но Энили уже прыгнула в шахту. В падении она видела, как трещины на Форгинке сплетаются в паутину, а её тень растворяется в крике сирены.       Снизу ждал лифт. Двери открылись с тихим шипением, раскрывая зеркала. В них отражалась не Энили, а Форгинка в разбитых очках и с изолентой на сломанной руке.       — Правило третье: ты — лишь отражение того, что ненавидишь, — эхо ударилось о стёкла.       Лифт понёсся вниз, в густой синий свет.       Спустя несколько секунд, пока Энили делала передышка с глубоким дыханием, лифт растворился, будто его никогда не существовало, после чего она рухнула в бесконечный синий коридор. Стены пульсировали как множество жилок. Воздух звенел странной, почти мелодичной тишиной, будто где-то играла забытая песня.       Перед ней возвышалась круглая дверь с надписью:       «ПУЛЬТ УПРАВЛЕНИЯ. НЕ ВХОДИТЬ БЕЗ ПРИГЛАШЕНИЯ»       — Ах, вот ты где! — голос Форгинки раздался со всех сторон сразу, будто её рот встроен в сами стены. — Я так ждала гостя!       Энили толкнула дверь. Внутри оказался гигантский зал, уставленный странными приборами из латуни и стекла, а в центре простиралась колонна из света, бьющая в потолок. Пол выложен шестигранными плитками, которые меняли цвет при каждом шаге.       Форгинка стояла у пульта, но конкретна эта Форгинка уже выглядела совершенно по другому. Костюм её нового облика теперь напоминал викторианское пальто с бархатными лацканами, а на носу красовались круглые стёкла в тонкой оправе. В руках есть металлическая палочка, светящаяся на кончике золотистым светом.       — Беги, моя дорогая. Беги далеко-далеко. — улыбнулась она.       Один её щелчок способствовал тому, что пол провалился. Энили тут же стала падать в лабиринт коридоров, где двери вели то в ледяные пустыни. То в города, охваченные пламенем, то в комнаты, где сидели её друзья, но когда она пыталась до них дотронуться, они рассыпались в пыль.       — Это моя реальность, — голос Форгинки звучал у неё в голове, как эхо. — Здесь время течёт, как я захочу.       Энили вцепилась в стену, чувствуя, как голубые линии под кожей пульсируют в такт светящейся колонне.       — Ты не можешь убежать. — дополнила режиссёр.       — Я и не собиралась, — прошептала Энили. после чего вонзила пальцы в панель, которая пролетала рядом.       Свет вокруг сгустился в солёную мглу, впитывающую практически все звуки. Под ногами Энили внезапно захрустели доски, покрытые инеем и ракушками, а вместо стен встали гниющие борта корабля, уходящие в чёрную воду. Воздух пропитался запахом роговой серы и мокрого дерева. Где-то в тумане заскрипели блоки, будто поднимали паруса из саванов.       — Вечно выпираете, куда не звали! — голос Форгинки прорвался сквозь вой ветра, но теперь он звучал хрипло, будто сквозь горсть песка.       Она выросла из тени грот-мачты. Её пальто сменилось плащом из водорослей, а вместо руки теперь у неё клешня краба, блестящая, как полированная бронза. Лицо скрывала треуголка с пером из рыбьих костей, а из-под неё струилась борода из спутанных канатов, шевелящихся, как живые змеи. В глазах светились фосфоресцирующие мушкеты, которые казались крошечными, как дрожь светляков.       — Мёртвые не рассказывают сказок, дорогуша. Но ты — исключение!       Энили рванулась к борту. На запотевших иллюминаторах мелькали лиц Фантика и Лани.       — Выбрось весло! — кричал экран с Фантиком, но голос утонул в грохоте волн.       Форгинка резко взмахнула клешнёй. Палуба накренилась, и Энили поскользнулась на чешуе летучих рыб. Из тумана выползли тени с пустыми глазницами — команда-призрак, шепчущая только:       — Часть команды, часть… корабля…       — Ты не сбежишь! Море любит упрямых! — Форгинка щёлкнула клешнёй. Тросы ожили и поползли к щиколоткам Энили.       Та отпрыгнула, вонзив пальцы в компас у штурвала. Стрелка бешено закружилась, а под стеклом проступило лицо Карди. Её тело сплеталось из водорослей, а на груди висела табличка:       «Курс: ЗАБВЕНИЕ».       Энили разбила стекло кулаком. Компас треснул, заливая палубу чёрной смолой.       — Портить навигацию? — Форгинка зарычала. Корабельные пушки развернулись сами по себе, — Встречай гостей по достоинству!       Ядра просвистели мимо, но одно угодило в сундук с проекцией Евы, та моментально рассыпалась в пиксели и оставила запах гари. Энили уже карабкалась по вантам. Над ней, на рее, висел зеркальный парус. В нём Лалия била в невидимые стены, а надпись гласила:       «ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ».       — Спускайся, золотце! Море зовёт! — Форгинка взлетела по канату, клешня щёлкала у самого виска Энили.       Она выхватила нож, одиноко лежащий на полу и резко полоснула по флагу с черепом. Ткань расползлась и обнажила экран. Лалия исчезла, а парус рухнул, накрыв Форгинку саваном.       — Нечестно! — прошипело изпод полотна. Клешня прорвала ткань, но зацепилась за снасть.       Энили воспользовалась моментом и прыгнула за борт. Падение длилось всего миг… И она рухнула не в воду, а в дюны раскалённого песка. Над ней висело три солнца, а Форгинка, вынырнув из последней волны, уже меняла клешню на крюк из ржавой стали.       — Пустыня… — она выплюнула песок. — Тоже вариант.       Вдалеке завыл песчаный вихрь, унося с собой обломки корабля. На последнем парусе мелькнуло лицо Евасик, которое исказилось как расплавленный воск.       — Вода для слабых! — голос Форгинки вырвался из вихря, но теперь он гудел как перегруженный реактор.       Её тело раздулось, предварительно обтянувшись бронёй из кипящего песчаного стекла, а вместо ног образовалось десять шипастых псевдоподий, впивающихся в дюны как кинжалы. На голове красовался шлем-дистиллятор с трубками, по которым сочилась чёрная жидкость. Из-под забрала струились дротики-крики, своего рода крошечные жалящие тени.       — Ты не пройдёшь через песок, дитя! Он помнит каждую каплю твоей крови!       Энили шагнула вперёд. Под ногами захрустели скелеты гигантских червей, а на рёбрах одного из них мерцали экраны. В них она могла разглядеть Фантика, запертую в прозрачном куполе с надписью: «Водонос: 0%» и Карди, прикованную цепями к солнечному коллектору, где зеркала фокусировали луч на её спине.       — Не дыши глубоко! — прошелестело с купола Фантика, но звук сожгла песчаная буря.       Форгинка взмахнула рукой. Песок вздыбился волной и пополз к Энили, обнажая стальные зубы подземного червя. Из трещин полезли человеко-ящерицы с глазами-линзами, шепчущие:       — Шаи-Хулуд… ждёт…       — Твои друзья станут удобрением для пустыни! — Форгинка снова щёлкнула пальцами. Дюны сомкнулись, пытаясь поглотить Энили.       Та рванулась к обломку орнитоптера. В его крыле, покрытом иероглифами ржавчины, светилось лицо Евы — её тело сплеталось из корней саксаула, а на шее висела табличка: «Влажность: СМЕРТЬ». Энили ударила каблуком по стеклу кабины. Трещины поползли, как паутина, а внутри вспыхнуло лицо Лалии, оно плавилось как воск под солнцем.       — Портить технику? — Форгинка зарычала. Песчаные черви поднялись кольцом. — Встретим гостя по законам пустыни!       Один из червей ринулся вперёд, но Энили успела вовремя прыгнуть на спину второго.       — Спускайся! Песок жаждет тебя! — Форгинка взметнулась вверх на жгуте из песка. Её псевдоподии сомкнулись над головой Энили.       Она выхватила нож-крис, удачно оказавшийся рядом, и вонзила его в трубку дистиллятора на шлеме Форгинки. Чёрная жидкость хлынула на песок, и тот зашипел, рождая ядовитый пар. Форгинка закричала. Её забрало треснуло и открыло экраны вместо глаз.       Энили прыгнула с червя, а падение превратилось в полёт. Ветер подхватил её, как перо. Внизу, в зыбучих песках, Форгинка превращалась в статую из соли, а три солнца плавили её в золотую лужицу.       — Пустыня… прощает только мёртвых… — эхо растворилось в рёве песчаного смерча.       На последнем щитке червя возникло лицо Карди. Её губы шевельнулись:       — Спасибо…       Но смерч уже поглотил их слова, унося Энили в багровую мглу, где пахло озоном и сталью. Вдали завыли сирены, разрезая тьму лазерными лучами. Форгинка, капля расплавленного металла на песке, прошептала:       — Добро пожаловать… в будущее…       Багровая мгла схлопнулась в туман, пропитанный запахом озона и перегретого металла. Песок под ногами Энили застыл в ребристые плиты, а над головой материзовались энергопроводы, шипящие фиолетовыми молниями. Стены сомкнулись в бесконечный коридор с колоннами-реакторами, где в глубине булькали котлы плазмы. Воздух гудел, как взведённая пружина.       — Порядок должен быть! — голос Форгинки пробился сквозь гул, но теперь он звенел, как виброклинок.       Она выступила из тени трансформатора. Её тело стянула кожаная кираса цвета вулканической лавы, а на голове проступили рога из чёрного дыма, клубящиеся копотью. В руках теперь имеется двойной посох, чьи лезвия сияли кроваво-красным светом. Лицо покрыли симметричные татуировки, мерцающие сквозь дым, как схемы микросхем.       — Ты нарушаешь баланс Силы, дитя хаоса!       Форгинка взмахнула посохом. Из вентиляционных шахт выползли тени дроидов. Их очертания дрожали как плохая голограмма, а глаза светились жёлтым предательством. Шёпот витал в воздухе:       — Roger, roger…       — Твои друзья станут топливом для реактора! — Форгинка очередной раз щёлкнула пальцами. Мост под Энили раздвинулся, обнажая бездну с фиолетовой плазмой.       Та прыгнула на трубу охлаждения. На её запотевшей поверхности светилось лицо Карди, её тело сплеталось из оптоволоконных нитей, а на груди пылало:       «ТЕМПЕРАТУРА: КРИТИЧЕСКАЯ».       Энили ударила локтем по датчику. Стекло треснуло, и плазменный смерч рванул вверх, опаляя проекцию Евы, от чего та рассыпалась в золотые искры.       — Ломаешь системы?! — Форгинка завопила. Лезвия посоха взвыли, рассекая воздух. — Познай мощь Тёмной Стороны!       Удар пришёлся в колонну. Каскад искр осыпал зеркальный пульт. В нём Лалия билась в силовом поле, а надпись предупреждала:       «ПЕРЕГРУЗКА: 5 СЕКУНД».       — Сдавайся! Хаос — единственная истина! — Форгинка ринулась вперёд, посох свистел в двойной атаке.       Энили резко выдернула нож и перерезала кабель у себя на поясе. Искусственная кожа расползлась и обнажила экраны под ней. На одном мелькнула Фантик, а её клетка треснула, отключая проекцию.       — Моя мощь… вечна! — завыла Форгинка, но красные лезвия уже погасли.       Энили прыгнула через пропасть. Падение превратилось в полёт по вентиляционной шахте, где ветер выл сиреной. Внизу Форгинка билась в паутине коротких замыканий, а её рогатый силуэт распадался на пиксели.       — Равновесие… восстановлю… — хрипело из статики.       На последнем экране пульта возникло лицо Лани. Её губы сложились в знакомую усмешку:       — Не плохо, Снегурочка.       Но тьма уже сомкнулась, унося Энили в ледяную пустоту, где звенели колокола. Вокруг поплыли белые просторы, пахнущие мёртвым холодом. Форгинка, ставшей тенью в мониторной завесе, прошипела:       — Добро пожаловать… в царство тишины.       Окружающая реальность сжалась в бесконечную заснеженную пустошь. Ветер выл кантарой смерти, вырезая из метели острые грани замёрзших деревьев. Стена льда, испещрённая ликами стражей прошлого, уходила в свинцовые тучи. Воздух колол лёгкие, как иглы драконьих зубов.       Форгинка восстала из снежного вихря. Её тело облекала броня из чёрного льда, трескающаяся при движении. На голове появилась корона вмороженных вороньих черепов, чьи глазницы светились синим морозом. В руках теперь копьё, сплетённое из хвостов комет, оставляющее за собой шлейф инея.       — Сломаешься на холоде, дитя лета! — её голос скрипел как ледяная глыба под сапогом.       Энили шагнула вперёд, проламывая корку наста. На ледяных стенах снова мерцали проекции: Фантик замурована в прозрачный айсберг, а Ланя прикована к трону из спин моржей, где белые медведи лизали её босые ступни до кровавых волдырей.       — Беги, пока не замёрзла кровь! — кричал голос Лани с глыбы, но ветер разорвал слова в ледяную пыль.       Форгинка взмахнула копьём. Из сугробов поднялись статуи павших воинов. Их пустые глазницы заполнились синими огнями, а шепот нёсся по ветру:       — Зима… давно здесь…       — Твои слёзы станут украшением моего трона! — Форгинка вонзила копьё в землю. Ледяные иглы взметнулись к Энили, пытаясь пригвоздить её к Стене.       Та рванулась к замерзшему сердечнику древнего дерева. В его прозрачной сердцевине пульсировал силуэт Карди, чьё тело сплеталось из корней мёртвого вяза, а на лбу сияло:       «СЕРДЦЕБИЕНИЕ: 10 УДАРОВ».       Энили ударила кулаком по льду. Трещины поползли паутиной, а внутри вспыхнуло лицо Евы, которое покрывалось узорами как стекло в метель.       — Рушишь память предков?! — Форгинка взревела. Ледяные воины двинулись строем, топот сотрясал землю. — Встретим незваную гостью по законам Севера!       Копьё просвистело в сантиметре от виска Энили. Остриё вонзилось в зеркальный щит одного из воинов, а в отражении Лалия билась в клетке из сосулек.       — Умри красиво! — Форгинка парила на вихре, воронья корона кружила метелью.       Энили полоснула ножом по глазу вороньего черепа на короне. Синий свет погас, лёд короной треснул. В щели мелькнула Фантик, ведь её айсберг начал таять.       — Мой трон… вечен… — зашипела Форгинка, но копьё рассыпалось сосульками.       Энили прыгнула на спину ледяного медведя. Падение превратилось в скольжение по лавине — снег нёс её в пропасть. Внизу Форгинка тонула в сугробе, а корона рассыпалась в чёрный град.       — Весна… лишь сон… — хрипело из вьюги.       На последней глыбе стены возникла проекция лица Карди. Её пальцы процарапали на льду:       «Спасайся».       Но бездна уже поглотила Энили, унося в липкий мрак, где пахло сыростью и медью. Форгинка, силуэт из истаявшего снега, прошептала:       — Кровь… заплатит за лето…       Вокруг поплыли запахи ладана и камфоры. Стены сомкнулись в коридор с гобеленами, где лики королей шевелили губами. Форгинка поднялась, облачаясь в ржавые доспехи, а её копьё стало костяным скипетром.       — Добро пожаловать… в зал забытых клятв.       Ледяная пустошь сжалась в чёрные базальтовые утёсы, пронзённые бесконечными лестницами. Ветер принёс запах серы и гниющей плоти, а вместо снега теперь падала пепельная крупка, обжигающая кожу. Где-то в высоте, за тучами копоти, пульсировало огромное Око — багровое, с вертикальным зрачком, в котором отражалась сама Энили.       Форгинка поднялась из трещины в скале. Её тело обволокли рваные тени и плащ, сотканный из ночи Мордора, а лицо скрывал шлем с шипами, напоминающий корону назгула. В руках теперь у неё есть посох с горящим шаром, бросающий кровавые блики на стены. Голос зазвучал эхом в сотне глоток:       — Один лишь взгляд мой — твоя погибель!       На стене пещеры, прямо под всевидящим Оком, мерцал единственный экран. В нём появилась проекция Энили, но искажённая: Её глаза горели жёлтым светом, а изо рта струился чёрный дым. Надпись пульсировала у подножия:       «ВЛАСТЬ КОЛЬЦА: АБСОЛЮТНАЯ».       Форгинка мастерски ударила посохом о землю. Из расщелины выползли тени крылатых тварей. Их крики парализовали волю, а когти оставляли на камне огненные шрамы. Энили рванулась вверх по лестнице, но ступени рассыпались в прах под её ногами.       Зрачок Ока сузился. Проекция Энили на экране повторила её движение. Когда настоящая Энили прыгнула на уступ, двойник сделал шаг вперёд, и скала под ней рухнула в пропасть.       — Беги! — закричал двойник, но это был голос Форгинки, — Скоро ты станешь мной!       Энили метнула нож в экран. Лезвие отскочило от невидимой силы, оставив лишь рябь. Двойник усмехнулся, а на его шее проступило кольцо из теней. Надпись сменилась:       «СОПРОТИВЛЕНИЕ: ОТСУТСТВУЕТ».       — Не сломить тебе Единую Волю!       Форгинка взмахнула посохом. Лава забурлила в жерле вулкана, выплёскивая огненных троллей. Их каменная кожа трескалась, обнажая магму, а шаги вызывали обвалы.       Энили заметила, что когда двойник на экране копирует её, Око слепнет на секунду. Она специально споткнулась, так что и проекция тоже упала. В этот миг Око моргнуло, а защитное поле экрана дрогнуло.       Удар каменным обломком сделал своё дело — стекло треснуло. Из щели хлынул чёрный свет, а двойник завизжал:       — Я — твоя судьба!       Энили вонзила руку в трещину. На мгновение пальцы коснулись собственного отражения, оно совершенно ледяное, почти как и сама Энили. Экран внезапно лопнул. Око наверху захлопнулось с рёвом боли, из-под век хлынули потоки лавы. Форгинка рухнула на колени, а её плащ рассыпался пеплом.       — Кольцо… всё равно найдёт тебя… Моя прелесть… — прошипела она, но голос терял силу.       После падения Ока Мордора пространство сжалось в ледяной туман. Базальтовые утёсы растворились, оставив лишь бесконечную пустоту под ногами. И вдруг послышался щелчок, будто включили неоновый выключатель.       Свинцовое небо расчертили ярко-розовые линии, сплетаясь в лабиринт мостов. Они висели над бездной, каждый — из квадратов матового стекла, подсвеченного снизу то синим, то алым огнём. Воздух звенел детской песенкой, искажённой до жути:       «무궁화 꽃이 피었습니다» — голоса пели шёпотом, будто боялись разбудить спящих.       Форгинка материализовалась на противоположном конце. Её плащ сменился строгим розовым костюмом с геометрическими нашивками, но лицо оставалось размытым — будто поверх кожи мелькали маски: то охранника в чёрной маске, то вербовщика с багетом, то золотая маска совы. Голос накладывался сам на себя, путаясь в интонациях:       — Шаг за шагом… к победе! Выбор прост: слева… или справа?       Она топнула каблуком. Стекло под ней вспыхнуло рубиновым светом — безопасно. Но когда Энили попыталась ступить на ближайший квадрат, Форгинка резко взмахнула рукой:       — Стоп! Ты не VIP-гость!       Плита под ногой Энили потухла, став прозрачной как слеза. В бездне внизу зашевелились тени с игольчатыми зубами.       Форгинка замерла на противоположном конце моста. Её фигура дрожала как перегруженный сигнал. Энили шагнула на первую плиту. Стекло гудело, как натянутая струна. Она запомнила звук.       — Не туда! — закричала Форгинка в тоне медсестры, которая вообще непонятно как сейчас проявился, но тут же сменилась на циничный смех типичного VIP.       Второй шаг также сохранял напряжение. Плита молча приняла её вес, но Энили уже знала — следующая на этой линии будет ловушкой. Бездна внизу вздохнула, обнажая игольчатые зубы теней.       — Стой! — рявкнул голос Форгинки в розовом костюме, но на лице уже материзовывалась чёрная маска фронтмена.       Энили молча наблюдала. Когда Форгинка кричала «Стой!» — плита перед ней немного трескалась. Но в миг, когда возражения переключались на холодное молчание фронтмена, стекло на следующем шаге звенело низким, глухим звуком — звуком прочности.       — Роли выдают тебя, — поняла Энили. Каждая трансформация — подсознательная метка на пути. — Ты сама ведёшь меня.       Она прыгнула вправо. Плита ответила упругим гулом. Форгинка взвыла, и её голова на миг стала гигантским монитором с рябью старых новостей:       — Не… Не смотри!       Седьмой шаг. А за ним и десятый. Энили парила над бездной, читая противницу как карту. У последней плиты Форгинка рухнула на колени. Тело билось в конвульсиях — пополам рваный костюм охранника, пополам блёстки шоумена. Из горла вырывались обрывки фраз:       — Ты же понимаешь… Люди… Животные… Лоша…       Энили шагнула на платформу и не позволила закончить мысль. Под ногами не дрогнуло ни единой молекулы. Форгинка подняла лицо, на нём одновременно отражались все маски, сливаясь в кашу из пикселей.       — Ты… не игрок… — булькнуло из динамиков.       — Ты сама сделала меня им, — Энили протянула руку к дрожащему горлу. — Пока что я вожу, режиссёр.       Воздух загустел до состояния синего нектара. Пол под ногами Энили ожил, прорастая сплетениями корней, которые светились фиолетовыми прожилками. Стены растворились в гигантских стволах древовидных колонн, чьи кроны терялись в облаках из фосфоресцирующих спор. Где-то в вышине, за переплетением лиан, парили острова-скалы, обвитые радужными лианами.       Форгинка выплыла из тумана, но её облик плясал как языки пламени. То на ней был респиратор из плетёных костей и мундир с нефритовыми пуговицами, то тело становилось синим, прорастая бионическими узорами. Руки то сжимали приклад импульсной винтовки, то тянулись вперёд с дрожащими пальцами-ветвями. Голос накладывался сам на себя — хриплый окрик солдафона и шелестящий шёпот природы:       — Ты… вторглась… в священное место!       Земля под ногами Энили дёрнулась. Из ковра светящихся мхов вырвался шестиногий танах, ревя пастью с клыками-кристаллами. Форгинка вскинула руку — и зверь замер, зрачки сузились в щёлочки. Но в следующее мгновение её мундир распался на стаю алых семян-дронов, а тело колыхнулось, будто находится под водой.       — Соединение… потеряно… Я не контролирую… — бормотали её губы, пока семена-дроны жужжали вокруг, выжигая листву огненными лучами.       Энили прыгнула на ближайшую лиану. Растение ожило под пальцами, сжимаясь пружиной. Когда дроны ринулись в атаку, она со всей силы оттолкнулась — и лиана выстрелила её к вершине дерева. Форгинка взвыла, уже наполовину синяя, с ветвями вместо волос:       — Эйва не прощает!       Но Энили уже не слушала. Она заметила, что когда Форгинка путает роли, на её груди вспыхивает слабое пятно — то шрам от осколка, то трепещущий цветок. Под ногами заскрипела кора. Гигантский древоступ поднял лапу, готовясь раздавить её… но Энили прижалась к его стволу. Существо замерло, почуяв в ней того, кто не ломает, а слушает.       — Тварь! Убей её! — кричала Форгинка, но голос сорвался в кашель. Её левая рука тянулась к спусковому крючку, а правая гладила мох, словно прося прощения.       Это был шанс. Энили рванулась вперёд, используя папоротники как трамплины. Форгинка попыталась прицелиться, но винтовка рассыпалась в пыльцу. В последний миг её глаза расширились, впервые по настоящему показав уязвимость.       Удар пришёлся точно в мерцающее пятно на груди. Не кость и не металл… Это что-то хрупкое, как лепесток. Форгинка рухнула и искажалась как экран при плохом сигнале. Кожа то синела чешуёй, то бледнела до прозрачности. Кровь? Сок? Капли падали на светящийся мох, оставляя чёрные ожоги.       — Я… была… деревом… или полковником? — прошептала она, а вокруг уже рушились скалы, как декорации.       Энили стояла над ней, готовая добить. Но Форгинка внезапно улыбнулась, и в улыбке этой не было ни злобы, ни силы. Только бесконечная усталость куклы, которой надоели роли.       — Я знаю, как поставить наконец шах и мат. — прохрипела режиссёр.       Каменные корни древа Эйва сгнили в одно мгновение. Вместо них теперь клетка из искажённого света, решётка из стальных лучей, впивающихся в пульсировавшие стены. Рядом с ними плавились логотипы: красно-белые шары-грибы и пиксельные буквы, знакомые до тошноты. Воздух гудел низким гудением консолей, перегретых до предела.       Форгинка стояла в центре, едва держась на ногах. Фиолетовая шляпа съехала набок, камера в глазнице потухла. Изолента на её костюме режиссёра трещала, раскрывая провода. Но микрофон в её руке светился ядовитым неоном. Голос, когда-то всесильный, теперь стал хриплым шёпотом, но стоило ей поднести микрофон к губам — пространство содрогнулось:       — Э-э-э… И-у-а и-у-а и-и-и… Э-э-э…       Звук не был песней со словами. Это вирус, пожирающий реальность. Стены закривились в такт, пол под ногами Энили пульсировал как барабанная перепонка. Решётка клетки обжигала ладони, но холод её кожи впитывал боль.       — И-у-а и-у-а и-и-и! — Форгинка вцепилась в микрофон, будто в спасательный круг. Её пальцы дрожали.       Энили прижала ладони к вибрирующей решётке. Холод металла проникал в кости, но ритм взывал к чему-то… глубинному что-ли. Она сомкнула веки, позволив вибрациям пройти сквозь себя. И когда Форгинка выдохнула очередную волну бессмыслицы, она понимала, что от неё ожидает режиссёр, так что ответила схожим образом:       — И-а-а и-а-и… И-у-и и-у-и а… А-и-а-и… А… И-а… И-у-и и-у-и а-а-а…       Последние слоги словно падали в пучине пустоты, теряя звучание. Её голос не сливался с визгливой какофонией Форгинки. Он врезался в хаос, как нож в масло, выстраивая контрмелодию из чистых нот. Стены вздрогнули, логотипы Nintendo и Hudson Soft на миг обрели чёткость.       Воздух сгустился перед клеткой. Возник летающий блок в виде обугленный вытянутого по ширине куба из расплавленного пластика, испещрённый пиксельной сеткой. Над ним зависло перо, выглядящий как шип стального голубца с наконечником, источающим мерцание CRT-экрана. На поверхности куба пульсировала надпись полупрозрачным шрифтом:       «А К Т Е Р»       «Время 9.0 сек»       — А-а-о-у и-у-а-у-а-а… А-а-о-у и-у-а-у-а-а… А-а-о-у и-у-а-у-а-а… И-у-а-а-а, и-у-а-а-а… — доносилось от Форгинки, занявшаяся разгоном темпа. Ядовитый неон микрофона вспыхнул ярче.       Перо дёрнулось к кубу. Как можно догадаться, надо выцарапать слово, пока время не кончилось. Но буквы становились чужими и угловатыми, как криптограмма 8-bit эпохи.       Она увидела алгоритм в пикселях. Некоторые пиксели меняют вид при первом же контакте. Четвёртая буква теперь уже не «Р», а отзеркаленная «Я», как в старых играх при сбое видеопамяти. Перо рванулось вниз. Металл скрежетал по пластику, успевая нарисовать только:       «А К Т Я»       Её пальцы сжали прутья решётки, впиваясь в раскалённый металл. Когда куб завис перед ней, пульсируя зелёным таймером, она отказалась писать слово. Вместо этого её ладонь разомкнула пальцы, освобождая своеобразное перо, и отправила блок с буквами от себя. Куб стремительно рванулся вперёд, словно снаряд, и прямо на Форгинку.       Куб взорвался градом битых пикселей. Режиссёр отшатнулась, а микрофон выпал из рук. На шляпе треснул объектив камеры, которая раньше могла перемещаться с места на место, пока на неё не смотрят. Град битых пикселей впились в костюм, прошили изоленту, вырвали клочья проводов. Шляпа слетела, открыв белдное от боли лицо. Объектив камеры на ней треснул паутиной. Дымок потянулся от дырявой ткани на плече.       Энили глубоко выдохнула с облегчением и выпрямилась. Песня оборвалась. В гудящей тишине её голос прозвучал ледяным клинком:       — Твои игры кончились. Расторгаем договор. Пункт четырнадцатый точка один.       Форгинка шатко поднялась. Её руки дрожали, пытаясь прикрыть дымящиеся разрывы на униформе. Микрофон валялся в луже статичного снега. Никаких больше угроз. Только взгляд на Энили. В её глазах теперь нет жажды победы. Только усталое понимание.       Она кивнула. Медленно и почти невидимо. Согласие достигнуто.

***

      Логотипы Nintendo и Hudson Soft полностью испарились. Красно-белые шары грибов рассыпались в цифровую пыль, пиксельные буквы поплыли как чернила в воде. Стальные прутья клетки истончились до нитей света, затем испарились с тихим шипением. Воздух перестал вибрировать от перегретых процессоров, вместо этого его заполнила тишина архивного хранилища.       Форгинка шагнула к стене, где секунду назад пульсировала решетка. Ее пальцы нащупали скрытую панель. Замок щелкнул, и часть стены отъехала, открывая обычную дверь с табличкой: «Режиссерская. Посторонним вход воспрещен». За ней угадывался кабинет с нависающими стеллажами кассет, мерцающими мониторами и запахом старой бумаги.       — Входи, — прошелестела Форгинка, опираясь о дверной косяк, — Ты… вторая. За все годы. Кто прошел до конца. — Она закашлялась с надрывным звуком, после чего отплюнулась сгустком статического снега.       — Кто-то ещё до меня проходил через этот пиздец?       Кабинет поглотил остатки цифрового кошмара. Стеллажи с кассетами VHS тянулись до потолка как надгробия архива. Форгинка упала в кресло, обхватив тлеющие раны на плече. Дым струился сквозь пальцы.       — Она пришла ко мне… — голос её был хриплым шелестом плёнки. — Как ты. Также резко и с грохотом… И с тем же взглядом, будто мир ошибся дверью.       Энили молча пододвинула стопку кассет с надписью: «Дубль 47: провал». Она села напротив и ожидала продолжения речи. Форгинка рассмеялась. Звук напоминал скрежет перемотки:       — Я топтала подмостки в дырявых залах. Шутила про одиночество… А зал молчал. Про любовь… Мол… В туалете сливали пиво. Тот микрофон… — она кивнула на искорёженный металл у двери, — был моим единственным другом. А потом… Она.       Пальцы вцепились в подлокотники. Энили хотела уточнить вопросом из серии «Кто она? Ты про кого?», но решила дослушать её.       — «Хочешь, чтобы твои шутки услышали миллионы?»… Она меня спросила. А я… поверила. Пришла сюда добровольно. Добровольно. Думала, а ведь круто будет… Сниму идеальное шоу. Но здесь… — её глаза метнулись к экранам, — Здесь нет зрителей. Только актёры, которые сходят с ума от присутствия здесь.       Кашель вырвал клочья статики. Энили невольно подала ей стакан воды. Форгинка отпила, стирая чёрные потёки с губ:       — Они умирали красиво. Кто-то… В костюме клоуна, разбив голову о фальшивые декорации. Кто-то спев колыбельную пустоте. Я не убивала их. Они… не выдержали, что их смех — всего лишь запись.       Пауза окружила их на мгновение. Гул серверов заполонял тишину.       — Первая победительница… спела до конца. Без фальши. Без страха. А потом… — Форгинка впервые посмотрела Энили прямо, — попросила меня молчать о её имени. Сказала: «Ты теперь режиссёр. Твоя правда — только сценарий». И я… заперлась в этом.       Она встала, при этом слегка шатаясь. После чего прошла к стене, где висел плакат с её старым стендапом. Надпись кричала: «ФОРГИНКА: СМЕХ СКВОЗЬ СЛЁЗЫ!»       — Обещали власть? Я получила контроль над миром, где нельзя изменить финал. Богатство? — она пнула коробку с кассетами, — Здесь даже время гниёт на плёнке. Славу? Ха-ха-ха! Смешно! Я даже забыла посмеяться!       Внезапно схватила Энили за запястье. Хватка была слабой, но отчаянной:       — Ты сломала игру. Не песней… кулаками. Как та… комикесса из прошлого, что орала в пустоту. Знаешь, что общего у вас? — её губы дрогнули в подобии улыбки, — Вы не боитесь быть смешными. А я… я забыла, как это.       Потолок мониторов отбрасывал мертвенные блики на её лицо. Форгинка села обратно в кресло.       — Уходи. Пока не стало поздно. Твой договор расторгнут… — она махнула рукой к двери, где уже мерцал реальный коридор, — Но помни: этот мир любит тех, кто верит в счастливый финал. А ты… — голос оборвался. Форгинка достала из кармана разбитый объектив камеры. — Ты похожа на неё. На ту… первую. Она тоже не верила в сказки.       — В этом ты точно права, я в сказки не верю. Но… Ты можешь приблизительно описать, как выглядела та… Кхем… «Победительница»? — ответила Энили, скрещивая руки на груди.       Форгинка резко закашлялась, прикрывая рот перчаткой. Статическая слизь тянулась между пальцами как чёрная смола.       — Описать? — её голос внезапно стал хриплым, как скрип несмазанных шестерён. — Если бы я могла… она бы уже здесь была. Со всей своей… любезностью. — Она провела рукой по горлу, и Энили заметила тонкий шрам — будто от удара бритвой. — Ты же не хочешь, чтобы твои милые подружки… заблудились в кадрах монтажа… навсегда?       Энили сжала кулаки, демонстрируя недовольство. Но Форгинка уже шагнула к стеллажу и выдвинула потайной ящик под кассетами VHS. Оттуда она извлекла конверт из плотной желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском: «LFL».       — Возьми. Это… страховка, — она протянула конверт. — Спиздила? Да. В архивах Skywalker Ranch. Лукас так и не вспомнил, куда дел этот черновик… — Губы Форгинки дрогнули в подобии улыбки. — Не вскрывай, пока не увидишь лавовые озёра. Её величество «Десница Бога Мёртвых» раскроет уязвимости только когда ты сама будешь не готова к неожиданностям.       Конверт холодный, будто вырезан из экрана мёртвого телевизора. Форгинка отступила к мониторам, силуэт таял в мерцании старых записей.       — Стоп, что? Десница… Чего блять?! Нам надо будет с богами драться?! — удивилась Энили, забирая конверт.       Хриплый смешок сорвался с губ Форгинки:       — Боги? Ха… Так это я… Точнее… Ты и так уже прошла лишь первый барьер. Я из них всех… всего лишь привратник для самоуверенных искателей приключений. — Она швырнула шляпу на стол, а та неожиданно рассыпалась статикой.       Пальцы сжали край стола, оставляя трещины в пластике:       — Следующие два этажа… — голос режиссёра сорвался в шепот, — Там хуже. Надеюсь, твои подруги не станут погребальным саваном.       Внезапно она выпрямилась, глядя в глаза Энили. Воздух завибрировал, как перед грозой:       — Да прибудет с тобой Сила.       Тень в плаще мелькнула на мониторе, и не Йоды, а Дарта Вейдера, после чего рассыпалась искрами. Форгинка уже толкала Энили к двери, а рана пульсировала чёрным дымом. Дверь захлопнулась, оставив в воздухе запах озона и обещание ада.

***

      Серый свет. Без окон, без дверей. Только пыль, оседающая на ресницы.       — Карлин! Ледник! Снегурочка! Блять, дыши!       Удар кроссовком в ребро. Типичная Ланя. Её «будильник» всегда настраивается на боль.       — Если сдохнешь — убью! — это уже кричала Лалия, царапающая когтями её запястье.       Энили открыла глаза. Потолок низкий и покрыт бетоном. Та самая комната, где всё началось, ещё до чернильных договоров и экранного ада. Под грудью, под разорванной тканью футболки, или же бывшего платья, не осталось ни следа от татуировки «П14». Только бледная гладь кожи.       — Она жива! — прошептала Фантик, прижимая к себе Карди. Та вяло моргнула, уткнувшись лицом в соломенную шляпу.       — Ура! — Евасик поддерживала общую радость подруг.       — Где… шляпа? — хрипло спросила Энили, поднимаясь на ноги.       — Какая шляпа? — Ланя фыркнула, отряхивая сетчатые штаны. — Ты тут больше всего нас как труп лежала! Думали, слилась в портал…       — Не слилась, — Энили провела рукой по стене. Всё шершаво и реально. — Просто… игра закончилась.       Ева насторожила уши:       — И кто выиграл?       Энили не ответила. В ушах звенело эхо фразы, сказанной металлическим голосом из другого времени:       «Да пребудет с тобой Сила».