28 ноября

За окном был ливень. Капли дождя барабанили по закрытым окнам, а сырой воздух улицы проникал в самую душу, успокаивая все невзгоды. Деревья прогибались под напором воды, временами ударяясь о окна квартиры. Я уже битый час сидела над документами и сверхурочной работой, потому что в этой Ассоциации работает, видимо, полтора человека. В наушниках играет любимый плейлист, собранный Сайлсом. Для нас обоих музыка — своего рода признание в любви. Мы любили составлять их друг для друга и во времена разлуки заслушивать до дыр, до выученных наизусть строк. Любили слушать вместе пластинки. У Сайлса целая библиотека с ними, где мы проводили почти всё свободное время, погружаясь в музыку. И вот я сижу за документами, вместо того чтобы обнимать любимого, которого, между прочим, уже неделю не видела. Мы оба работаем как проклятые, и встречаться становится всё сложнее. Ещё и моё повышение мешает, но что поделать. В наушниках музыка на максимуме, из-за чего ничего, кроме неё, не слышно, и я не замечаю, как открывается дверь. Только вскакиваю, когда ощущаю поцелуй в висок. Сайлс бегло целует меня, приветствуя, и уходит к шкафу, дабы переодеться. Я поворачиваю стул к нему, наблюдая за ним. Он снимает с себя пальто и вешает в шкаф, потом снимает чёрную водолазку, что идеально обтягивала потрясающее тело. Широкие плечи немного дёргаются из-за холода в комнате, в то время как мои руки сжимаются в кулаки. Я слишком долго его не видела — тело реагирует как в первый раз. Мне хочется его зацеловать, задушить в своих объятиях, съесть. Он надевает домашний свитер, который я очень люблю носить, когда его нет. Звенит бляшка ремня, расстёгивается молния, и штаны приспускаются. Я вижу его бельё и бёдра. Боже, эти бёдра. Я готова умереть, будучи задушенной между ними, и буду считать это счастливой смертью. Думаю, если бы я не была такой уставшей, то накинулась бы на него и оставила пару новых засосов на этих чудесных бёдрах. Я поднимаю взгляд на его лицо и вижу ухмылку — хитрую и довольную. Он быстро надевает домашние штаны и подходит ближе, снимая с меня наушники и кладя руки на подлокотники моего стула. Смотрит прямо в душу, в самое сердце — видит усталость и тоску по нему. Его рука касается моей щеки, поглаживая большим пальцем, и зарывается пальцами в мои волосы. Я счастливо улыбаюсь, беря его руку в свою и прижимаясь губами к его ладони. Он смотрит мне в глаза и также улыбается, целуя меня в лоб, потом в щёки и задерживается в миллиметре от губ. Улыбается и шепчет: — Я скучал. Я целую его — нежно, ласково, так сейчас необходимо. Зарываюсь рукой в его светлые, мягкие пряди, поглаживая кожу. Спустя, кажется, вечность, мы отстраняемся, пытаясь отдышаться. Мы делим один кислород на двоих, и от этой близости голова кружится. — Я тоже, — слетает с моих губ, и он снова меня целует. Так же долго и нежно. Мы обожаем целоваться — это буквально самое чудесное ощущение, которое только возможно. Его губы — мягкие и такие притягательные — сейчас так прекрасно ощущаются, что я плавлюсь. Я касаюсь его уха, провожу по хрящу и поглаживаю мочку. У Сайлса, как ни странно, чувствительные ушки, и я обожаю этим пользоваться — как и сейчас. Он так мило вздрагивает и немного сжимает руку в моих волосах. Чудесно. Он проводит своей рукой по моей шее, всё так же целуя, опускается к изгибу моей шеи, проводя ногтем по оставленному им же засосу, вызывая дрожь. Я всё же отстраняюсь от столь чудесных губ и целую его в лобик, наслаждаясь нежностью момента. Он берёт меня на руки и относит на кухню, сажая на столешницу. Целует в щёку и отходит к холодильнику, вытаскивая из пакета продукты, принесённые им, и раскладывает их по местам. Я разглядываю его спину. Струящаяся ткань свитера обтягивает его плечи и бицепсы, красиво спускаясь вниз, скрывая от глаз талию. Я подгибаю ноги к себе и всё так же разглядываю его. Вот бы сейчас бумагу и карандаш… Он был моей музой, моим самым любимым вдохновением. У меня был отдельный альбом, заполненный только им: во всех возможных и невозможных позах, только он. Я прихожу в себя только тогда, когда ощущаю, что он коснулся моей головы, поглаживая макушку. Я поднимаю взгляд на его глаза и вижу чудесную, счастливую улыбку. Сама невольно улыбаюсь. Он протягивает кружку с коричневой жидкостью внутри и говорит: — Это какао, не кофе. Я уверен, что ты уже чашек семь как минимум выпила, и больше сегодня кофе тебе не дам. Я беру чашку из его рук. — Вообще-то не семь, только шесть с половиной. У меня седьмая на столе стоит. Я улыбаюсь и делаю глоток. Он усмехается и берёт меня на руки, из-за чего я ворчу: — Ты собираешься меня весь день на руках носить? Он улыбается и заходит в комнату, не спеша меня отпускать: — Хоть всю жизнь, любовь моя. Он забирает стакан из моих рук и кладёт на прикроватную тумбочку, садится на кровать, кладя меня сверху, обнимая. Он что-то бормочет — что-то наподобие: «Я перестану покупать тебе кофе, если ты не нормализуешь свой режим сна». Я кусаю его за выпирающую мышцу груди в знак протеста и кладу голову, вслушиваясь в стук его сердца. Оно билось так быстро — и при этом как будто только для меня. Я прикрываю глаза в блаженстве, ощущая, как его рука зарывается в мои волосы, а другая гладит по спине. Он наконец-то рядом. Я глажу его по талии, зарываясь лицом в его шею. От него веет его духами и чем-то тёплым — как будто домом и уютом. Как же приятно… Мы долго лежим в обнимку, наслаждаясь друг другом, и в какой-то момент я проваливаюсь в прекрасный и глубокий сон, всё так же обнимая любовь всей своей жизни. Этот уют укутывал и делал меня счастливой. Его руки, что всё так же гладили меня и прижимали к его груди… Это ощущалось как дом. Я наконец-то дома.