Любит? не любит?

«Любит? не любит? Я руки ломаю,

и пальцы разбрасываю разломавши.

Так рвут, загадав, и пускают по маю

венчики встречных ромашек.

Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье.

Пусть серебро годов вызванивает уймою.

Надеюсь - верую! - вовеки не придет

ко мне позорное благоразумие...»

Владимир Маяковский – «Любит? не любит? Я руки ломаю...»

«дайте

любую

красивую,

юную, —

души не растрачу,

изнасилую

и в сердце насмешку плюну ей!»

Владимир Маяковский – «Ко всему»

      Улица Жуковского, дом 7, Петроград.       Город осел во влажном мраке ноября. Холодные капли дождя барабанят по прямоугольникам окон. Резкий, ритмичный звук. Вода шумно стекает вниз по ржавому желобку на холодный, потрескавшийся асфальт. Вечер поздний, тёмный, сырой. На улице промозгло и зябко.       А в тесных комнатах Лили и Осипа Брика тепло...       Мягкий, чуть желтоватый свет от ламп, тихая музыка из граммофона и приглушённые голоса. Гостиная тонет в сигаретном дыму, пахнет табаком, махоркой, дешёвым одеколоном и, едва уловимо, вишней. Аромат тонкий, плавающий среди остальных и слишком нежный.       Она сидела в углу, в большом кожаном кресле, прижав острые коленки к груди, словно пытаясь оградиться от всех остальных. Выбрала самый дальний угол, изредка поднимала голову и внимательно всматривалась зелёными глазами в Его фигуру. В руке – блокнот, в красной кожаной, потёртой обложке, ручка замерла над чистой страницей. Медленным движением девушка заправила рыжий локон за ухо и на пару секунд прикрыла глаза.       Она не писала. Анализировала.       Голоса вокруг слились в один непонятный фоновый шум. Она слышала только дождь и Его шаги. Хаос вокруг – Его естественная среда: громкий спор Лили с кем-то о футуризме, звон бокалов, хохот. А Он – Владимир Владимирович – ходит по комнате, как раненый лев в клетке. Его шаги гулкие, тяжелые. А взгляд, цепляющийся к ней, короткий, острый, как щепки.       Смотрит так, словно хочет вывернуть наизнанку, залезть под кожу и добраться до самой сути.       Глазами с ним встречаться не хочется. Не то страх, не то беспокойство мерзко скребущеся внутри. От его внимания мурашки пробегают по коже и тонкие пальцы сильнее впиваются в ладони. Весь его вид говорит – что-то произошло. Лицо хмурое, брови сдвинуты, а фразы ещё более колкие и меткие чем обычно, сигареты уходят одна за одной, а стакан пустеет слишком быстро.       А какая у неё роль во всём этом?       Островок тишины в его шторме? Или мишень?       Внезапно он останавливается перед девушкой. Весь воздух в комнате будто сжимается, звуки приглушаются. Даже Лиля на мгновение замолкает.       – Ты! – чуть ли не рявкает он, голос громкий, звучный, заполняющий всё пространство, а взгляд такой острый, что становится не по себе. – Рыжая! Сидишь тут... как сфинкс! Молчишь! Что, стихов мало? Или боишься, что слопаю? – он наклоняется, да так близко, что она чувствует запах табака, въевшегося в него.       Её вишнёвые духи кажутся совсем уж некстати, создавая контраст. Большой, грубый, обшарпанный, с тяжёлым взглядом он – Владимир Владимирович Маяковский. И она – маленькая, тонкая, нежная, с умным взглядом загнанного в угол зверька. Он – яркий представитель футуризма и «нового искусства». Она – сошедшая с полотен итальянских художников эпохи возрождения.       Всего лишь Маргарита.       Не больше не меньше.       Она поднимает глаза, смотрит прямо, смело встречая Его бурю.       – Я слушаю, Владимир Владимирович. Ваш гул... он интереснее большинства слов – голос тихий, но чёткий.       В Его взгляде мелькает удивление. Черты лица едва смягчаются, когда он понимает разницу их положений.       – Интереснее слов? – фыркает Маяковский, но уголок его губ дергается вверх. – Ха! Вот это сфинкс! Расшифровывай гул! Расшифруй это! – Он выхватывает из кармана смятый листок, трясет им перед её носом. – Читали? Эти... эти букашки! Осмелились назвать «Облако в штанах» – буржуазным упадком! Штаны! Облако! Где тут упадок? Тут – взрыв! Тут – новое небо! – голос его набирает силу, снова грозит сорваться в рев.       Маргарита видит как он снова заводится за секунду. Мгновенно вспыхивает, а языки пламени опаляют её нежную кожу. Девушка сжимает блокнот в руках чуть сильнее и ручка, наконец, касается бумаги. Не для стихов. Для диагноза. Маргарита рисует стрелки, спирали, ставит пометку: «Агрессия как защита от ранимости. Страх непонимания. Гиперкомпенсация». Потом делает тихий, едва слышный вздох и произносит, продолжая глядеть прямо на его высокую, массивную фигуру:       – Они боятся масштаба, – говорит спокойно, почти уверенно. – Облако не влезает в их тесные штанишки обыденности. Они меряют небо аршином керосинки. Ваше облако – оно грозовое. Оно сжигает керосинки.       Он замирает. Поражённый, удивлённый, растерявшийся. Шум в комнате стихает окончательно. Все смотрят. Маргарита только что назвала его грозой. И не сгорела.       – Гроза... – Маяковский пробует слово на вкус, пристально глядя на девушку. Проникает в душу, залезает под рёбра, пристраивается в грудной клетке. Примеряется, словно выбирая жилплощадь.       За окном дождь стучит громче, капли гулко разбиваются об окна, в далеке слышится раскат грома. А комната как будто сужается и остаются только он – Владимир Владимирович Маяковский. И она – всего лишь Маргарита.       Не больше не меньше.       Сигаретный дым как будто сгущается и остаются только они. Каждый медленно проникает под кожу друг друга, неторопливо и методично изучая миллиметр за миллиметром. Сфинкс, который не просто загадал, а сам является загадкой. И он – Владимир Владимирович Маяковский.       Не больше не меньше.       Резкое движение вперёд заставляет Маргариту отпрянуть. Его огромная рука хватает блокнот. Девушка не сопротивляется. Он смотрит на её схемы, каракули, на пометку про «ранимость». Лицо его искажает гримаса – то ли ярость, то ли... боль?       А Маргарита закусывает губу, продолжая смотреть. Знает, что всё что написано красивым почерком – выстрелы прямо в цель. Один в висок, второй в сердце, а третий – предназначенный для неё. Он разбит, разбит настолько, что она видит каждую трещинку на его лице. Но собрать его девушка не в силах. Потому что каждый раз режет пальцы об острые осколки.       – Психоанализ? – шипит Маяковский. – Копаешься? Искалеченное дитя? Маменькин сынок? – его голос звучный, но в нём нет силы. Есть что-то другое.       Уязвимость.       Маргарита медленно встаёт. Рыжая голова едва доходит ему до плеча. Вишневый шлейф смешивается с его табачной бурей.       – Я ищу источник грома, Владимир Владимирович, – произносит тихо, так, что слышит только он. – Чтобы понять грозу. А не чтобы её бояться.       Она кладёт руку на его предплечье, осторожно, словно боясь, что он отпрянет. Он, уже не Владимир Владимирович, а просто Володя, прикрывает глаза. Всё такой же взвинченный, пышущий возмущением, ссутулившийся. Он вдыхает аромат вишни и позволяет себе почувствовать это прикосновение.       Стоит ему сделать только шаг, один единственный шаг...       Не больше не меньше.       – Володя? – совсем еле различимо произносит Маргарита, так тихо, что Маяковский сначала думает, что ему кажется. – Володя, я не боюсь грозы – уже чуть громче, чётче, увереннее.       Он открывает глаза, смотрит. Изучает и так до боли знакомое личико. От её тихого «Володя» почти физически больно, а слова застревают в горле, скребутся острыми когтями.       «Ты не боишься грозы, а я боюсь. До ужаса боюсь. А ещё прикосновений твоих боюсь, и глаз ведьминских, и волос огненных, и шёпота твоего боюсь. И чувств этих боюсь».       Но он молчит, а гром грохочет за окнами и молния сверкает. Маяковский молчит потому, что в первый раз в жизни не знает что сказать. Он делает шаг назад, резкий, быстрый, суёт ей в руку блокнот и натянув на себя свою привычную маску, разворачивается к «публике».       – Ладно! Хватит копаться! Слушайте настоящее! – и Маяковский начинает читать. Громко, страстно, и... для неё. Стихи о любви, которая рвет, о боли, о железном слове, которое должно спасти мир.       Или его самого.       Маргарита не двигается с места, продолжает стоять за его спиной, прижав блокнот к груди. Ей хочется накричать на него, стукнуть в плечо, поцеловать, сделать что угодно лишь бы он замолчал и просто её послушал. Но вместо этого она стоит, слушает и анализирует. Ритмы, метафоры, сломанные синтаксисы, боль, закованную в броню гиперболы. Он читает, а девушка знает: этот вулкан неизбежно разрушит себя. Но сидеть у его подножия, вдыхая серу, чувствуя жар его стихов на коже... Это страшно. Это безумно. Это единственно возможное место для неё, которая не боится грозы.       Катастрофа? Да. Но какая же искра перед вспышкой!       Маргарита почувствовала металлический привкус крови. Коснулась пальцами губ, стёрла красную каплю и развернувшись, никем не замеченная, вернулась, в уже ставшее её в этой квартире, кресло. Она слушала его внимательно, как всегда. Стихи гремели, как обвалы в горах. Он не просто читал – бурил пространство. Комната сжалась, гости замерли, как мыши перед удавом. Лиля смотрела с привычной смесью восхищения и усталой тревоги. А Маргарита... Её блокнот был снова открыт. Но ручка не чертила схемы. Она дрожала в такт голосу Володи, оставляя на бумаге нервные зигзаги – не анализ, а сейсмограмма извержения.       Вибрация пола... стекла дребезжат? Или это внутри?       Он закончил на взлете, на слове «Солнце!», брошенном так, будто он швырнул в окно гранату. Наступила тишина, звенящая, как разбитый бакал. Маяковский стоял, тяжело дыша, взгляд метнулся по лицам – искал отклик, искру понимания, взрыв восторга. Гости зааплодировали – нервно, с оглядкой. Лиля улыбнулась: «Володя, гениально, как всегда!»       Но это было не то. Маяковский нахмурился, прикусив изнутри щёку. Образ Лили больше не вызывал у него приятных чувств. А это «Володя»... Не то, не так, не тем голосом.       И тут его взгляд – раскаленный уголек – упал на Маргариту. Каждый раз он говорил себе, что больше не посмотрит в её сторону, но каждый раз делал это снова и снова.       Она сидела неподвижно, она не аплодировала, не улыбалась. Она даже не смотрела на него. Но её взгляд, устремлённый в окно, на дождь, на грозу, говорил о многом. Она слушала и слышала. Она его понимала.       И это злило до невозможности, заставляло нервничать.       – Ну?! – рявкнул Маяковский, сделав шаг к её углу. Голос сорвался, выдавая нервозность. – Сфинкс молчит? Или гроза не по нраву? Или солнце слепит?       Девушка вдруг снова поднялась, сделала пару шагов навстречу и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Смотрела прямо ему в глаза, ещё чуть-чуть и расплачется. А ему хотелось подойти ближе, стереть слёзы с её щёк, прижать к себе, зарыться носом в волосах, впитать в себя запах вишни и спрятать её от всего мира.       Но она была ясным небом, а он грозой, бурей, губительным вихрем.       Не больше, не меньше.       – Солнце... – она произнесла слово тихо, как будто пробуя его на вкус, как он минуту назад. – Вы бросили его... как вызов. В окно этой комнаты. В окно их душ. – девушка кивнула в сторону гостей. – Но оно... обожгло вас первым. Вы кричите им «Солнце!», а внутри... вы закрываетесь от него руками. Боитесь, что оно разгонит ваши тучи? Ваши грозы? Что останетесь... голым?       Тишина стала абсолютной. Даже Лиля замерла с бокалом у губ. Кто-то зашептался. Маяковский стоял, как глыба, но его лицо... оно было странно открытым. Шок? Гнев? Или что-то еще? В его глазах мелькнуло что-то дикое, почти испуганное – как будто её слова сорвали с него последний лоскут брони.       – Голый?! – он зарычал, но сила была напускная, как у раненого зверя. – Я – бронза! Я – колокол! Я...       – Вы – человек, – перебила его Маргарита, так, что каждое слово било, как молот по наковальне. – Человек, который боится, что его любовь – это не «флейта водосточных труб», а просто... любовь. Боится, что его боль – не «облако в штанах», а просто... боль. Что без метафор он будет не гением, а просто Владимиром? Страшно?       «Володя, Володенька, пожалуйста, послушай» – думала она, кричала сама себе, кричали её глаза, а её душа тонула в солёных водах слёз.       «Риточка, милая, остановись. Я не хочу делать тебе больно» – пытался донести он каждым своим действием, каждым движением, каждым взглядом.       Он шагнул к ней так близко, что девушка почувствовала жар его дыхания на лице. Его огромные руки сжались в кулаки. Она ждала крика, толчка, чего-то разрушительного. Но он... замер. Его взгляд впился в её зеленые глаза, как будто ища на дне ответа или спасения.       – Страшно... – он прошептал хрипло, и это было хуже любого крика. Голос лишился стали, в нем была только голая, дрожащая уязвимость. – Да, черт возьми, страшно! Без грома... кто я? Без войны... кто я? Без этой... этой ярости света внутри?! Кусок мяса?!       Маргарита смотрела, прямо и в самую душу. Он только что признался. Самому себе. Ей.       Впервые, может быть.       – Вы – поэт, – сказала она просто. – С грозой или без. С метафорой или с голой болью. Поэт. А поэту... – сделала крошечный шаг навстречу, вишневый шлейф коснулся его куртки, – ...иногда нужно просто молчать. И слушать тишину после грома. Это тоже поэзия, Владимир Владимирович. Тихая, да. Но она не ломает ребер. Она лечит.       Он смотрел на неё. Долго. Его кулаки медленно разжались. Взгляд потерял фокус, ушел куда-то внутрь, в те бездны, которые Маргарита так точно угадала. Володя вдруг выглядел страшно усталым.       – Риточка... – пробормотал он, и его рука – огромная, сильная, но вдруг неуклюжая – поднялась, почти коснулась её рыжей пряди у виска. Но не дотронулась. Отдернулась, как от огня. – Глупость. Слабость. Сентиментальщина...       Но в его голосе не было прежней ярости. Была растерянность. И капля... тоски? Он резко развернулся, отшатнулся от девушки, как от пропасти, в которую чуть не упал       – Всем спасибо! – рявкнул он, снова надевая маску. Но трещина в броне была видна. – Шоу окончено! Расходимся! Завтра – новый бой!       И ушел в соседнюю комнату, хлопнув дверью так, что задрожали стены. А Маргарита осталась стоять на том же месте, сдерживая слёзы и слова, застрявшие в горле.       Гости зашевелились, забормотали, спеша уйти из зоны поражения. Она осталась одна посреди опустевшей комнаты. Дымный воздух. Запах махорки. И шлейф её вишнёвых духов, который вдруг показался победным знаменем.       Она подняла блокнот. На странице – нервные зигзаги. И одно слово, выведенное трясущейся рукой поверх сейсмограммы:       «Человек»       И где-то за стеной слышался глухой стук – то ли он бил кулаком по столу, то ли просто... плакал. А Маргарита знала: этот вулкан еще взорвется. Но сегодня, в этой трещине его брони, она посеяла вишневую косточку. Никто не знает, прорастет ли она в камне. Но сам факт посева – уже был революцией.       Тихой. Страшной. Её.       И она снова взяла ручку. Теперь – чтобы писать.