Имя любимое оберегая, тебя в проклятьях моих обхожу

«Делай что хочешь.

Хочешь, четвертуй.

Я сам тебе, праведный, руки вымою.

Только —

слышишь! —

убери проклятую ту,

которую сделал моей любимою»

Владимир Маяковский – «Флейта-позвоночник»

«Не поймать

меня

на дряни,

на прохожей

паре чувств.

Я ж

навек

любовью ранен —

еле-еле волочусь»

Владимир Маяковский – «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви»

      Каменноостровский проспект, дом 15, Петроград.       Было тихо. Непривычно тихо. И эта тишина после грома оказалась хрупкой, как первый лед. Небо серое, свинцовое, в воздухе запах дождя. Хрустальная, со сбитым углом, перльница стояла непривычно пустая на подоконнике. Всегда, когда Он приходил, в ней оседал пепел, а комната наполнялась дымом.       А Петроград молчал. Тихо. Впервые. Только для неё       Маргарита стояла у окна, нахмурив брови. Прижимала к груди свой блокнот и сурово, как будто обвинительно, смотрела на пепельницу, пытаясь понять, почему Он не приходит. Тревожные мысли разъедали изнутри, оставляя на душе кровавые порезы. На граммофоне медленно и тихо крутилась меланхоличная пластинка, расписная чашка, давно остывшего чая, стояла на столике позади. Девушка глядела на мутное стекло, за которым маячили призраки петроградской ночи. В её голове крутился всего один вопрос: «Почему? Почему? Почему?».       – Почему? – спросила она у пустоты, прикрывая глаза.       Ответом был дождь, застучавший по стеклу, раскат грома в далеке и тихое мурчание спящей на кресле кошки.       Вдруг раздался стук в дверь. Громкий, резкий. Маргарита не двигалась, стояла замерев и затаив дыхание. Стук повторился ещё и ещё. Кто-то заколотил в дверь, обрушивая на неё бессильную ярость.       Кошка, которую разбудил шум, подняла голову и, явно недовольная, мяукнула. Маргарита послала ей слабую улыбку и вздрогнула, раскат грома громче и ближе. В дверь всё ещё колотили, и девушка, быстро пройдясь нежными движением по шерсти любимой питомецы, двинулась в коридор. Сердце пропустило несколько гулких ударов, руки и всё тело пронзила дрожь. Вопрос «Почему?» больше не беспокоил. Резким, быстрым движением смахнув упавшую на лицо рыжую прядь волос, Маргарита обхватила ручку двери и открыла. Быстро, пока не передумала. Раздался не хлопок, не удар – скрип. Он стоял на пороге, освещенный косым лучом лампы.       Не балагур. Не главарь. И даже не Владимир.       Володя...       Он всё-таки пришёл к ней. Не мог не прийти.       Снова запах табака и едва уловимый шлейф спиртного. Руки висели вдоль тела, огромные, беспомощные. Лицо было серым от усталости, тени под глазами – как синяки. Вода каплями стекала с его одежды, в руках – промокший, потрёпанный ветром букет.       Акации и белая астра.       Он смотрел на неё не сверлящим взглядом, а ища. Как будто боялся, что она испарилась, как его запал. Маяковский изучал каждый миллиметр, ожидая её реакции. Накричит, выгонит, ударит букетом и отправит вон. Не нужен ей побитый мокрый пёс, ведь она всегда больше любила кошек.       – Сфинкс... – голос был хриплым, лишенным металла. Грубым шепотом. – Ты...здесь. – он резко замолчал, продолжая смотреть. – Ты здесь...       Маргарита не ответила. Зеленые глаза встретили его взгляд без защиты, без анализа. Просто приняли.       – Что тебе нужно? – спросила, стараясь скрыть дрожь не только в голосе, но и во всём теле.       – Ты – почти прошептал Маяковский. – Всегда ты и только ты.       – Заходи – сделав глубокий вдох, произнесла девушка, отступая назад.       Он сделал шаг. Потом еще один. Неуверенно, как по тонкому льду. Его ботинки гулко стучали по полу, нарушая тишину, которую он, казалось, боялся разбить навсегда. Володя такой...не такой как обычно, опустил глаза в пол. Большой, мокрый, хмурый.       – Это тебе – быстрым движением он протянул девушке букет.       – Спасибо – Маргарита аккуратно взяла цветы, стараясь не касаться его руки.       Осторожно оглядывает их и слегка улыбается. Бережно кладёт их на тумбочку и, закусив губу, поворачивается к своему Володе. Он остановился в шаге. Его дыхание было неровным, совсем близко. Чтобы видеть его лицо, Маргарите пришлось поднять голову. Они оба хотели что-то сказать, но слова не шли, застревали внутри и до крови царапали горло, перекрывали доступ кислорода к лёгким.       – Я... – он начал и замолчал, сглотнув ком. Челюсть сжалась. – Я мог... Там, в углу. Словами. Я... – он не мог назвать это. Не мог признать, что его слова-молоты могли ранить.       Но страх в его глазах был яснее любых слов: «я мог тебя сломать, я мог сделать тебе больно».       Маргарита подняла руку. Медленно. Не для жеста. Для прикосновения. Кончики пальцев, украшенные кольцами, коснулись его рукава, насквозь промокшей, грубой ткани. Чуть-чуть. Как бабочка садится на гранит. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Мужчина молчал, вода всё ещё стекал по его лицу. Он ждал.       Без колкостей. Без масок. Просто Володя.       Настоящий. Дрожащий. Бесконечно её. И она знала – это не сюжет очередного лубка. Это его душа, пришедшая домой под ливнем. И все, что ему нужно было – её шаг навстречу. И сухое полотенце. Но в первую очередь – шаг. И Маргарита сделала его. Дотронулась смелее, нежно.       – Не бойся, – прошептала она. – Я не из фарфора. Но... я здесь. Пока ты не прогнал грозой – её рука переместилась к его щетинистой щеке.       Он выдохнул – побитый пёс, получивший долгожданную ласку. И замер, не в силах отвести взгляд. Его глаза, такие дикие и неистовые, вдруг стали влажными. Он смотрел на её руку, как на чудо. Потом его рука – огромная, с крепкими костяшками, привыкшая рвать бумагу и сжиматься в кулак, – поднялась. Дрожала. Он словно боялся, что его прикосновение обожжет, испепелит нежную кожу девичьей ладони. Его пальцы коснулись Маргаритиной руки. Сначала кончиками. Легко, как пух. Потом ладонь легла поверх, прикрыла её целиком, как щитом. Его кожа была горячей, шершавой. Ритина – прохладной. Контраст.       Бездна между их мирами – и мост.       – Маленькая... – прошептал он.       Не «сфинкс». Не «рыжая». Маленькая. В этом слове была вся его растерянность перед её кажущейся хрупкостью.       – Такая...тихая. Как ты не разбилась? Как ты... стоишь?       Он сделал шаг ближе. Его пальцы, медленно, мучительно медленно, сначала убрали выбившуюся прядь её волос за ухо, а потом большой палец провел по скуле, чуть ниже внимательных глаз. Касание было невероятно нежным. Как будто он боялся сделать больно. А Маргарита затаила дыхание – до ужаса домашня кошка, чуть ли не мурчащая.       – Тепло, – пробормотал он, удивленно. – Живое. Настоящее. Я думал... после грома... только пепел.       И вот он перед ней, настоящий, честный, откровенный. Обнажённый не телом, душой. Не прячущийся за масками, грубостями и колкостями. Не кричит, не устраивает перформансов, не ругается матом. Говорит негромко, сбивчиво. И сам весь как будто бы сжался.       – Ох, Володенька... – и девушка чувствует, как на глазах выступают слёзы, чувствует, как его грубые пальцы нежно стирают солёные капли с её щёк.       Володя наклонился. Медленно. Неловко. Как гора, склоняющаяся к цветку. Его лоб коснулся её. Дыхание спуталось. Маргарита почувствовала мелкую дрожь, бегущую по его огромному телу – не от ярости. От страха. Страха сделать следующий шаг. Страха разрушить эту хрупкую тишину, эту немыслимую нежность.       – Не уходи, – вырвалось у него хрипло, словно мольба.       Мужские пальцы сжали её руку чуть сильнее, но не больно. Беспомощно.       – Пока... пока гром спит. Пока я... тихий. Это ненадолго. Знаю. Но... пока... Пожалуйста, Риточка, милая, не уходи.       Его губы нашли Ритины. Не поцелуй-взрыв. Это было прикосновение-вопрос. Грубое, неумелое, дрожащее. Как первая попытка слепого нащупать дорогу. Его губы обожгли – не страстью, а отчаянной потребностью убедиться, что Маргарита реальна. Что она не рассыпалась от его грома. Что она осталась.       И Маргарита ответила. Нежно. Уверенно. Закрыв глаза, растворившись в этом жарком, дрожащем прикосновении, в запахе табака и махорки, смешавшемся с вишней. В тишине, которая звенела громче любого его стиха. В его руках, которые, наконец, научились не ломать, а держать.       Когда он отстранился, дыхание сбилось. Смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых бушевало море – но уже не грозовое. Море надежды, благодарности и щемящего, недетского страха потерять. Володя хотел, так отчаянно хотел, притянуть девушку к себе и обнять, но побоялся, намочить. И Маргарита, секунду подумав, сделала шаг навстречу и обвила его руками.       – Ты что, мокро ведь – слабое сопротивление, осторожное касание её талии.       – Всё равно – отвечает девушка.       – Рита... – снова попытался Маяковский       – Всё равно – повторила Маргарита, сильнее прижимаясь к уже подсохшей, всего лишь влажной ткани.       Мужчина выдохнул, понял, что спорить бесполезно, спрятал её рыжую голову у своей груди, под подбородком. Его объятия были неловкими, слишком сильными сначала, потом он ослабил хватку, будто вспомнив о хрупкости.       – Маленькая, – прошептал он в её волосы, и голос его дрожал. – Моя тишина. Не ломайся. Пожалуйста. Я...я не знаю, как иначе. Только громом. Но для тебя... научусь молчать. Научусь.       Это не звучало как «Я люблю тебя», но означало именно это.       Он стоял, держа её, огромный и вдруг такой беззащитный, а за окном Петроград спал. И где-то в глубине Маргарита знала – гроза вернется. Она была в его крови. Но этот миг – его дрожь, его неловкая нежность, его страх потерять эту тишину – был её победой.       И гром вдруг затих, и дождь перестал стучать, и Петроград снова молчал. И Володя вместе с ним. Тихо. Впервые. Только для неё.