Может быть, сосны подскажут

Поезд прибыл ближе к восьми вечера. Паланга встречала не закатом, а какой-то усталой полутьмой, в которой растворялись дома, остановки и редкие прохожие с пакетами из «Maxima». Было сыро, но не дождливо. Воздух — солёный и тяжёлый, как в детстве после штормов. Вроде всё так же, но Юсте всё больше казалось: город её не ждал. Так бывает — возвращаешься туда, откуда уехал всего на четыре дня, а кажется, что прошла целая жизнь. Как будто в Вильнюсе она успела выдохнуть, запомнить, почувствовать — и теперь с трудом помещалась обратно в старую версию себя. Маршрут до дома знался наизусть. Повернуть у аптеки, обойти старый пень, пройти мимо магазина, у которого всегда пахло пластиком и дешевым табаком. Вот тот забор, который она царапала гвоздём в третьем классе. Вот дерево, с которого упала, когда пряталась от сестры. Вот и дом. И всё — будто без неё. Пустой. Когда она открыла дверь, её накрыло чувство, похожее на предательство. Внутри было темно. Холодно. Тихо. Как в музее, где ты вдруг понимаешь, что все картины — о тебе, но ты их не помнишь. Юсте прошлась по коридору и замерла в гостиной. На стене, где раньше висела большая фотография её сестры с выпускного, теперь — портрет их пса. Рядом — мама с отцом в лесу, и только одна семейная фотография, где Юсте ещё маленькая, лет шести. Смешные косички, серьёзный взгляд. Как будто та девочка — единственная версия, которую можно было оставить в памяти. "Я больше не часть этой стены. Значит, и не часть этой жизни?" Что-то внутри болезненно сжалось. Сестру вырезали с любовью, её — не вписали вовсе. «Заменимая. Даже здесь». Она пошлась по дому. Пусто. Только холодильник гудит. Ни света на кухне, ни шагов. Отца не было — скорее всего, задержался на работе. Он часто так — поздно возвращается, тихо ест бутерброд и сразу идёт спать. Всегда думала: вот бы он остался, поговорил. А сейчас… даже не знала, хотела ли этого. В своей комнате она легла прямо на одеяло. Не переодевшись. Обняв подушку, как в детстве, когда снился кошмар и нельзя было закричать. «Почему он не звонит?» Лукас. «Почему не пишет? Он не хочет? Или боится? Или даже не подумал?..» С каждой новой мыслью — словно волны накатывали. «А ведь… Аланас смог. Аланас написал. А Лукас — нет. Может, это правда было просто совпадение? Просто вечер? Просто кто-то, кто умеет делать вид, что ему не всё равно?..» А потом — снова мурашки. «Но ведь он говорил, что чувствовал. Он смотрел на меня так, как будто мы знаем друг друга с другой жизни. Или это только я это чувствовала?» Горечь накатывала, как волна, которую нельзя остановить. Как будто её не только забыли — её не заметили. «А вдруг... вдруг я тоже заменима? Даже для него. А вдруг и он — просто новая версия тех, кто не остался?» Она уснула, не помня как. Утро было серым. Она резко проснулась, сразу потянулась к телефону — пусто. Ни сообщений. Ни вызовов. Ни единой строчки. Немного подождала. Сердце глухо грохотало: «А вдруг прямо сейчас — он?» Нет. Тишина. Юсте встала. Обычно в такие утра отец уже хлопочет на кухне: скрипит половиком, жарит яичницу, ставит чайник. Но сейчас — тишина. Только едва слышный холод от распахнутого окна в коридоре. "Даже дом не греет." Она оделась, спустилась на кухню — и поняла: одинока, как никогда. Телефон в руке — «Папа». — Алло? — голос отца был усталый, как будто не спал ночь. — Я приехала… — она замялась. — Ты говорил… где мама? — Больница. Не волнуйся, ничего серьёзного. Давление, нервы. Но она держится. Приходи — в третьем корпусе, палата 7. ** Коридор больницы пах антисептиками и цветами из ближайшего киоска. Отец встретил её у входа. Тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы, куртка не застёгнута. — Привет, малыш… — Папа… — Давай. Только… просто держись. Мама сегодня не в лучшем настроении. ** Палата. Белая, как раздражающая честность. На кровати — мама, накрытая одеялом до пояса. Губы сжаты. Рядом — пустая чашка и книга, не дочитанная. — Ты приехала, — сказала она, будто не удивлена. — Значит, совесть проснулась? Юсте опустила глаза. — Я просто… — Ты просто опять думаешь только о себе. Уехать — легко. А остаться с матерью, которая уже не молода, — слишком сложно, да? — Мама… — Ты ведь понимаешь, что если ты уедешь — я не выдержу. Умру. Вот прямо так и знай: если ты уедешь — я это не переживу. Это будет на твоей совести. Юсте молчала. Щёки горели. В горле — будто мокрый ком. Отец резко вздохнул. — Хватит, Ингрида. Мать повернулась к нему, губы дрожали. — Ты всегда её защищал… — А кто её вообще поддержит, если не мы? Пойдём, Юсте. ** В коридоре Юсте положила на тумбочку кулёк с мамиными любимыми булочками. Сама не знала зачем. Просто… надо было что-то оставить. — Папа… Он кивнул и повёл её к лавке возле выхода. Сели. Молчали. Потом он заговорил: — Я понял, как всё устроено, только когда твоя сестра уехала в Польшу. Я сначала злился. А потом… — он пожал плечами. — Осознал: невозможно держать рядом того, кто вырос. Это эгоизм. Даже если от любви. Юсте смотрела на землю. Пальцы нервно крутили ремешок сумки. — Я ужасно не хочу терять с тобой связь. Но, если надо — я всё приму. Я тебя люблю, Юсте. И верю в тебя. А маму… я возьму на себя. Верю: она справится. Когда-нибудь всё поймёт. Он мягко улыбнулся. В этой улыбке Юсте вдруг увидела… Лукаса. Тот же уголок губ, тот же тёплый взгляд, который будто говорит: «я не осуждаю». — Хочешь… хочешь зайти и сказать маме просто “я тебя люблю”? Юсте вздрогнула. — Я… я ей такого не говорила. С детства. — Иногда нужно сказать, даже если не знаешь, услышат ли. А вдруг — это последний разговор. ** Она долго стояла перед дверью палаты. Рука дрожала. Потом — вошла. Мама не повернулась, только тихо дышала. Юсте подошла, села рядом. Молча. — Я люблю тебя. И… поправляйся. Ответа не было. Но Юсте не ждала его. Она просто встала. И вышла. ** Юсте пришла домой. Сняла пальто, прошла в комнату и села на край кровати. Мысли в голове путались. Всё казалось и понятным, и запутанным одновременно. «Уезжать сегодня?» Рука уже тянулась к телефону, чтобы купить билет, но что-то внутри будто остановило. Сердце — или здравый смысл. Или и то, и другое. «Документы бабушки ещё не готовы. Надо будет забрать. Плюс диплом — из колледжа до сих пор не пришёл. И вещи… Я же уезжаю всерьёз. Надо собрать всё. Безвозвратно.» Она выдохнула. «Значит, ещё два дня. Больше я тут не останусь. Хватит.» Мысль была как решение. Жёсткое, но нужное. Но даже после этого — в комнате оставалось тесно. Как будто стены смотрели с укором. Как будто воздух напоминал: «ты — лишняя». Особенно зеркало. Особенно фотографии. «Меня заменили. Я — не нужна. Даже здесь. Даже маме. Даже Лукасу?» Грудь сжало. «А вдруг и он… просто заменит. Уже заменил. И всё, что было — это просто момент. Иллюзия.» Мысли вязли в голове, как в сыром песке. Она больше не могла сидеть на месте. В 13:40 она надела пальто, наушники — и вышла. В сторону леса. Своего леса. «Я не знаю, где я. Но, может быть, сосны подскажут.» Лес. Тот самый. Тот, где в детстве она пряталась от сестры. Где собирала листья в гербарий. Где, по её наивной вере, деревья знали все секреты. И где сейчас, среди шепчущих сосен, хотелось спрятаться от всего. «Лукас говорил — сосны и море. Там, где тишина. А здесь — мои сосны. Моя тишина. Только почему в ней так громко?» Погода была мягкой, как августовское воспоминание. Но здесь осень чувствовалась сильнее. Листья уже знали, что скоро они упадут. Юсте шла по тропинке, чувствуя, как внутри всё смешалось: тревога, нежность, одиночество и… надежда, что он всё-таки вспомнит. Найдёт. Напишет. Позвонит. Хоть что-то. ________ Он проснулся без причины. Ни сна, ни сигнала, ни звонка. Просто открыл глаза — и почувствовал, что утро уже началось без него. Комната была тёплая, но внутри — зябко. Никакой трагедии, никакого «я умираю без неё». Просто… как будто всё в паузе. Ни шаг вперёд, ни назад. Он лежал, разглядывая потолок, пока не пришло уведомление на телефон. Голосовое от Йокубаса. — «Лукас, братец, я не шучу: у меня в голове ритм века. Не могу сидеть. Ты нужен. Срочно. Прямо сейчас. Аланас уже едет, у него та же реакция. Приезжай, или потом будешь жалеть!» Он включил его дважды, просто чтобы не быть один с собой. Ритм, конечно, он услышал только в голосе Йокубаса — но почувствовал, что что-то движется. Может, и он должен. Он встал. Прошёл по комнате, накинул рубашку. На кухне — пусто. Ни желания, ни мыслей. Он так и не ел вчера. Как и сегодня. Взшляд бросился на стол — рука легла на ту самую записку. Он не специально. Просто… она там. Бумага чуть замятая, но как будто впитала часть её. Он взял её. Прочёл. Не вчитался — просто почувствовал. Лукас вышел из дома в районе двух. Йокубас не шутил — голосовое звучало так, будто на студии сейчас рождалась песня века ха-ха. Но Лукас шёл медленно. Сначала просто машинально, потом — с мыслью. Руки в карманах, ветер сбивал волосы на лоб. Он взглянул в небо — над крышами сгущались облака. Кажется, накрапывало. Или просто казалось. Он остановился, всматриваясь в дерево на углу. Там, на верхней ветке, тонкая сухая палка изгибалась, как крыло. Почти точно — силуэт птицы. Именно как в тот вечер заметила Юсте.... Сердце сжалось. Он достал из кармана бумажку. Записку. Её почерк — чуть неуверенный, но живой. Он специально не убрал её — положил на стол, чтобы не забыть, чтобы видеть. Чтобы не прятать. Чтобы не убеждать себя, что всё случайно. «Позвони.» «Нет, нельзя.» «А если она ждёт?» «Ты ей не нужен.» «Но если не позвоню — никогда не узнаю.» Он выдохнул. Нажал на вызов. Гудки. Один. Второй. Он чуть не сбросил. — Привет? — Юсте… это Лукас. Пауза. Её голос осторожный, будто она до последнего не верила, что это правда. — Ты… позвонил. — Да. Я давно хотел. Просто… не знал, как. Прости, что только сейчас. — Я даже не знала, что ты сохранил мой номер. — Он был в записке. — он чуть улыбнулся. — Я прочёл её несколько раз. Как будто слышал твой голос. — Я не ждала звонка, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то почти обиженное. — Но… всё равно надеялась. Он выдохнул. — Где ты сейчас? — Ты не поверишь! В лесу. Своём. Тот, что ведёт к морю, помнишь, я рассказывала. Здесь пахнет как в детстве. Как будто ничего не изменилось. Он на секунду закрыл глаза. — Я видел сегодня ветку на дереве — она была как крыло. Почему-то подумал о тебе. Вспомнил как ты заметила похожее тогда, в ту ночь... И просто понял — ты где-то рядом. Не физически. Но в ощущениях. — Наверное, потому что я всё утро думала, почему ты молчишь. Молчание между ними стало густым, тёплым. — Ты… ты вернёшься в Вильнюс? — спросил он. — Да. — она говорила медленно, будто сама только что это решила. — Останусь тут ещё на два дня. Нужно забрать диплом, дождаться документы по бабушке… и собрать вещи. Я не хочу возвращаться частями. Он долго не отвечал. Шёл, чувствуя, как звук её голоса цепляется за каждое слово внутри него. — То есть ты всё-таки решилась? — Я просто устала жить мечтами о другом городе. Устала убегать. — и, после короткой паузы: — И я не хочу жить там, где меня нет. Он сжал пальцы в кулаки. — Я боюсь сказать что-то не то. Опять. Я всё испортил, да? — Мы оба. — её голос стал тише. — Но, возможно, ещё не до конца. Он прикусил губу. — Знаешь… запах сосен у нас разный. У тебя — морской. У меня — чуть пыльный. Но всё равно… он напоминает о тебе. — А мне сегодня напомнило обо всём, что могло быть. И, может, ещё будет. Они оба молчали. Но теперь — не от страха. От близости. — Я пойду дальше, — сказал он наконец. — На студию. Там Йокубас сошёл с ума от вдохновения. — Аланас с вами? — Да. Уже летит. — Передай ему привет. — Передам. А тебе — тепла. И спокойствия. — Спасибо, Лукас. — и, чуть тише: — Я рада, что ты позвонил. Правда. — Я рад, что ты ответила. Связь оборвалась. Но внутри всё звучало ещё долго. Он остановился, будто в попытке переварить только что сказанное. Воздух стал гуще, прохладнее. Он снова посмотрел на ветку. Теперь она не была похожа на крыло. Теперь — просто ветка. В груди — тепло. Но с привкусом соли. Тонкой, неуловимой. И где-то… На секунду — пронёсся образ той, кого он так долго забывал. Бывшей. Её голос, похожий на Юсте в какой-то интонации. Её глаза, твёрдые. Мысль зацепилась — а вдруг ты путаешь чувства? А вдруг ты просто… переносишь? А вдруг ты боишься что снова станет как с Софией...? Он даже чуть замедлил шаг. Но тут же сбросил с себя эту мысль, как куртку, ставшую слишком тяжёлой. Нет. Не путает. Юсте — это другое. Это не воспоминание. Это сейчас. И он пошёл дальше — почти бегом. Как будто хотел догнать чувство, которое ещё не успел потерять. Но что-то в груди всё равно оставалось чужим, как будто разговор не раскрыл, а только приоткрыл окно, за которым — буря. Или штиль. Кто знает. Он не знал, как расшифровывать её голос. Она была нежной. Открытой. Но… будто через стекло. Не холодная — осторожная. Не далёкая — слишком близкая, чтобы не ранить. «Может, она действительно не хочет ничего? Просто вежливость? Или… она боится, как и я?» Ему казалось, что он всё делает медленно. Как в воде. На студии его уже ждали. Йокубас с горящими глазами выбивал на барабане ритм, который и правда звучал чертовски круто. Аланас что-то подбирал на гитаре, раскачиваясь в ритме. Услышав, как хлопнула дверь, обернулся: — О, наконец-то. Всё, без тебя не начну. Лукас кивнул, сбросил куртку и сел. Не сказал ничего. Только подключил микрофон. И всё — полилось. Он стучал ритм по корпусу барабана — ровно, глубоко, с напряжением, как будто каждое биение было шагом. Лукас слушал. Пальцы сами начали отстукивать такт. Голова — кивать. А сердце… Сердце шептало старую песню. Очень старую. Почти забытую. Она лежала в папке «черновики», как незавершённое письмо. „Tavo akys.“ Он писал её, когда просто ловил образы. Без лиц. Без смысла. Без желания кому-то адресовать. Лукас поднял взгляд: — Я хочу попробовать одну песню. Старую. Он подошёл к микрофону. Без слов. Без объяснений. И спел. Спел „Tavo akys“ так, будто только сегодня её придумал. Пел не для кого-то. Не о ком-то. Просто — чтобы выпустить. Впервые эта песня звучала не как черновик, а как что-то живое. Йокубас замедлил темп. Аланас поймал гитарную линию. Мир замер. Закончив, Лукас выдохнул — и в комнате стало тише, чем было до начала. — Это было что-то, — сказал Йокубас. — Она сидела у тебя внутри. Ты просто не знал. — Да, — кивнул Лукас. — Она давно лежала у меня в ящике. Без названия даже. Только строчки. Теперь вдруг… срослась. Он не знал, что именно срослось. Но это было правильно. По звуку. По телу. По ритму. Они записали всё на диктофон. Это была не студийная сессия — это была терапия. И Лукас, впервые за долгое время, почувствовал, как в голове стало немного тише. Он вышел на улицу перекурить. День клонился к вечеру, но свет ещё держался — прозрачный, почти тёплый, с той особой мягкостью, что бывает только в сентябре. В груди стало легче. Песня вышла — и с ней вышло напряжение. Он не чувствовал эйфории, но чувствовал… свободу. Как будто сбросил с плеч что-то, что носил зря. Аланас стоял чуть поодаль, уткнувшись в экран телефона. На лице — лёгкая улыбка. — Вау, — протянул он вдруг. — Слушай, у неё реально глаз на кадр. — Аланас смотрел в телефон, чуть щурясь от света. — Пейзаж как у Бергмана. Ну правда же — этот свет, сосны, чуть тумана. Это точно Паланга? Слово ударило — «Паланга». Лукас повернулся медленно. — Это ты про что? Аланас показал экран. Сторис. Лес. Полупрозрачное солнце сквозь ветви. И та самая тишина в кадре, которую невозможно поставить фильтром. Она есть — или нет. — Ты не видел? Юсте там. Ну, судя по всему. В сторис. Хотя, может, это и старая фотка. Я у неё спросил, но она особо не уточняла. Только написала, что с ней всё в порядке. Я подумал, что просто уехала спать домой. Хотя раньше вроде говорила, что будет в Вильнюсе надолго. Ну, барные разговоры, ты знаешь… жаль, было бы интересно ещё пообщаться. Она реально крутая. Лукас стоял, не моргая. Он даже не понял, что сигарета догорела до фильтра. «Как?..» Внутри что-то перекосило. «Я даже не знал, где она. Не знал, уехала ли. Не знал, что с ней. А он?..» Грудь сдавило. «У него её Инстаграм. У него сторисы. У него — “написала”. У меня — только тишина.» Он почувствовал, как всё, что отпустило после песни — возвращается. И не в виде боли. А в виде чувства лишнего. «Почему у него есть, а у меня — нет? Она ему дала? Сама? Или… я просто даже не спросил. Я думал, что… мы чувствуем друг друга. Без слов. Без соцсетей. А, может, я просто романтичный идиот?» Он сглотнул. — А откуда у тебя её инст? — спросил глухо. — А, ну, я у неё тогда спросил фамилию, помнишь, когда мы смеялись над моей. Она сказала. Имя я и так знал. Потом дома поискал — нашёл, но это было сложно, реально сложно. Ну и написал. Она ответила. Всё просто. — Аланас пожал плечами, как будто объяснял, как сварить чай. Просто. «Так просто…» Лукас почувствовал, как лицо деревенеет. — Я… пойду. — Ты нормально? — Да. Он пошёл прочь. Медленно. Ровно. Каждый шаг отдавался внутри, как будто шёл по стеклу. Он не знал, что чувствует. Знал только, что не хочет, чтобы это кто-то видел. Аланас остался стоять на ступеньках. С телефоном в руке. С ощущением, что он, возможно, что-то понял. И точно чего-то не понял.