Там, где тебя ждут

Юсте проснулась одна. Тишина. Мягкая, почти нереальная — как будто кто-то вырезал весь шум вокруг. Вспомнилась их ночь. На секунду сердце сжалось: не сон ли это был, не сбежал ли он… Но нет — простыни были ещё тёплыми, в воздухе витал запах кофе и... что-то ещё. Звук. Электрический чайник. И — негромкое, уютное шуршание. Кухня. Кто-то был на кухне. Она перевернулась на бок и посмотрела вокруг. Спальня Лукаса. Комната, в которой была она, и в которой она — осталась. Стол у стены, на нём — наспех сложенные бумаги, тетрадь с черновиками, в углу — стул, на котором висела её вчерашняя одежда. У окна — его любимая лампа, та самая, под светом которой она мечтала быть когда-то, даже не зная, кому он принадлежит. На ней была его футболка — тёплая, чуть великоватая, пахнущая шампунем, которым он мыл голову, и чем-то... совсем его. Юсте медленно встала. Ноги коснулись холодного паркета, она накинула на плечи плед с кровати и, зевнув, пошла на звук. На кухне стоял Лукас. Он был в чёрной футболке и серых спортивных штанах. Волосы чуть растрепаны, взгляд сосредоточен — он нарезал хлеб, поглядывая на сковородку, на которой уже шкварчала яичница. Электрический чайник уже замер, но он его не услышал. Видимо, мысли были не здесь. Юсте застыла в дверях. Он обернулся — и в его лице вдруг промелькнуло странное выражение: то ли лёгкое разочарование, то ли неожиданная радость. — Я… хотел, — начал он, почесав затылок, — ну это… завтрак в постель. Типа сюрприз. Но ты меня опередила. Опять я не успеваю тебя застать! — Серьёзно? — Юсте улыбнулась. — Это неожиданно… и, знаешь, чертовски романтично. Но я всё обломала. Она чуть потянулась. — Хотя... могу пойти и поваляться обратно в кроватке, а ты как бы «ненароком» зайдёшь. С подносом. Музыкой. В костюме официанта. Ну, ты понял. — «Ненароком»? Тут всё уже очень нарочно, — рассмеялся Лукас. — Да и готовил я, между прочим, исключительно для себя! — Ага-ага, — она подошла ближе и аккуратно поцеловала его в щеку. — Вот это доброе утро. — Хотел, чтобы ты проснулась лучше, чем в отеле. Ну просто захотелтось быть лучше, чем твоя кофейня у отеля… И я почти смог, почти лучше, чем отель, но без гортензий. Всё включено, но не совсем. — Лукас… — она обняла его за талию. — С тобой уже как будто лучше, чем во всех отелях Вильнюса. Он улыбнулся, и они сели завтракать. Яичница была слегка подгоревшей, хлеб — уже тёплый, кофе — всё ещё без молока, но в этом был какой-то особенный уют. Юсте добавила немного специй, разложила красиво на тарелках, и Лукас это заметил, но ничего не сказал — только чуть улыбнулся в сторону. — Ну что, — спросил он, — какие планы? Послезавтра уже осень… — Так быстро. Но, если честно… я люблю осень. Больше, чем лето. — Хммм, а я — лето. — Ну еще бы "Užtat vasarą man geras oras!" почти пропев, звонко сказала она Юсте посмотрела на него — и впервые за утро в её взгляде появилась тень. Та, что бывает, когда хочется спросить, но боишься услышать. — Ты… ты слушала ещё мои песни? — Лукас, конечно. Когда ехала в поезде, когда шла в лесу, когда просто… лежала одна в комнате. Я слушала. Слушала и… — она замолчала, но продолжила. — Это как… будто ты поёшь изнутри. Ты знаешь..там так много боли, которую я чувствую. И… но в то же время — свет. Как будто ты — держишься. Даже если рвёт. Это… очень близко. Очень честно. Он не знал, что сказать. Хотел — обнять, сказать спасибо, поверить, что всё это — правда. Но просто кивнул. И подумал: "Всё не зря." Как в ту самую первую ночь, когда она сказала ему свои первые впечатление о его песнях. Они доедали завтрак — кофе уже остыл, но никто не хотел вставать первым. Юсте облокотилась локтем на стол, чуть поигрывая ложкой в пустой тарелке. Лукас смотрел на неё с какой-то почти детской мягкостью, будто сам удивлялся, что она всё ещё здесь, за его столом, в его футболке, в его утре. Он выдохнул и, будто нехотя, начал: — Слушай… может, сегодня вечером чуть-чуть коробки разберём? Не все — просто, ну, те, что с вещами первой необходимости. Чтобы тебе было поуютнее. Вдруг ты чего-то ищешь, а оно там. Или просто… чтобы ты чувствовала себя не как в гостинице, а… ну, как дома. Он старался говорить как можно легче, но последняя фраза прозвучала немного тише. Юсте замерла. Её пальцы остановились. Она подняла глаза, и в них промелькнуло нечто, чего он сразу не понял — не испуг, нет. Не злость. Не смущение. А скорее… внутренняя стенка, тонкая, как стекло. Она улыбнулась — мягко, искренне, но чуть напряжённо. — Знаешь… не сегодня. Наверное, как-нибудь займусь. Потом. Просто… не сейчас. — Всё в порядке, — поспешил сказать он. — Прости, если не вовремя. Я не настаиваю. — Нет, нет, ты всё правильно… Просто… — она запнулась. — Не потому что я не хочу быть здесь. И не потому что мне плохо. Просто… если я начну их разбирать — как будто признаю, что всё. Что я осталась. Что я… осталась совсем. А внутри всё ещё не улеглось. Как будто я пока не имею права ставить вещи на полки. Не до конца. Он кивнул. Очень медленно. — Понимаю. Она посмотрела на него с благодарностью — за то, что не стал убеждать, не стал вытаскивать силой. Только мягко согласился. — По плаааанам.. хм.. ну наверное сегодня я, пожалуй, останусь на весь день у тебя… — Юсте замялась, сама услышав, как звучат её слова. — останусь дома. Запланирую рабочую неделю. Завтра понедельник, а мне нужно как-то окупать… аренду. Ну, ту, в которую я заплатила как дура. Он улыбнулся, хотя в глазах мелькнуло сочувствие. — Работа — это хорошо. Только не забывай обедать. И кофе, — добавил он. — Можешь писать мне, если захочешь поболтать. Даже голосовухи слать. Я Йокубаса и то игнорю — ты у меня в приоритете. — Надеюсь, он не убьёт тебя, — фыркнула она. — Эмилия, приехавшая из Рима уже пытается, — хмыкнул Лукас. — Ладно, пойду собираться. Он поднялся, и пока Юсте пошла в душ, тихо накинул куртку, поправил волосы перед зеркалом в коридоре и задержался у двери спальни. Коробки в кладовке ждали. Но не торопились. Юсте стояла под тёплой водой. Душ оказался почти церемонией. Вода стекала по коже, как будто смывала не только сон, но и страх, и тревогу, и остатки всех мыслей, которые ещё вчера могли бы заставить её дрожать. Она долго не выходила. Привыкала. К ванной. К себе здесь. К идее, что это — дом, пусть и временный. Она не знала, сколько пробудет здесь. День? Неделю? Месяц? Вечность? Когда Юсте вышла, волосы всё ещё были влажные, но внутри стало чуть яснее. Она снова накинула футболку Лукаса и прошла на кухню. Всё ещё пахло кофе, будто воспоминание о недавнем утре не хотело растворяться. ___ Он вышел из квартиры с ощущением, что воздух вдруг стал плотнее, чем обычно. Не потому что душно — нет. А потому что в груди что-то всё ещё вибрировало от утреннего «сейчас». Лукас шёл по знакомому маршруту — через двор, мимо облупленного бетонного столба и обрывков летнего тополиного пуха, будто запутавшихся в прошлом времени. Он думал, что заметит изменения в себе позже. Через неделю, может, или через месяц. Но они уже были. Его дома ждали. Юсте осталась. На его кровати. В его футболке. С запахом его постельного белья на коже. И с запахом кофе на губах — того самого, который он сделал для неё. И хоть страхи всё ещё поднимались временами — он знал: не убежит. Не исчезнет. Не прячется. Сегодня он шёл не просто на студию — он возвращался в свою зону безопасности, чтобы проверить: действительно ли он стал другим, или просто уловил мираж. Музыка в наушниках не играла. Он хотел слышать город. Машины, птиц, даже тиканье пешеходного светофора. Всё это было фоном, который раньше заглушал боль — а теперь позволял почувствовать её по-другому. Лукас вспомнил репетицию в четверг. Как всё было необъяснимо живым. Он вдруг понял, что, возможно, только сейчас начал быть собой — не солистом, не автором, не драматичным придурком, не красивым звуком. А просто — Лукасом. Тем, кто пережил. Тем, кто всё ещё живёт. У студии остановился перекурить. Достав зажигалку, щёлкнул пару раз — и только собрался прикурить, как дверь распахнулась, и на улицу вышел Аланас. Сонный, с кофейным стаканом и измятой футболкой. — Ну привет, потеряшка, — протянул он, прислонившись к перилам. — Где пропадал всё выходные? — Дома был, — уклончиво ответил Лукас, затягиваясь. — Разгребал кое-что. — Кое-что в лице кое-кого? — Аланас прищурился. — Не совсем, — фыркнул Лукас. — Хотя… неважно. — Ага, значит, «кое-кто». Окей, не настаиваю. Но выглядишь ты… странно довольным. Как будто тебе впервые за год дали поспать. — Может, так и есть. — Или тебе дали кое-что другое? — Аланас. — Всё, молчу, молчу. Просто, ты же знаешь, я переживаю. Один раз ты исчез — потом вернулся с депрессией и новым EP. — Сейчас не депрессия. — И не EP? — Пока нет. Хотя… пару строчек в голове крутятся. Может, запишу позже. — Это хорошо. Главное — не теряйся. Йокубас уже начал жаловаться, что ему не с кем спорить по ударным. — Всё исправим. — Ты вообще готов? Эмилия-то приехала. А мы ещё даже не обсудили ничего. — Все сделаем. Как всегда. Они замолчали, и в этой тишине Лукас понял — он правда соскучился. По студии. По ним. Он потушил сигарету и толкнул дверь. Студия встретила его привычным запахом пыли, проводов и вчерашней музыки. Солнце светило в одно большое окно, и на полу от колонок ложились длинные тени. Йокубас уже настраивал микрофон, Аланас пошёл за гитарой, а в углу - Эмилия сидела на подоконнике, завёрнутая в шарф, который точно не был нужен в эту погоду — просто часть её образа. — Ну наконец, — протянул Йокубас. — Я уже думал, что это ты уехал в Рим, а вернулась только Эми. — Или ты слился с дорогой, по которой шёл, — добавила Эмилия, подняв голову и улыбнувшись. — Привет. — Привет, Рим, — Лукас снял куртку и повесил на крюк. — Как там? — Вкусно. Жарко. Немного слишком красиво. И — я привезла вам подарки. — Подарки потом. Сейчас — репетиция. Или кто-то ещё не дорепетировался с улицей? — Йокубас оглядел их двоих. — Я готов, — поднял руки Лукас. — Даже вдохновлён. И не только погодой. — Ты всё время говоришь загадками, — буркнул Аланас, устраиваясь с гитарой. — Хватит. У нас тут рабочее воскресенье. — А как же святость выходного дня? — прищурилась Эмилия. — Это когда мы не готовим сингл, который выходит через две недели, — ответил Йокубас. — Или не откапываем старые черновики, — вставил Аланас. — О, кстати, Эми, — Йокубас кивнул. — Ты должна послушать одну штуку. Мы записали её в четверг. — Что-то новое? — Что-то старое. Но новое, — ответил Лукас. — Помнишь папку с черновиками, где была песня без названия? Я её допел. Записали как-то само собой. Получилось… будто выдох. — Это та, что «Tavo akys»? — удивилась она. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Йокубас включил запись с диктофона. Комната на секунду стала другой — будто в ней открыли окно. Звучала не просто музыка — звучал смысл. Словно кто-то шептал то, что обычно не решался сказать. Эмилия слушала, не мигая. В конце — тишина. Несколько секунд — и только потом она сказала: — Лукас… это… ты. Это ты сейчас. Не раньше. Не тогда. А вот сейчас. Он кивнул. Без слов. Только глаза чуть смягчились. — Это очень круто, — тихо сказал Аланас. — Прямо… правда круто. — Она из тех, что не для эфира, — добавил Йокубас. — Но для себя. И значит, для всех. — Да, — просто сказал Лукас. — Мне это нужно было. — Мы сегодня её сыграем? — спросила Эмилия. — Хотите? — Чувааак ты еще спрашиваешь — усмехнулся Йокубас. — Ладно, — сказала она, вставая. — Раз уж мы в сборе, вот. Она достала из рюкзака маленькие коробочки, завёрнутые в бумагу с римскими узорами. — Сувениры, — объяснила. — Ничего особенного, просто чтобы помнить, что даже если у нас голова в песнях, сердце может быть в другом городе. Или у другого человека. Лукас взял свою коробочку. Почувствовал, как внутри — сжалось. Но не от боли. От того самого «очень», о котором он говорил Юсте вчера вечером. — Спасибо, Эми. Правда. — Что бы там у тебя ни происходило, Лукас… — она посмотрела на него внимательно. — Я рада за тебя. Даже если ты ещё сам не уверен, что это — «хорошо». Он снова ничего не ответил. Просто сжал сувенир в ладони. И пошёл к микрофону. Репетиция началась. ____ Юсте провела большую часть дня в одиночестве. Но эта тишина, впервые за долгое время, не была удушающей. Не давящей. Она была… настороженной. Как тишина перед новой страницей. Она устроилась с ноутбуком на кухне. Плед — тот самый с утра — всё ещё лежал на плечах, волосы подсыхали, оставляя следы тепла на затылке. В чашке — остатки утреннего кофе, уже холодного, но она всё ещё делала по глотку — словно держась за него, как за якорь: «я тут, я дома, я могу». Первое, что она сделала, — открыла почту. Более пятидесяти непрочитанных. Письма от старых клиентов, рекламные рассылки, одна переписка, где заказчик просил переделать макет, отправленный ещё неделю назад. Она ответила с извинениями. И добавила: «На этой неделе я в городе. Связь будет стабильной. Срок — среда». Затем — таблица расходов. Она ввела туда сумму, которую потеряла на фальшивой аренде. Цифра неприятно резанула глаза. Юсте вздохнула и закрыла вкладку, как будто от этого её баланс стал лучше. В другой вкладке — список фриланс-бирж. Она уже давно не искала новых заказов вручную, но сейчас — пришло время. Пальцы застучали по клавишам. Сначала уверенно, затем всё медленнее, пока не остановились. Она смотрела на экран и вдруг подумала: «Я как будто вернулась к старту. Опять. Только теперь — ещё с чем-то внутри. С этим 'почти домом', этим 'почти началом', этой 'почти верой в себя'.» Но не сдалась. Снова печатать. Заполнила заявку, потом ещё одну. Написала нескольким постоянным клиентам: «Могу взять проект, сроки — реальные». Указала новые часы работы, чтобы совпадать с режимом Лукаса. Не потому что надо — потому что хотелось, чтобы их расписания как-то переплетались. В обед она сделала себе гречку с авокадо. Странное сочетание, но работающее. Пока варилась гречка, Юсте откинулась на стул и уставилась в потолок. Мысли снова шли кругами: «А вдруг он передумает. Вдруг поймёт, что я слишком. Что я с проблемами. Что я… со своей бедой. Что я — просто девочка, которой некуда идти». Она схватила телефон — хотела написать Лукасу. Просто смайлик. Или «привет». Или «я тут». Но заблокировала экран и отложила. Не хотелось казаться навязчивой. Всё-таки прошло всего полдня. После обеда она устроилась в кладовке. Открыла одну коробку — не потому, что хотела, а потому что там были наушники. Среди вещей — её толстовка, альбом с принтами, пара книг и зарядка от старого телефона. Всё пахло её прежней жизнью. Она достала книги, аккуратно протёрла пыль со страниц, но не стала ставить на полку. Просто вернула в коробку и закрыла крышку. «Я не готова. Не сейчас. Но я уже… немного ближе». К вечеру Юсте снова села за ноутбук. Создала новую доску в Notion — назвала её «новый старт». Разделила на категории: «деньги», «планы», «проекты», «жизнь». В последнюю вписала пункт: — научиться не бояться. Потом добавила: — полюбить понедельники. — поверить, что я могу жить с кем-то — и не исчезнуть. — купить лампу. Тёплую. Как у него. И в этот момент экран засветился: входящий вызов — Лукас. Она улыбнулась. Сердце отозвалось слишком быстро. Но отвечать пока не спешила. Просто посмотрела на звонок. И подумала: «Я ещё не знаю, как мы будем. Но я уже знаю, как хочу». ------ В студии шла репетиция. Лукас сидел на табурете, с гитарой в руках. Эмилия расспрашивала всех про последние дни, смеялась, рассказывала про какие-то нелепые ситуации в Риме: как не могла найти нужную улицу, как ей навязали восемь открыток вместо двух, как официант трижды перепутал заказ. Йокубас, как всегда, всё это комментировал едкими, но меткими фразами. — Ты бы видела лицо этого парня, когда я сказала "non sono interessata", — махнула рукой Эмилия. — Он подумал, что я сделала ему предложение выйти замуж. — Это всё твоя энергетика, — хмыкнул Аланас. — Опасная женщина. — Я заказала капучино, а мне три раза подряд приносили эспрессо. Причём в третий раз ещё и с сахаром, — фыркнула Эмилия. — Это была не месть — это было предупреждение. — Нет, Эм, это была итальянская любовь, — сказал Йокубас — Они просто не умеют отказывать себе в драме. — Или в кофе, — добавил Аланас, — особенно, если перед ними ты. — Ох, заткнитесь, — хохотнула она. — Просто скажите спасибо, что я привезла вам сувениры, а не вино. Я в принципе могла. — А что мешало? — вскинул брови Лукас. — Ваши репетиции, — спокойно ответила Эмилия. — Я знала, что вам надо быть в форме. Репетиция шла гладко. Они попробовали новую раскладку для уже знакомой песни, протестировали вокальные гармонии, слегка повозились с басом. Ударные звучали лучше, чем обычно — Йокубас был доволен, и это значило многое. После трёх часов почти без остановок они сделали перерыв. Лукас сел на пол, откинувшись к стене. Сигарета манила, но он сдержался. К нему подошёл Аланас, держа бутылку воды. — Эй, Лу. — А? — Ты точно не хочешь ничем поделиться? — его голос был почти будничным, но взгляд — не совсем. — Не знаю, что у тебя там, но ты как будто… другой. Лукас опустил голову, посмотрел на пол. — Не знаю, чувак. Все просто супер. Наверное… я просто больше сплю. Или меньше думаю. — Значит, точно что-то есть, — пробормотал Аланас. — Но ладно. Не лезу. Только если что — я рядом. — Спасибо. Правда, — ответил Лукас. Но внутри — сжалось. Он не знал, хотел бы говорить… или нет. Просто знал, что всё ещё не готов. Когда репетиция закончилась, Лукас медленно вышел из студии. Солнце клонилось к закату, и воздух был ещё тёплым, но уже пах осенью. Он шёл медленно. Его рюкзак был лёгким, а внутри, наоборот, бурлило: будто всё, что копилось за день, теперь требовало быть отпущенным. На повороте к супермаркету он достал телефон и набрал Юсте. — Привет, ты дома? — голос был тихим, почти ласковым. — Ага. Только закончила всё с ноутом. — Её голос звучал уставше, но спокойно. — Окей. Вопрос века: готовим что-то сами или берём что-то вкусное, но вредное? — А что ты хочешь? — Я? Хочу нашей яичницы, но подозреваю, что второй раз за сутки — это уже перебор. — Ну, если ты не боишься яичничного передоза… — Я боюсь только одного: что мы забудем купить хлеб. А это трагедия, — Лукас театрально вздохнул. — Я как Гамлет, только вместо черепа — багет. — Тогда давай ты берёшь хлеб, сыр, может, немного зелени, а я проверю, что ещё осталось в холодильнике. — Принято. Будем шефами вечерней смены. Люблю кулинарные сражения. Даже если проигрываю. — Ты ещё не проиграл, — сказала она мягко. — Просто встал на кухонный ринг. — Ммм… звучит как вызов, — усмехнулся Лукас. — Всё, иду в магазин. Через полчаса буду дома. — Жду. Он положил трубку. И вдруг почувствовал — не пустоту, а странное тепло. Оно было как вечер — не жаркое, но проникающее в кожу. Он шёл домой. Домой. К ней.