То, что держит его на плаву

Он чуть подался вперёд, ладони почти коснулись её руки на столе, но не решились лечь поверх. — Про Лукаса… — выдохнул он. И внутри всё оборвалось — нет дороги обратно. Юсте вздрогнула, первая мысль пронзила её прямо в затылок: Что-то случилось. С ним что-то случилось. Она сглотнула, пальцы стиснулись в кулак на коленях под столом. — Что, Аланас? — её голос был таким тихим, что он почти не расслышал. — Всё хорошо? Я всё приму, скажи мне. Аланас сжал губы, выдохнул сквозь зубы. Он не мог посмотреть ей в глаза. — Юсте… Обещай мне. Не перебивай. Дай договорить до конца. Ладно? Она кивнула, но внутри всё начало колотиться — так, что даже нога дрожала и била каблуком по ножке стула. — Хорошо… — В общем… — он провёл ладонью по лицу. — В ту ночь… Чёрт. Блять. — Он выдохнул, глянул на неё так, будто умолял: «Не смотри так». Но она смотрела — только сильнее. — Мы были с Лукасом в баре. Всё было нормально. Вышли покурить — и… — он сглотнул — и увидели. Вдвоём увидели. Сообщение от Доминикуса. Юсте прикрыла рот рукой — как будто это могло остановить дрожь, что прожигала её изнутри. Глаза её расширились — страх, ужас, будто мир вдруг смялся в комок. — Мы думали — там опять очередное тупое видео, которые он мне иногда кидал. Ну, какая-то тусовка или… — Аланас выдохнул, почти закрыл глаза. — Юсте… — Нет… — голос у неё сорвался, чуть не сорвался на плач. — Пожалуйста… скажи, что вы не открыли его. Пожалуйста, Аланас. Он опустил голову. Ладони сжались на столе так, что побелели костяшки. Как будто он был виноват — но он не был. И всё равно был. Первая слеза вырвалась из её глаз — медленная, обжигающая. — Это его разнесло, Юсте. Разбило. Я никогда не видел его таким. Никогда. — Ты ему всё рассказал? — шёпот. Она смотрела на него так, что он почти не выдерживал этот взгляд. — Юсте, нет. — Он резко мотнул головой. — Если бы я всё рассказал — ты бы сейчас сидела не со мной, а с ним. — Но как… Я не понимаю… Ал… — Юсте… — он выдохнул, как будто эта фраза могла всё сжечь дотла. — Он думает, что ты встречаешься с Доминикусом. Её глаза раскрылись ещё шире — она вдруг откинулась на спинку стула, рука всё ещё прикрывала губы. Слёзы жгли под веками. — Что?! Нет… Аланас, ты шутишь, да? Скажи, что да. Пожалуйста, скажи, что да. — Нет, Юсте… — голос его чуть дрогнул. — Я не шучу. Он… его как будто переклинило, когда он это увидел. Он не понял, что ты была под чем-то. Мы пили, но… не так много. Он… он просто выстроил всё по-своему. Связал всё в одну картинку. Амстердам, твоя записка — ты написала «я не для тебя»… он решил, что ты ушла не от него, а к кому-то. К этому ублюдку. Юсте закрыла глаза — так крепко, что щёки намокли от новых слёз. Она прошептала почти неслышно: — Лукас думает, что я вместе с Доминикусом? Что мне… что мне с ним хорошо? Аланас посмотрел на неё и вдруг чуть ударил ладонью по столу — не сильно, но так, что дрогнули чашки. — Только это его, кажется, и вытащило. Понимаешь? Он в это вцепился. Это 2 + 2 которые он сложил и получил, блять, 0. Он сказал мне тогда, что ему спокойно — что он разгадал, почему ты ушла. Что перестал крутить твои слова, перестал ночами не спать. Он вдруг подался вперёд — в голосе была злость, отчаяние, обида за них обоих: — И ты тоже! «Я не для тебя» — кто так пишет, Юсте?! Кто уходит и не говорит ни слова? Ты хоть понимаешь, какого ему было? Ты хоть понимаешь, что он не смог бы даже представить, что ты уйдёшь так. Вот так. И ещё к кому-то… — Ал… — она едва слышно. В горле всё стояло комом. — Прости. Прости, Юсте. Ты лучшая, кого я знаю на свете, правда. Но этот твой мув — я до сих пор не понимаю его, клянусь. Прости. Она закрыла лицо руками — слёзы прожигали пальцы. И всё равно выдохнула тихо: — Всё в порядке. Я… понимаю тебя. Ты прав. Но так нужно было. Он скривился так, что чуть не выругался снова: — Кому, Юсте? Кому это нужно было? — Нам с ним. — Голос её был почти не слышен — только шелест воздуха. Аланас откинулся на спинку стула, закатил глаза, провёл руками по волосам — как будто хотел вырвать всё бессилие, которое не умещалось в груди. Он показал рукой в пустоту — «ладно, ладно». — Почему ты мне сразу не сказал? — спросила она тихо — едва слышно. — Потому что я придурок, Юсте. Потому что я срал кирпичами за тебя. Когда мне тебе это сказать? Когда ты лежала в больнице полутрупом? Когда мы летели домой, а ты дёргалась от каждого шороха? Когда ты наконец впервые улыбнулась без этого ужаса в глазах? Когда, Юсте? Когда?.. Она молчала. Руки дрожали, слёзы текли беззвучно. Она всё понимала — но внутри всё горело, будто нож прошёлся под рёбрами. Она смотрела на него и не могла поверить — не могла поверить. Что всё это время она молчала — а он молчал в ответ. Что они оба верили в ложь, которая убивала их поодиночке. Аланас всё ещё сидел напротив, когда она медленно вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Глаза у неё были покрасневшие, но взгляд вдруг стал таким ровным, почти сухим, будто где-то внутри что-то щёлкнуло — и теперь ей нужно было просто дожить до дома. — Спасибо тебе, Ал, — сказала Юсте. Голос чуть дрожал, но она старалась выпрямить спину, говорить ровно. — Спасибо тебе за всё. За то, что сказал. За то, что был там тогда. И за то, что сейчас сидишь тут и не молчишь. Аланас смотрел на неё — хотел что-то возразить, хотел сказать «Ты не понимаешь, Юсте, ты сама себя убиваешь», но слова не лезли. … Между ними повисла тишина — но не та, в которой что-то рождается. Та, в которой всё уже сказано. Оба поняли это почти одновременно. Слова кончились, оправдания тоже. Осталось только отпустить. Юсте первой откинулась на спинку стула, чуть улыбнулась — устало, с этим вечным её «ну вот и всё». — Ну что… — сказала она тихо, глядя на его руки, а не в глаза. — Нам пора, да? Аланас выдохнул. Подался вперёд, ладонями почти коснулся её руки — и всё же не решился лечь поверх. — Ты… ты не пропадай только, ладно? — выдавил он хрипло. — Я не буду лезть, правда. Я не напишу тебе, если не придётся. Но если вдруг… если я переживать очень буду за тебя… Юсте, я должен иметь право написать тебе хотя бы «ты жива?». Она чуть улыбнулась — устало, криво. Кивнула, глядя куда-то мимо него, будто через него. — Хорошо, Ал. Если что — пиши. Но я… я правда не знаю, что могу тебе обещать. Он кивнул. Они замолчали — в кафе кто-то чокнулся чашками за соседним столом, кто-то открыл дверь, и в этот сквозняк Аланас вдруг понял: всё, это прощай. Они вышли на улицу вместе. Юсте застегнула пальто на все пуговицы, натянула шарф чуть выше обычного — будто спряталась за ним. Аланас стоял перед ней, засунув руки в карманы, чуть покачивался с пятки на носок, будто хотел что-то сказать напоследок. Но не сказал. — Береги себя, Юсте, ладно? — выдавил он наконец. — Ты тоже. Спасибо тебе ещё раз. — Она посмотрела на него снизу вверх — и в этом взгляде было всё: прощай, прости, спасибо. Они не обнялись. Не дотронулись. Просто разошлись — он остался стоять, глядя, как её спина исчезает в ноябрьской темноте. Юсте шла быстро. Под ногами хрустел иней. Ветер бил по щекам, но она не чувствовала холода — только внутри было пусто и глухо. Он думает, что я с ним. Что мне хорошо с ним. И это его спасло. Если я приду и скажу всё — он снова развалится. Я не хочу, чтобы он развалился. Я не хочу быть тем, что добьёт его ещё раз. Она шла, прижимая руки к груди. Слова вертелись внутри, как битое стекло: Пусть живёт. Пусть пишет песни. Пусть думает, что я чужая. Это его держит — значит, пусть держит дальше. Когда-нибудь он всё узнает. Когда этот урод сядет, когда будут новости, слухи, адвокаты — Лукас узнает. Но тогда… тогда меня рядом уже не будет. И так будет лучше. Она остановилась прямо посреди тротуара — холодный воздух обжигал нос, слёзы текли по щекам, а она даже не вытирала их. Просто стояла и шептала самой себе: Лучше пусть будет так. Лучше пусть ему будет легче без меня. Я не смогу. Я не приду. Я не скажу. Она достала телефон. Руки дрожали. Она знала, кому надо набрать. И поняла что готова. — Углите… — сказала она в трубку, когда та взяла почти сразу. Голос был хриплым, чуть надорванным. — Пожалуйста… приедь ко мне. Пожалуйста, прямо сейчас. Я не могу одна. — Юсте?! Ты чего? Что случилось? Ты где? Я выезжаю! — Углита сразу перешла на тот тон, в котором было всё: паника, готовность мчаться, ругаться на такси и целовать её лоб до синяков. — Дома… Я дома. Просто приезжай, хорошо? — Юсте выдохнула, снова вытерла глаза рукавом. — Я… просто приезжай. Она сбросила звонок и выдохнула — и в этом выдохе было всё её тупое, сломанное, но такое узнаваемое «нет»: Пусть он живёт. Пусть всё останется как есть. И только тогда она пошла к дому — медленно, глотая слёзы и повторяя себе снова и снова: Ты всё правильно решила, Юсте. Всё правильно. Углита буквально влетела в прихожую — волосы растрёпаны, шарф сбился набок, из кармана торчал какой-то батончик и ключи. Она даже не сняла куртку сразу — просто увидела Юсте на кухне, сидящую в пальто у стола, с пустыми глазами. — Юсте… Юсте, блин… — Углита сорвалась с места и почти упала на колени рядом, схватила её за ладони, прижала их к своему лицу. — Ты меня до смерти напугала. Что? Что случилось? Ну?! Говори! Я здесь, я с тобой, слышишь?! Юсте сглотнула. Рот открылся, но слова вырвались не сразу — сначала просто дыхание, порывами, как ветер сквозь щель. А потом — прорвало. Всё сразу. Про Доминикуса. Про ту ночь. Про Амстердам. Про больницу. Про справки. Про видео. Про заявление. Голос срывался, задыхался, цеплялся за слова, как за кромку льда. А Углита всё это время не отрывалась — держала её ладони, шептала: «Господи, Юсте… Юсте…». Потом вдруг резко вскочила, отскочила к шкафу и стукнула по дверце ладонью — звонко, глухо, злое эхо прокатилось по кухне. — Этот ублюдок. Этот, мать его, ублюдок! — выдохнула она, обернувшись к Юсте с такими глазами, что казалось, она сейчас сожжёт воздух вокруг. — Господи… Юсте, солнышко моё, ты же одна всё это носила? Ты что же… Ты почему мне не сказала?! Почему, а?! — Она снова подбежала, села рядом, взяла лицо Юсте в ладони — бережно, как что-то драгоценное. — Ты хоть понимаешь, что я бы туда первая рванула?! Я бы тебя одна в самолёт не пустила! Я бы его… я бы ему глаза выцарапала, понимаешь?! Господи, бедная моя девочка… Бедная, бедная Юс… Она прижала её голову к своему плечу — как ребёнка, гладила волосы, а сама тихо всхлипывала от злости, от бессилия. Юсте вздохнула в её свитер, шёпотом: — Я не одна была. Аланас был. Он всё знал. Он… Он меня вытащил. Он помог подать заявление. Он там рядом всё время. Углита отстранилась на секунду — и взгляд у неё вдруг стал другим: удивлённым, мягким, чуть растерянным. — Аланас?.. — Она хрипло переспросила сквозь мокрые ресницы. — Ну конечно. Господи, Юс… Ты хоть понимаешь, какой он у тебя золотой? Ты хоть понимаешь, что он тебе не просто друг? Да он… да он же тебя любит, наверное, с первой вашей смс-ки! Господи… Аланас! — Она чуть толкнула её плечом, почти рассмеялась сквозь слёзы. — Ну вот кто настоящий мужик! Вот кого надо было… — Она запнулась. — Прости. Не о том сейчас. Но блин… Юсте, какой он молодец. Господи, какой он молодец! Как же я ему благодарна! Юсте чуть улыбнулась — рвано, устало, но в глазах что-то дрогнуло, как свет на воде. — Да. Он правда молодец. Если бы не он — я бы, наверное, не смогла… — Она вытерла щёку ладонью. — Но я ему всё рассказала. И он мне сказал всё. Про Лукаса. Углита снова напряглась. Прямо выпрямилась и вцепилась в спинку стула: — Что про Лукаса? Юсте, ты что? Юсте глубоко вдохнула — и тихо, медленно рассказала всё. Как Лукас видел видео. Как не понял. Как соединил всё не так. Как решил, что она с Доминикусом. Как отпустил её, потому что «понял причину». И как теперь она даже не знает — можно ли хоть что-то сделать. Когда она договорила, Углита сидела напротив — мокрые следы на щеках, руки в кулаки, голос дрожал: — Он… он что? — Она чуть сорвалась, почти вскрикнула. — Он что?! Господи… какой же он, блин, дурак! Ты понимаешь?! Ты понимаешь, что он же всё равно узнает! Ну ты-то что теперь будешь делать?! Юсте опустила голову, сжала руками кружку с водой — не чай, просто вода, но руки хоть что-то держат. — Я ничего не буду делать, Углита. Я не смогу. Он же… Он пишет песни. Ему спокойно. Пусть так и будет. Пусть думает, что я где-то там. Пусть так. Когда его посадят — всё само вскроется. Но я ему не скажу. Я не смогу. Я не выдержу этого взгляда. — Юсте… — Углита подалась к ней ближе, взяла её ладони. — Ты же понимаешь, что если бы ты ему сказала — всё бы было по-другому? Ты же понимаешь, что ты ему не чужая? Что ты для него не точка в биографии? Что он тебя ищет до сих пор, пусть и делает вид, что не ищет? — Я не знаю. — Голос Юсте стал твёрже. Она подняла глаза, в которых всё ещё плавали слёзы — но взгляд был уже ровный. — Но я не могу. Я не могу быть той, кто снова разрушит ему спокойствие. Пусть у него будет эта версия. Пусть она его держит на плаву. Может, когда-нибудь потом — через сто лет — я смогу. Но не сейчас. Не теперь. Углита провела пальцем по её щеке — стерла слезу. Вздохнула. — Ты самая храбрая у меня. И самая глупая. Но я тебя всё равно люблю, слышишь? — Она снова притянула её к себе, уткнулась лбом в её волосы. — Всё будет. Я тебе обещаю. Всё равно всё будет. Но сейчас ты сделала всё правильно. Господи, Юс… Я бы тебя никогда не оставила с этим одной. Запомни это. Никогда. Они замолчали. Где-то за стеной кто-то засмеялся, хлопнула входная дверь. Время вдруг вернулось — но кухню ещё держала эта вязкая, жгучая тишина, как глухая волна. Углита вдруг чуть хрипло рассмеялась — коротко, нервно. — Если он потом придёт — вот прям вот так вот, в дверь, босиком в три утра, с этой своей гитарой — ты же откроешь ему, да? Скажи мне, что откроешь. Юсте вздохнула — и впервые за вечер её губы дрогнули в улыбке. Почти невидимой, почти призрачной. — Я не знаю, Глит. Может быть. Может быть, да. Может быть, нет. Но сейчас… — она ткнула пальцем в свои виски. — Сейчас я бы даже не смогла посмотреть ему в глаза. Даже если бы он пришёл. Я бы просто закрыла дверь. — Ну ты и дурында, Юс… — выдохнула Углита и снова обняла её — крепче, чем раньше. — Но ты моя дурында. И ты всё равно справишься. Слышишь? Справишься. Юсте закрыла глаза. На секунду показалось, что плечи её дрогнули от новых слёз. Но она не плакала — только держалась за руки Углиты так, будто только в этом касании её ещё можно было удержать целой. И в этой кухне — среди крошек, кружек и мокрых носов — они обе сидели ещё долго. У одной тряслись руки от гнева и любви. У другой — от тяжести прожитого. Но всё было правильно. Хоть и невыносимо. ___ Аланас стоял там ещё долго, даже когда Юсте уже почти скрылась за поворотом — её шарф мелькнул в уличном свете и исчез, будто всё это было просто миражом, который оставил во рту привкус металла. Он медленно сунул руки глубже в карманы, уткнулся подбородком в ворот куртки и стоял так, пока лицо не начало стягивать холодом. В голове всё ещё звенел её голос: «Хорошо, Ал… Если что — пиши…» — и это «если что» почему-то резало сильнее всего. «Ну и что ты теперь? Легче тебе? Героем себя почувствовал?» — спросил он себя так чётко, что еле не сказал это вслух. Он чуть мотнул головой и коротко выдохнул в морозный воздух — пар развалился, будто внутри него не осталось ничего целого. Часть его хотела сейчас же бежать за ней. Сказать: «Юсте, ты же не понимаешь, что всё ещё можно починить. Скажи ему сама. Я тебе помогу. Я всё ему расскажу, мы всё ему расскажем…» Но другая часть, та, что за эти месяцы научилась быть хоть чуть-чуть взрослой, знала: «Не твоё. Не лезь. Ты сделал всё, что мог. Одну ложь ты сжёг — и слава богу.» Он пошёл медленно — мимо тёмных витрин, мимо витрин с гирляндами, которые уже начинали напоминать о Рождестве. Смешно — какой, к чёрту, праздник, если внутри всё это время жило не то, что должно жить под ёлкой, а какая-то прогнившая правда? Теперь он хотя бы откопал её наружу. Хотя бы частично. По дороге домой он остановился у круглосуточного киоска, купил себе пачку сигарет. Поджёг первую прямо у дверей, затянулся так жадно, что закашлялся. Сквозь дым думал только одно: «Лукас всё равно когда-то узнает. И всё равно будет ненавидеть меня за это молчание.» Он знал это так чётко, как знал и то, что не смог бы тогда, в ту ночь, в тот самолёт, на том диване в её новой съёмной квартире — не смог бы воткнуть ей эту правду в грудь. Он бы убил её этим знанием. Дома он скинул куртку прямо в коридоре, ногой закрыл дверь, отшвырнул кроссовки к батарее. В квартире было холодно — он забыл выставить отопление выше, но сил включать не было. Он просто рухнул на край дивана, уткнулся локтями в колени, пальцами растёр лоб, будто мог стёреть весь этот вечер вместе с висками. Телефон вибрировал в кармане. Сообщение от Лукаса: «Ты не нашёл мой блок? Он у тебя?» Аланас уставился на экран и вдруг усмехнулся так горько, что аж сам себе показался смешным: «Блок. Зарядка. Господи, Лукас. Ты всё ещё можешь думать про зарядку, когда весь твой мир гниёт на уровне слов.» Он всё-таки встал, пошёл к столу, порылся в рюкзаках, проверил — не было там никакого блока. «Может, и к лучшему, что нет. Хоть не надо делать вид, что всё нормально.» Он печатал ответ медленно, одним пальцем, стирая и снова набирая: «Нет, Лу. Не у меня. Sorry. Посмотри у Йокубаса, может, у него завалялось.» Отправил. Закрыл телефон. Откатил стул ногой. На секунду представил, как всё будет потом — когда Лукас узнает всё до конца. Узнает, что его друг, брат, почти правая рука всё это время сидел с правдой под языком, как с лезвием. «Ты меня ударишь. Или не сможешь даже смотреть. Может, и правильно. Но лучше так, чем хоронить Юсте второй раз.» Он погасил свет на кухне, но спать не пошёл. Просто сел на подоконник, открыл окно — и сидел с сигаретой в пальцах, впуская в лёгкие этот ледяной воздух, как если бы только он мог прожечь внутри всё лишнее. Под утро он всё-таки лёг — не в кровать, а прямо на диван, так, не раздеваясь. В кармане ещё вибрировал телефон — Лукас прислал «Спасибо, поищу ещё». Аланас смотрел на это короткое «Спасибо» и думал только одно: «Ты пока живи. Ты пока пой. Всё остальное — потом.»