Послание

11 декабря. Среда. Юсте проснулась не от будильника, а от внутреннего давления, которое словно за ночь набралось в груди и теперь давило изнутри. Тело ещё лежало, но сознание уже просчитывало варианты: Увидел ли он пост? Понял ли? Догадался? А если нет — когда догадается? А если узнает всё? Узнает, что Аланас знал и молчал? Мысли были как сухие листья — сыпались, ломались, не давали дышать. Она уткнулась лицом в подушку, пробыла так минуту, потом резко встала и пошла в душ. Холодная вода, короткий вдох, дрожь по коже — всё, чтобы не утонуть в себе. Пока намыливала волосы, в голове прокручивалась одна и та же фраза: "Если он узнает… всё посыпется. Katarsis, Аланас, я. Он сам." Раньше она думала, что всё уже рухнуло. Но теперь понимала: тогда это был только первый обвал. Остальное только начиналось. Ведь эта ложь копилась. На кухне — быстрый кофе. В одной руке термокружка, в другой — ключи, рюкзак болтается на плече. На улице — серо, пронизывающе сыро. Она шагала быстро, будто спешила убежать от мыслей, но они не отставали. Телефон зазвонил, когда она почти дошла до остановки. Аста. — Юсте, это просто пиздец! — голос был взвинчен, почти срывался. — Я только что увидела пост, где какой-то доминиковский прихвостень орёт, что его оклеветали! Блин, я в такой ярости! Мне аж руки трясутся! Юсте замерла у витрины пекарни, глядя, как внутри кто-то режет багет. — Я вчера ещё увидела, — сказала она устало. — Ты шутишь?! — Аста перешла на громкий шёпот, как будто находилась в открытом офисе. — Блин, я не могу. Мне хочется убить не только Доминикуса, но и этого его дружка! Там столько комментов — мерзких, унизительных. Всем хочется ответить. Всё рассказать! — Не надо, — Юсте потёрла лоб. — Аста, правда. Не стоит. — Не стоит?! Да тебя обвиняют в клевете! Эти уроды пишут, будто ты всё выдумала! Если ты сделаешь пост — всё изменится! — АСТА. НЕТ. — голос сорвался резче, чем она хотела. — Почему?! — Я не хочу светиться. Это уже разлетелось, все всё видят. Чёртов фейсбук. Я не могу. Я не хочу, чтобы все знали, что это я. — Юсте... скажи честно. Это из-за Лукаса? — Нет, — коротко. — Ты врёшь. — Нет. Не вру. — Тогда почему? Почему ты позволяешь себя вытирать об пол? — Я не хочу звонков от журналистов. Я не хочу, чтобы мама узнала. Или папа. Они не поймут. Они начнут обвинять. Все начнут. — Ты сумасшедшая, Юсте. Прости, но это так. Юсте замерла. Потом тихо, едва слышно: — Ну и да. Из-за Лукаса — тоже. — Да почему?! — Аста вскрикнула. — Ты же его любишь! Вот тебе, пожалуйста, момент! Ты же сама хочешь, чтобы он всё понял! — Аста, если он не дурак — он поймёт. — Он дурак. — Нет. — это звучало не как убеждение, а как просьба. — Ты его ещё и защищаешь... — Аста, кажется, ходила кругами. — И что ты предлагаешь? Просто сидеть и смотреть, как тебя поливают грязью, как защищают Доминикуса?! Просто сидеть и молчать?! — Во-первых, они не знают, что это я. Во-вторых… Да. Мне так будет лучше. — А если Доминикус сам скажет, что это ты? — Думаю об этом. Но думаю ещё и о том, что он не посмеет. Потому что он знает, что сделал. Он знает, что есть видео, доказательства. Он не идиот. Пока. — Вечно ты всё так… — Аста выдохнула зло. — Я с тебя не могу. Всё, пока. Признайся себе, что всё это из-за Лукаса. — Нет… Но трубку уже сбросили. Коворкинг. Звук клавиатур, фоновые голоса, знакомый пейзаж за окном. Юсте пришла, повесила куртку, села за стол. Открыла макет, загрузила фидбэк, расставила маркеры. В голове — тишина, в пальцах — усталость. Она работала, потому что это спасало. Каждый шрифт, каждая выровненная линия — как якорь. Во время обеда выпила кофе на кухне с коллегой, не запомнила о чём говорили. А потом… Когда день уже близился к концу, она зачем-то снова открыла фейсбук. Акт мазохизма. Слова Асты эхом в голове. «Анонимность — всегда удобна тем, кто врет.» «Не бывает изнасилования без следов. А значит, всё добровольно.» «Они охотятся за вниманием. Убить карьеру человека проще, чем жить своей жизнью.» Юсте кликнула на комментарии, пролистала вниз. Ещё, ещё. Грязь текла в экран как по жилам. В какой-то момент она почувствовала, что начинает задыхаться. И вдруг — лента обновилась. Ещё один пост. Светлый баннер. Официальный аккаунт LRT. Национальный отбор. Объявление участников. Её сердце рвануло, словно кто-то дёрнул его на верёвке. Пальцы сами потянулись к скроллу. Группа за группой. Названия песен. И вот он. Katarsis. Фото. Рядом — заголовок. Йокубас. Эмилия. Аланас. И — Лукас. Чуть впереди. Гитара в руке. Взгляд, как будто сквозь экран. Но не они были главным. А надпись рядом с названием группы: „Tavo akys“. Она не сразу осознала. Нет, не так. Она слишком быстро осознала — и замерла. Катастрофическая тишина внутри. Как будто мысли сами попятились. Потом вспышка: «Если ты всё-таки споёшь её там, Лукас… значит, ты меня любишь.» Её голос. Тогда, в студии. Тот разговор. Ссора. Паузы, в которых звенела злость. Она говорила, чтобы он спел её. Говорила с железом в голосе, вцепившись в свою правду. Он сопротивлялся, говорил, что не хочет быть «манекеном». Кричал: — «Ты не понимаешь, Юсте! Эти песни — не про тебя!» А потом — то, что резануло сильнее всего. — «Не про тебя…» — повторила она тогда. И сейчас — он споёт эту песню на отборе. Выберет именно её. Не для студии. Не для друзей. Для сцены. Для публики. Для всего мира. …И сейчас — он споёт эту песню на отборе. Выберет именно её. Не для студии. Не для друзей. Для сцены. Для публики. Для всего мира. Юсте всхлипнула. Рука соскользнула с тачпада. Слёзы — беззвучно, потоком. Она схватилась за край стола, чтобы не провалиться. Это было слишком. Он выбрал её после того, как она ушла. Не до. Не когда всё было хорошо. Не когда она сидела в его студии и спорила. А после. Когда он уже видел то чёртово видео. Когда был уверен: она с Доминикусом. Когда поверил в то, что она предала. И всё равно выбрал. Значит ли это, что он всё ещё…? Это что, послание? Песня — как признание, в обход всего. Немое, через микрофон, на всю страну. Против своей же логики, против своей боли. Против собственного выживания. Даже если он считает, что она его предала — он выбрал её. Для неё. Это было как будто невозможно. Именно потому — правда. Юсте сидела, не двигаясь, и ощущала, как внутри что-то оттаивает и тут же обжигает. Она не знала, что чувствовать первой: радость, ужас, боль, надежду? Всё накатывало одновременно, и от этого тело не справлялось. В груди было тяжело, словно не хватало места, чтобы уместить всю эту лавину. Плечи дрожали, горло саднило, а внутри что-то кричало: как, почему, за что? Он выбрал её. Эту песню. Зная всё, во что поверил. Убеждённый, что она его предала, что ушла к другому, что стерла их историю. Даже в этом искажённом представлении — он всё равно спел для неё. Он всё равно оставил этот мост. Словно не мог иначе. Её мозг пытался найти объяснение, но ни одно не казалось логичным. Только одно чувство было неподдельным: он всё ещё любит. Иначе бы не выбрал именно эту песню. Не вынес бы её на сцену. Не оставил бы её — живой. Это не был пиар. Это не был компромисс. Это была исповедь. Она ощущала, как что-то хрупкое внутри начинает медленно подниматься, словно воздух после долгого погружения. Надежда? Нет, не смела. Но что-то, что дышит. Что-то, что не умерло. И может, никогда не умиралo. Через минуту она уже печатала: «Ты свободен? Мне надо с тобой поговорить.» Адресат: Аланас. Потому что кто ещё мог это понять. ____ Аланас возвращался не с репетиции Katarsis — с той другой студии, где они с другом работали над лайв-сессиями. Там всё было иначе: чужие песни, другие ритмы, не его боль. Эти несколько часов он жил, как будто ничего не было. Как будто он не носит в себе тайну. Как будто он не участник этой всей их трещины. Он шёл неспешно, капюшон надвинут на глаза, наушники в ушах. В груди было пусто, но спокойно. Музыка помогала. Он даже чуть раскачивался в такт биту, пока не услышал знакомый механический голос: — Message from Юсте. Read it? Он, будто очнувшись, снял наушники. Улыбнулся себе — чуть виновато, чуть растерянно. И вслух, как дурак, сказал: — Конечно, read it. Экран загорелся. Сообщение было коротким. Почти ничего. Но всё внутри него сжалось, как от слишком резкого аккорда. «Ты свободен? Мне надо с тобой поговорить.» Он не стал думать. Просто открыл клавиатуру и написал: «Да, конечно. Набирать?» Но ответа ждать не пришлось. Телефон зазвонил мгновенно. На экране — её имя. Он сглотнул. Ответил сразу: — Привет… — Привет, Аланас, — её голос был тихим. Почти как дыхание. Но он уловил — что-то не так. Точнее, всё не так. — Юсте, я рад тебя слышать. Ты как? Всё в порядке? — Ну… — она попыталась выровнять голос, но в нём дрогнул всхлип, почти незаметный. Он знал её достаточно, чтобы уловить. И сердце его сразу сжалось. — Говори. Я тут. Я как всегда тут. — Ты знал, да? Что Лукас выбрал «Tavo akys» на Евровидение? Она выпалила это резко, как будто рвала пластырь. — Чёрт… ну, конечно, ты знал. Ты же в группе. Я идиотка. — Так, стоп. — он сказал мягко, но сдержанно, чтобы не дать ей провалиться в самобичевание. — Спокойно. — Прости, что я вот так, внезапно. Как дура. Просто позвонила. — Юсте, даже не думай извиняться. Я же тебе сам говорил — звони, если хоть на секунду захочется. Просто так. С поводом, без повода. — Спасибо… — она выдохнула, и он услышал, как воздух колеблется у неё в груди. — Слушай, я… ты ведь помнишь, как мы с Лукасом спорили из-за этой песни? — Такое не забудешь, — усмехнулся он. Ему вдруг стало тяжело дышать. Он уже понимал, к чему всё идёт. — Так вот. Тогда, после того как вы узнали, что заявку приняли… — голос её дрожал. — Я ему сказала, что он обязан спеть её. — Он мне говорил, — кивнул Аланас, будто она могла это увидеть. — А потом я сказала… — Юсте замялась, — …что если он её споёт на Евровидении — значит, он меня любит. Молчание. Слово повисло в воздухе. Как аккорд, который не разрешили. Аланас замер. Он всё понял. Внутри у него как будто хрустнул лёд. Слишком много чувств в одном мгновении: боль, ревность, облегчение, тоска. Он знал, что хочет, чтобы они снова были вместе. Всегда знал. Но это всё равно било. Потому что даже сейчас, после всего, Юсте звонила не просто другу. Она искала подтверждение того, что Лукас всё ещё её любит. А не он. — Это сильно, Юст… — сказал он тихо. Честно. Слегка надломлено. — Он говорил тебе об этом? — Нет, — коротко. Почти шепотом. — Он никогда не говорил. — Я увидела пост. LRT. Список участников. Он… он будет её петь. И я подумала… — она сглотнула. — Я подумала, что он вот так признаётся. Что это послание. Я подумала… вы же отправили песню уже после… после того, как я ушла? — Да, — кивнул он. — Уже после. — Я что-то не так сказала? — Нет. Почему ты так подумала? — Просто… ты как-то сменил тон. Или мне кажется? — Кажется, — ответил он быстро, слишком быстро. — Всё нормально. — Так… — она замялась, — …я думаю, что он выбрал эту песню, потому что хочет сказать мне, что всё ещё любит меня. Молчание. — Ал?.. Он вдохнул. Медленно. Тяжело. — Юсте… — проговорил он. — Я же тебе говорил. Я говорил тогда, в Амстердаме: если бы он знал… он был бы рядом. Не я. Он бы вырвал из земли билет и прилетел, не раздумывая. Он бы был на моём месте. — Ты думаешь? — Я не думаю. Я знаю, — и голос его вдруг стал твёрже, чем он ожидал. — Он бы тебя не оставил. — Я думаю… может, мне ему написать? — Ты… ты издеваешься?! — он не выдержал, не смог сдержать эмоций. — Юсте, ты такая… — он замолчал, выдохнул. — Я же тебе тысячу раз говорил: напиши. Позвони. Скажи. А ты каждый раз: нет, ему так будет лучше, нет, пусть не знает… А теперь, когда ты это увидела — ты хочешь…? Он не докончил. Она молчала. — Прости, — сказала Юсте тихо. — Прости, что ты… что ты вообще во всё это втянут. Что всё так. — Не извиняйся. Я всё понимаю. Хоть… хоть и не понимаю, — в голосе была усталость. — Ты видел пост? — Какой? — Сейчас скину. Он увидел ссылку. Открыл. Молча. Секунда. Вторая. Потом: — Что?! Блядь… Какая клевета?! Что за…?! — Ага, — тихо откликнулась Юсте. — Это ужас. Просто кошмар. Что ты думаешь? — Думаю, что они все уроды. — Мягко сказано… — Аста предлагала мне сделать пост-ответ. Но я не буду. Опять тишина. — Ты ведь спросила про пост, потому что хотела узнать — знает ли Лукас, да? — И за этим тоже. — Я не знаю. Мы с ним не виделись дня три. Я не в курсе. — Я… не знаю, что делать, — Юсте звучала растерянно. — А хочешь с ним поговорить? — Думаю… да. — Аллилуйя, — выдохнул он. Чуть усмехнулся. С грустью. — Аланас, ну… — Только скажи: ты ВСЁ ему расскажешь? — Я… я не знаю. — И я не знаю, — признался он. Честно. Без давления. Повисло молчание. Такое, в котором слышен не воздух, а внутренний шум. Когда в голове роятся слова, но язык не в силах их произнести. — Давай так, — наконец заговорил он, чуть медленнее. — У нас завтра репа. Я как-то попробую понять, что он знает… хз как, конечно, но попробую. Потом напишу тебе. Или созвонимся. Обсудим. Хорошо? Он выдохнул и добавил: — Прости, наверное, это эгоистично с моей стороны (влезать, лезть в их междустрочие, пытаться понять, чего сам боится…) — Нет, нет, всё правильно, Аланас, — перебила она быстро. — Давай так и поступим. Правда. — Great, — кивнул он, но сдержанно. Слово прозвучало глухо, будто из другой комнаты. Опять тишина. — Юсте… — он колебался, но сказал всё равно: — Я читаю сейчас эти комменты. Это ужас. Если честно… я волнуюсь за тебя. Может, ты не будешь всё это читать? — Не буду, — быстро. Слишком быстро. Он знал — врала. — Обещаешь? — Обещаю, — уже мягче. Но он всё равно знал. — Спасибо… — пробормотал он, потирая лоб. — За меня не волнуйся. Я уже молодец, не так ли? Он усмехнулся. Не без грусти. — Это точно. Я не закончу повторять: ты самая молодец. Самая сильная. И самая… — он хотел добавить «красивая», потом «лучшая», потом «милая», потом целую цепочку прилагательных, от которых у него самого защекотало бы в груди, но он вовремя замолчал. — …в общем, ты чемпион. Всё. Она засмеялась чуть дрожащим смехом: — Спасибо, Аланас. А я не перестану говорить тебе «спасибоспасибоспасибо». Он снова улыбнулся. Легко. По-настоящему. — Ну ладно. Завтра тогда наберу, окей? — Окей. Пока. — Пока. Связь оборвалась. Тишина обрушилась почти физически. Он снял телефон с уха и остался стоять в том же месте, где разговаривал. Посреди улицы. Слушал, как где-то вдали тормозит автобус, как кто-то смеётся за углом, как глухо скрипит под ногами снег. И вдруг почувствовал, как устал. Глубоко. По-настоящему. Будто держал этот разговор всем телом, всеми нервами. Пальцы чуть подрагивали. Не от холода — от перегрузки. Он сунул телефон в карман и медленно пошёл дальше. Шаги были неуверенными, как будто нёс на плечах невидимую тяжесть. Каждый поворот мысли бил в одно и то же место. Внутри. Там, где он хранил всё, что не имел права говорить. Он знал, что поступил правильно. Что дал им шанс. Что сделал выбор не в свою пользу, но в их. Он знал. Но почему тогда было так больно? Когда дошёл до квартиры, не стал зажигать основной свет — включил только бра. Куртку бросил на стул. На кухне налил воды, но не допил. Открыл ноутбук, посмотрел в пустой экран. Закрыл. Сел на диван, открыл телефон, молча открыл чат с ребятами. Написал: «Ну чё, завтра во сколько?» Сообщение ушло. И вместе с ним — частичка того, кто он был до. До звонка. До признания. До понимания. Он откинулся на спинку. Смотрел в потолок. Вспоминал голос Юсте, дрожь в нём. Слова. Песню. Лукас. Сцена. Признание. Правда. Ложь. Всё перепуталось. Он закрыл глаза. Тело было уставшим, но голова — горела. Ему нужно было спать. Но внутри было слишком громко. Он лёг не раздеваясь, прямо на диван, натянул плед до подбородка. Долго смотрел в темноту. А потом, в какой-то момент — провалился. Не в сон. В бессознательное затишье. Как музыкант, который долго репетировал один и наконец позволил себе перестать держать ритм. ____ Вечер опустился на город почти незаметно — как тень, которая была здесь всегда. Юсте шла домой по пустеющим улицам с плотно застёгнутой курткой и наушниками в ушах, но без музыки. Привычный маршрут. Мимо той же витрины, в которой она остановилась утром. Мимо остановки, где впервые набрала сообщение Аланасу. Мимо табачной лавки, где даже вывеска мигала в том же ритме. Всё было на месте. Только внутри всё было иначе. Она не чувствовала облегчения после разговора с Аланасом. Не потому что он был не тем, что нужно. А потому что это не решило главного: что делать теперь. Мозг давал сбои, перескакивая с одной мысли на другую, возвращаясь снова и снова к одному и тому же: он споёт эту песню. На всю страну, а потом и на весь мир. Для неё. Открыв дверь квартиры, Юсте скинула обувь, повесила куртку, подошла к кухонному окну. Город мигал неоном. Она заварила чай — мяту. Не потому что хотела. Потому что так было привычно. Движения были автоматическими. Как будто она играла роль: девушка, живущая одна, вечером пьёт чай и смотрит в окно. Только на этот раз — роль проскальзывала. Потому что внутри было слишком много настоящего. Она села на край кровати и открыла ноутбук. Мелькнула мысль: не надо. Но пальцы уже вводили логин, открывали фейсбук. Лента обновилась, и снова — те же слова, тот же пост. Сотни комментариев. Поддержка. Ярость. Защита Доминикуса. «Вот так — один голос, и всю жизнь сломали человеку. Поздравляю, ведьма» «Клевета — это тоже насилие. Только уже по отношению к мужчинам» «Интересно, сколько ей заплатили за молчание, раз до суда не дошло» «Жертвы молчат годами. А эта — всё по графику, и даже анонимно. Не смешите» Юсте закрыла ноутбук резче, чем хотела. Прокатилась вибрация по столу. Она зажала голову руками, словно пыталась не дать мыслям вырваться наружу. У неё не было сил спорить. Не было слов, чтобы доказать. Был только один голос внутри, который повторял: а вдруг он всё увидел? всё понял? — и который не умолкал с самого утра. Она легла переодевшись. Одеяло была слишком тяжёлым. Простыня — слишком шероховатой. Ночь — слишком длинной. Она пыталась читать, но глаза скользили по словам, не цепляясь. Пробовала писать — но строки были пустыми. Просто лежала, слушая, как у соседей гудит стиральная машина, как капает кран на кухне, как её собственное сердце в груди работает через силу. В какой-то момент ей показалось, что снова приходит паника. Та самая. Сжатие в груди, нехватка воздуха. Но вместо того, чтобы встать, как учили, она просто закрыла глаза и прошептала: — Пожалуйста, пусть все будет хорошо, обещай мне Она не ждала ответа. Не могла. Просто лежала в темноте и слушала, как дом дышит тишиной. Как будто всё вокруг знало — ночь ещё не закончилась. А за несколько километров от неё, в квартире с серыми шторами и включённым настольным светильником, тем самым, который однажды заметила в окне Юсте, Лукас сидел перед ноутбуком и вбивал в поисковую строку: «Kaip paskirti pasimatymą su suimtuoju Lietuvoje» (Как назначить свидание с заключённым в Литве) Он сидел тихо, почти не мигая. Страница загрузилась медленно. Сердце билось не так, как обычно — не тревожно, не панически. Оно било ровно. Уверенно. Так, как бьётся, когда ты уже всё решил. На экране появилась инструкция. Пункты. Формы. Требования. Он прочёл их внимательно. До конца. Потом вернулся к первой строке и начал читать заново. На этот раз — чтобы понять, как всё сделать правильно. Потому что больше — нельзя было ошибаться. Именно в эту ночь он понял: догадки — это одно. А знать точно — другое. И он хотел знать.