А если...

Лукас с трудом заснул той ночью. Страница с инструкциями о свиданиях с заключёнными в Литве висела открытой до самого утра. Он перечитывал пункт за пунктом, будто от количества повторений могло проясниться главное — имя. Имя жертвы. То самое, которое ускользало уже неделю. Он пытался искать. Сначала по заголовкам новостей — но везде была только скупая формулировка: "анонимная заявительница". Потом — по форумам, по реддиту, по пабликам, где обсуждали дело. Никто ничего не знал. Или не говорил. Уснул ближе к 3 ночи. Всё утро он провёл за ноутбуком: перелистывал новостные сайты, форумные цепочки, подслушанные паблики, даже «анонимные признания» в фейсбуке — в надежде найти хоть намёк. Имя. Образ. Кто она. Кто та, кто подала заявление на Доминикуса. Но ничего не было. Ни единой ниточки. Он даже позвонил в участок. Сердце билось, как будто ему собирались озвучить смертный приговор. — Информацию о потерпевшей предоставить не можем. Дело зарегистрировано с анонимностью. — Голос был вежливым, но стеклянным. — Спасибо за понимание. Он повесил трубку, уставившись в стену. Ему казалось, что он в ловушке. Что весь мир знает, а он — нет. И от этого его незнания рушилось что-то основное. Он больше не мог дышать этим полупониманием. Ему нужно было знать. Чтобы либо умереть окончательно, либо встать и двигаться. Вот почему он сейчас здесь. Перед входом в участок. Поднимает глаза — здание обычное, скучное, с облупленной штукатуркой и покосившейся вывеской. Но внутри — ключ. Или приговор. Он глубоко вдохнул, нажал на дверь. Внутри пахло бумагой, старым кофе и чем-то железным. Он подошёл к дежурному. — Добрый день. Мне нужно подать заявление на посещение одного из задержанных. Мужчина за стеклом поднял глаза: — Фамилия задержанного? — Гинцайтис. Доминикус. Записал. Спросил паспорт. Лукас отдал. Тот проверил, что-то ввёл в систему, вернул. — А он уже… осуждён? — уточнил Лукас. — Да. Приговор вынесен. Сейчас ожидается распределение в учреждение отбывания наказания. Пока временно находится в изоляторе. Это последнее стало решающим. — Можно ли с ним поговорить? Ну… встретиться? — Возможно. Но только по заявлению. Вам нужно будет подать письменный запрос, указать цель встречи. И, конечно, он должен согласиться. Без уточнения, от кого поступил запрос. — Заполняете вот тут. — Протянул лист с бланком. — Можете указать, хотите ли личную встречу или видеосвязь. Учтите, если задержанный откажется — встречи не будет. Всё было как в тоннеле: тишина, холод, ритм шагов и мысль, которую он не смел произнести вслух: А вдруг это была Юсте? Он не мог этого представить. Не хотел. Но всё, что он чувствовал в груди, толкало его к одному — проверить. Узнать. Увидеть его глаза и задать вопрос напрямую. Он не доверял ничему: ни слухам, ни комментариям, ни даже своим снам, в которых Юсте каждый раз оборачивалась к нему спиной. Он подал заявление. Написал, аккуратно, чётко: "Прошу разрешить свидание с заключённым Доминикусом Гинцайтисом по личному мотиву, касающемуся его дела. Осознаю, что личность заявителя останется анонимной для адресата, если таково будет решено следственным органом." Сотрудница за стойкой прочитала, кивнула: — Ожидайте. С вами свяжутся, когда определим дату. Он поблагодарил и вышел. А сердце — как будто только теперь позволило себе удариться в рёбра. Неужели он правда это сделал? Зачем? Чтобы получить ответ? Или — чтобы не бояться ответа? Он не знал. Выйдя на улицу, он стоял еще минут 5 борясь с беспокойством. Мимо проезжали машины. Люди проходили, кто-то с кофе, кто-то с наушниками, кто-то с детьми. А он — будто в воронке. Всё вокруг шумело, а внутри — тишина. Он не знал, что в двух домах отсюда, в квартире с маленькой кухней и белыми шторами, Юсте в этот момент пыталась заставить себя поесть. Он просто повернулся направо и пошёл. Через пару минут оказался у кофейни, куда давно хотел зайти, но всё как-то не складывалось. Зашёл, чтобы согреться. И чтобы не думать. А значит — думать. Внутри было тихо, пахло молотым зёрном, имбирём и чем-то карамельно-древесным. У окна сидела девушка с ноутбуком, официант нес латте, кто-то листал меню. Он выбрал столик у стены. Над ним — старый декоративный потолок, в центре которого свисала медная люстра, обрамлённая лепниной в виде морских волн. Как будто кто-то лепил её с настоящего прибоя. Он подумал: «Юсте бы понравилось». Представил, как она сидит напротив, укутанная в шарф, держит кружку двумя руками. Как вскидывает брови: «Вау. Смотри, какая прелесть!» И тут же поправляет: «Но вот эти светильники — ну ужас, Лукас, согласись.». Наверняка сказала бы, что в таких местах хочется остаться, даже если кофе горчит. Он улыбнулся краем губ. Только внутри от этой улыбки всё резануло. Он не заметил, как выпил всё. Остался горький осадок на языке. И не только от кофе. Он заказал второй стакан, на вынос, чтобы просто не идти с пустыми руками. Нужно было что-то держать — хоть что-то. Пока ждал, в голове начали крутиться фразы: «Если это Юсте…» Он не знал, сможет ли выдержать. Не знал, что скажет. Не знал, простит ли себя. Он не защитил её. Он даже не поверил... Когда ему подали стакан, он взял его и пошёл. Куда-то вперёд — к студии. Было холодно, и руки зябко прижимали тёплый бумажный цилиндр. За углом ветер резко дёрнул капюшон — Лукас натянул его сильнее. В студии было тихо. Он вошёл, свет включался автоматически. Снял куртку, поставил кофе на подоконник, подошёл к гитарному стойлу. И вдруг его словно вывернуло изнутри. Как бы она посмотрела на него сейчас, если бы знала? Если бы знала, что он — вот он, здесь, подавший заявление, идущий по следу, которому сам раньше не верил? Он сел у стены и замер. Музыка не играла. Только сердце. И оно говорило ему одно: Ты должен знать. Не думать. Не догадываться. Не верить или не верить. А знать. Чтобы сказать себе: я был неправ. Чтобы сказать ей, если она когда-нибудь услышит: я ошибался. Он закрыл глаза и почувствовал, как сжимается грудь. И впервые за всё это время позволил себе один короткий шепот: — Прости меня. А потом поднялся и стал ждать остальных. Репетиция не отменялась. Жизнь — тоже. Но в этот раз он уже знал: он идёт к правде. Даже если та окажется кругом. ____ Юсте проснулась с чувством, которое не сразу удалось определить. Оно не было болью — скорее, напряжением, как будто внутри скрутилась пружина, готовая распрямиться в любую секунду. Мысли о вчерашнем разговоре с Аланасом возвращались волнами. Она вспоминала его голос, слова, как он почти срывался, как сдерживал себя. И то, как он снова напомнил: если бы Лукас знал — он бы был рядом. В этот раз всё казалось иначе. В этот раз она поверила. Она лежала с закрытыми глазами, будто в темноте проще разобраться в себе. Прокручивала всё снова: "Я думаю, он выбрал песню, чтобы сказать, что всё ещё любит меня" — и как Аланас не спорил, не гасил, а только молчал и говорил: «Да. Я знаю». Это было, как будто кто-то после долгих месяцев скрежета наконец нашёл нужный ключ к замку. Он не открылся, но сдвинулся. И этого уже хватало, чтобы в груди появилось то, что давно исчезло: надежда. Она не знала, поговорит ли Аланас с Лукасом. Узнает ли что-то. Но ей хотелось верить. Что хотя бы кусочек правды, хотя бы взгляд — будет ей протянут обратно. Пусть даже не целиком. На кухне Юсте налила себе воды, поставила тостер, но тосты остались нетронутыми. Она сидела за столом, смотрела в окно и заставляла себя откусить. Каждый кусочек был как через силу — но она ела. Потому что нужно. Потому что это тоже часть возвращения — к себе, к жизни. Одевшись, она вышла в коворкинг. Воздух был холодным, но свежим, и будто помогал очиститься от застоявшихся мыслей. Улица шумела будничной суетой, кто-то торопился, кто-то курил у витрины. Она шла в своём темпе, держась за ремешок рюкзака, как будто это был якорь. И всё равно внутри жила мысль: «Вдруг сегодня что-то сдвинется». В коворкинге она выбрала своё обычное место — у окна, где рядом было всего два стола. Пространство дышало тишиной: шорох клавиш, редкие голоса. Спокойствие. Её остров. Она только открыла макет, когда услышала шаги по лестнице. Подняв глаза, увидела парня: светлые волосы, немного вьются, на нём — забавная футболка с принтом, за плечами — рюкзак Carhartt. Он осмотрелся и подошёл к одному из свободных столов. — Привет, тут не занято? — спросил он с легкой улыбкой. — Привет, ну нет. Тут что-то вроде моего тихого уголка уединения, — ответила она с полуулыбкой, не отрывая пальцев от трекпада. — Оу… но меня отправили сюда, видимо, никто не знает об этом, — он присел, всё ещё неуверенно. — Всё нормально, — она махнула рукой, — если ты не чавкаешь, не хлюпаешь кофе и не орёшь сам с собой, то готова впустить тебя в свою обитель. — Ты милая! Спасибо. И нет, ничего из перечисленного за мной не наблюдается, — он усмехнулся и протянул руку. — Я Витаутас. — Юсте, — ответила она, пожимая руку. Хватка у него была теплая, открытая. — О, у меня так маму зовут. — Эмм… ну здорово, — рассмеялась она. — Кем работаешь? — Я дизайнер. А ты? — Ну, я своего рода тоже дизайнер. Фронтенд-разработчик. Тот, с кем ты, скорее всего, постоянно споришь на работе. — Оууу, ну да, вечная борьба присутствует. — Хорошо, что я не в твоей команде — не пересечёмся. — О, то есть не фриланс? А чего тогда не в офисе? — Офис в Таллине. Мне разрешили удалёнку. Но я слишком социализирован, понимаешь? Не могу в четырёх стенах сидеть. Хоть мой песель знатно так скрашивает будни. — Здорово. У тебя есть собака? — Ага. Девочка. Тыла. — А почему так зовут? — Она немая. Немного чёрного юмора… но вот. — Ничего себе. Приводи её сюда как-нибудь. — А я спрашивал — нельзя, к сожалению. Ой, сорри, у меня встреча. Вынужден покинуть. Хорошего дня, Юсте. А я пошёл искать переговорку. — И тебе! Он ушёл, оставив после себя лёгкое впечатление. Приятный. Внимательный. С собакой. И в то же время — она чувствовала себя странно. Как будто её остров был нарушен. Но не вторжением — а тёплым дуновением ветра. "Надеюсь, мы поладим", — подумала она. Остаток дня прошёл в почти полном молчании. Витаутас то появлялся, то исчезал, уносимый чередой созвонов. Около четырёх он снова вернулся, молча подошёл и поставил рядом бумажный стакан. — Не знал, какой ты любишь, поэтому взял капучино. Беспроигрышно ведь? — Ещё как. Спасибо, — она улыбнулась, почти с удивлением. Было приятно. Просто. Не навязчиво. Она почувствовала себя девушкой, которая кому-то понравилась. И это было странно — особенно учитывая, что она всё ещё слепо верила, будто Аланас просто хороший друг. Хотя тот был рядом с самого ужаса. С самого дна. Глупышка Юсте. Вечер наступил слишком быстро. Она вернулась домой, включила ноутбук — и тут же попала под новый шквал комментариев. Новые репосты. Но теперь — что-то изменилось. Появились дизлайки. Она открыла список. Среди имён мелькнуло: A. Brasas Аланас. Она скроллила дальше. И тут сердце пропустило удар: L. Radzevičius. Лукас. Он увидел. Он знал. Юсте застыла, взгляд не отрывался от экрана. Всё внутри затихло. Как перед штормом. Осталось только дождаться звонка от Аланаса. Она сходила в душ, заварила чай, стараясь отвлечься. И вдруг — звонок. Экран засветился. Имя: Углите Чёрт. — Ну как ты, милая? — голос Углите был тёплый, обволакивающий. — Привет, Углите. Я… нормально. Прикинь, я увидела, что Лукас дизлайкнул пост. — Да лаааадно?! — она почти вскрикнула. — Ну вот! Он увидел! Теперь ждём, ла? — А что ждать…? — Юсте села на подоконник, обняв кружку. — Я жду, но сама не знаю чего. — Ну вот и жди. Жди, что он найдёт тебя. Что вы, блин, наконец-то поговорите. — Думаю, этого я и жду, — прошептала Юсте. — Слушай, я вообще почему звоню! Скоро Новый год, Рождество, всё такое, и у меня идея: собрать всех в Паланге! Провести эти дни, забыв обо всём. Только мы, Паланга, зима — и куча глинтвейна! Что думаешь? — А мы — это кто? — Я уже говорила с Мариусом. Он даже больше меня подталкивал к этому. Ну, я, ты, мой парень, Аста со своим, ещё ребят позовём. Арендуем шале. Будет как в старые добрые. Что скажешь? — Звучит… очень здорово. Но… мне и хочется, и не хочется ехать в Палангу, если честно. — Из-за мамы? — Ага. Я ей давно не звонила. Уже слышу: "Совсем маму забыла, уехала — и всё". И прочие упрёки… — Так позвони ей! Скажи, что приедешь. Переживи одну-две ночёвки, покажешь, что ты рядом — и дальше к нам! М? — Хорошая идея, слушай. Давай я так и поступлю! — Ураааа! Блин, Юсте, я так рада! Всё, создаю чат "Зимняя поездка"! Целую тебя! — И я тебя! Звонок оборвался, но ощущение — осталось. Лёгкое. Тёплое. Юсте сидела на подоконнике и смотрела на огоньки улицы. Она думала, что это действительно может стать разгрузкой. Что с мамой она справится. Что с друзьями будет как когда-то. Смех. Вино. Снег. Жизнь. И, может быть… может быть, к тому времени они уже поговорят. Она легла в кровать, обняв подушку. Не было ни паники, ни страха. Только это странное предвкушение. Как перед чем-то важным. Как перед новой страницей. И всё, что ей оставалось — это ждать. ___ Лукас сидел в студии, уткнувшись в гриф гитары. До начала репетиции оставалось больше двух часов. Он пришёл заранее — слишком заранее — и теперь сам себе не знал, зачем. Может, чтобы остаться наедине с этим гулом в груди. Может, чтобы просто быть ближе к точке, где снова прозвучит его голос. Или к точке, откуда, возможно, начнётся ответ. Он что-то наигрывал бездумно. Никакой мелодии, просто последовательность аккордов, почти механических. Потом отключился. Взял телефон, залез в инстаграм Katarsis, открыл комментарии под постом LRT. Сотни сообщений. Бурно. Кто-то восхищался: «лучшие!», «это будет финал, сто процентов!». Кто-то писал: «песня цепляет за горло». Были даже комменты из-за границы — фанаты Eurovision начинали следить за ними. Он смотрел на всё это и чувствовал, как в нём поднимается странное чувство. Не гордость. А какая-то непрошеная надежда. Может, у них и правда есть шанс? В этот момент дверь хлопнула, и в помещение ввалился Йокубас, неся в руках коробку пиццы и бутылку газировки. — Оу, Лукас, привет! — он остановился на пороге, прищурившись. — Я, если честно, думал, что тут ещё никого. Собирался в одиночестве перекусить, не палясь. — Привет, — Лукас выдохнул слабо, — ну да, я тут немного пораньше пришёл. — Будешь пиццу? — Не, я уже поел, спасибо. Йокубас бросил куртку на диван, открыл коробку. Запах прошёлся по комнате — тёплый, пряный, с сыром и чем-то острым. — Ты чё такой сонный? — спросил он с набитым ртом. — На сколько «пораньше» ты пришёл-то? — Да что-то плохо спалось, — Лукас пожал плечами. — Пришёл где-то часа полтора назад. Просто… не мог сидеть дома. — Понял, — кивнул Йокубас, жуя. — У меня, кстати, видос есть ржачный, сейчас покажу... Они немного отвлеклись, смотрели дурацкий клип, где человек пытался играть на шести инструментах одновременно, и даже засмеялись. Это сняло напряжение. Почти. Минут через десять дверь открылась снова — влетела Эмилия. — Всем привет! Тут так пахнет едой… жесть! — Это всё я, — виновато поднял руки Йокубас. — Сорри, был жутко хангри. — Ну ладно… с прошедшими приятными аппетитами! — Ха-ха, спасибо, — он откинулся на спинку. — Слушайте, нас зовут 23-го сыграть в «Lizdas», — сообщила Эмилия, доставая телефон. — Что думаете? — Погоди… — Лукас приподнял бровь. — Это где? — В Каунасе, — торжественно сказала она. — Там афиша такая клевая, чекайте. — О, прикольно, — Йокубас кивнул. — Я, кстати, там не был ни разу. — Ты? — удивилась Эмилия. — Серьёзно? Странно как-то. — Ну… теперь съезжу. — Томас в курсе? — уточнил Лукас. — Ага. Он и написал. — Ну, отлично. Ща Ала дождёмся — и утвердим. — Я могу, — сказал Лукас. — Я тоже, — добавил Йокубас. — Ну, я, понятно, могу, — Эмилия хмыкнула. Они рассмеялись. Настроение немного выровнялось. Но Аланаса не было. Он опаздывал уже на двадцать минут. — Ал, как всегда, с сюрпризом, — пробурчал Йокубас. Аланас появился спустя полчаса, с виноватым выражением лица и с замёрзшими пальцами. На нём был тот самый шарф, который подарила Юсте, когда в октябре Аланас возвращался от них в холод. Лукас это заметил, но ничего не сказал. — Привет, — протянул Аланас, — вы тут уже всё придумали, да? — Привет! — кивнула Эмилия. — 23-го едем в «Lizdas». Играем. Всё норм? — Норм. Отлично! — Аланас подбодрил себя хлопком в ладони. — Ну чё, разминаемся? Репетиция пошла. Они сначала отрабатывали старые треки, потом проверили новые — не всё звучало ровно, но ритм чувствовался. Лукас словно ожил за гитарой. Его тело двигалось в унисон с ритмом. Он отключался от мыслей. Только звук. Только голос. Он специально не трогал «Tavo akys» — знал, что оставит на потом. Как будто откладывал боль на десерт. Через два часа, вспотевшие и немного уставшие, они вернулись к этой песне. Ни одна репетиция без неё не обходилась. Было странное чувство: будто каждый раз они начинали с нуля. Снова вырезали мясо из груди, снова проживали весь текст. С каждым разом — глубже. Чище. Больнее. — Нам с этой песней ещё на сцену, — сказал Йокубас уходя. — И если мы выйдем в финал, а потом пройдём дальше — её будут слушать вся Европа. — Ну так пусть услышит, — тихо ответил Лукас. Они немного помолчали. А потом Эмилия оживилась: — А хотите дэмку нашу с Антанасом послушать? — Давай! — с энтузиазмом сказал Лукас. Она включила трек. Атмосферный, немного туманный бит, её голос — словно через туманную воду, глубокий, но нежный. Меланхолично и красиво. — Боже, Эм, это супер, — выдохнул Лукас. — Реально, вы такие… — Аланас кивнул. — Очень звучит. Скажи Антанасом, что я его фэн. — Я ему передам, — улыбнулась она. — Всё, я побежала, у меня эфир. Увидимся! И она скрылась за дверью. Оставив двоих. Тишина. На какое-то время. Аланас сидел, будто собирался с духом. — Ну что ты, как? — спросил он. — Да нормально, — ответил Лукас, глядя в пустоту. — М? — Слушай, я думаю, что я шизоид. — С чего ты взял? Лукас повернул голову. Медленно. Без тени шутки. — Ал, скажи, ты когда после того видео сказал, что Юсте была не в себе — ты был в этом уверен? Почему? Аланас застыл. Он не был готов к прямоте. — Ну… я… — он сглотнул. — А как иначе-то? — Ты же знал этого урода со школы. У него были случаи, да? Аланас замер. В голове звучал тревожный звон. — Ты видел пост, да? — Видел, — голос Лукаса был низкий. — Я верю, что это правда. Что она не оклеветала. Лукас резко повернулся к нему. — Ты знаешь, кто жертва? Аланас отшатнулся. Ступил. — Я… я просто знаю, что он мог это сделать. И всё. — Ты чего так нервничаешь? — Лукас, просто… это всё пиздец. — Это точно. Я хочу знать, кто жертва. — Зачем? — Аланас знал. Прекрасно знал. — Потому что я боюсь, что ты был прав. Боюсь, что это была Юсте. Прости. В этот момент телефон Лукаса завибрировал. Он посмотрел на экран. — Сек, — пробормотал он. — Хозяйка квартиры. — Здравствуйте… да… что?... — он выпрямился. — Не может быть… не волнуйтесь, я сейчас всё узнаю… всё сделаем… нет, не нужно приезжать, спасибо… я уже еду… да, возместим… разберусь, честно… всего доброго. Он повесил трубку. Помолчал. — Блядь. Затопил соседей. — Реально? Помощь нужна? — Нет, сорри. Мне нужно бежать, чувак. Он начал собирать вещи. — Лукас, так что с Юсте? — Что с Юсте? — Ну… ты будешь что-то делать? Узнавать? Если это она… — Я хочу знать, — сказал он твёрдо. — А дальше разберусь. Он схватил куртку, не взяв гитару, и почти бегом выскочил за дверь. Аланас остался сидеть в студии. Ощущение — как будто всё рухнуло, но не до конца. Он знал, что ступил. Что сказал лишнее. Что многое — наоборот — не успел узнать, не успел направить в нужное русло. Всё происходило слишком быстро. И теперь было ощущение, что времени у него почти не осталось. Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть всё: тревогу, пот, страх. Лукас почти у цели. А значит, правда тоже близко. Он встал, прошёлся по студии туда-сюда. В голове шумело. Не от звука — от мыслей. Они были острыми, как стекло. Что будет, если Лукас узнает? Узнает всё. Узнает, что это была Юсте. Что она молчала. Что он молчал. Что всё это время рядом с ним стоял человек, который знал. И не сказал. Он прикусил губу. Было мучительно больно — не физически, а где-то глубже. Почти под сердцем. А ведь он и сам не знал, чего хочет. Чтобы Лукас узнал? Чтобы всё рухнуло и перешло в финал, как бы больно это ни было? Или… чтобы он не узнал? Чтобы всё продолжалось в этой подвешенной реальности, где они играют, репетируют, где Юсте далеко, и никто ничего не спрашивает? Нет, не так. Он хотел, чтобы они всё-таки поговорили. Лукас и Юсте. Хотел, чтобы правда открылась. Чтобы этот круг замкнулся. Но он не хотел быть тем, через кого эта правда прольётся как кипяток. Он не хотел, чтобы Лукас смотрел на него как на предателя. Как на молчаливого свидетеля, который не пришёл на помощь. Хотя сам знал: именно им он и был. "Почему я всё ещё молчу?" — думал он. — "Почему не сказал ещё тогда? В Амстердаме. В первые сутки после. Или хотя бы сейчас?" Ответ был, как всегда, один: страх. Страх, что если он скажет — разрушится не только Лукас, но и сама Юсте. А главное — что она перестанет ему доверять. Совсем. Что всё, что между ними выстроилось за последние недели, треснет окончательно. Он вдруг понял, насколько сильно к ней привязался. Не как к «той, кто нравилась Лукасy», не как к хрупкой девочке, которую спас, а как к живой, настоящей Юсте. К её голосу, к её смешкам, к её привычке говорить «извини» даже тогда, когда не виновата. И всё равно — он знал: она любит не его. Всегда любила Лукаса. А он просто оказался рядом в тот момент, когда она упала. Он подставил плечо, и в какой-то момент начал верить, что имеет право на большее. Глупец. Теперь всё это было как зыбкий мираж. Он знал, что если Лукас узнает — всё начнёт двигаться. В сторону правды. А значит, и в сторону Юсте. Он тяжело сел обратно на диван, сцепив руки в замок. Сердце билось не в ритм. Всё внутри было сжато, как перед катастрофой. Телефон завибрировал. Сообщение от коллег из той самой второй группы. Просили заехать на вечернюю сессию. Он посмотрел на экран. Потом — на часы. Потом — на окно. Сумерки сгущались. Он понял, что ничего из того, что хотел сказать сегодня, он так и не сказал. Ни Лукасу, ни Юсте. Он не успел стать мостом — снова остался стеной. Хотел быть союзником, а стал почти предателем. Не по злобе. По страху. Он сунул телефон в карман, достал наспех накинутую куртку, закинул рюкзак на плечо. И только когда захлопывал дверь студии, поймал себя на том, что так и не написал Юсте. Ни слова. Ни строки. Он закусил губу. Захотел было достать телефон, но не стал. Всё в нём кричало: "Позвони! Скажи! Она ждёт!" Но пальцы не двигались. Он ушёл в суете, в срочности, в необходимость успеть на другую репетицию. Но знал: за это молчание придётся платить. И, кажется, уже совсем скоро.