Я здесь

*** Лукас стоял всего в двух шагах от неё, и даже этот короткий шаг казался вечностью. Его слова ещё висели в воздухе, будто сами были музыкой: — Я спел её для тебя. И в этот момент Юсте перестала держать себя в руках. Все стены, которые она строила месяцами, рухнули разом. Она шагнула к нему, обняла резко, крепко, всем телом, словно боялась, что если не сделает этого сейчас — он исчезнет. Лицо уткнулось в его грудь, и слёзы хлынули так сильно, что она уже не пыталась их остановить. Лукас охнул еле слышно — от внезапности и от того, как сердце в груди сбилось с ритма. Его руки сомкнулись вокруг неё так сильно, как только могли. Но в этой силе была не грубость, а отчаянная нежность, будто он держал в руках что‑то бесконечно хрупкое. Одной рукой он прижал её к себе, второй осторожно провёл по её волосам, запоминая каждую прядь. Он закрыл глаза. Господи. Это она. Живая. Здесь. Он вдыхал её запах, такой родной и такой недосягаемый все эти месяцы. Его пальцы дрожали, а в груди рвалось столько всего сразу, что он не знал, как дышать. Все ночи без сна, все попытки забыться музыкой, все разговоры с Аланасом, все обвинения к себе — всё смыло этой одной минутой. Я нашёл тебя. Ты здесь. Не исчезла. Не мираж. Настоящая. Он прижимал её ближе, сильнее, будто боялся, что кто‑то войдёт и снова отберёт её. — Юсте… — выдохнул он, но слов больше не было. Только её имя. Оно и было всем. Они стояли так долго, что время потеряло смысл. Минуты тянулись, как вечность. Её плечи дрожали, слёзы мокрили его джинсовку, а он гладил её по волосам и шептал что‑то бессвязное, едва слышно: «Я здесь… всё хорошо… я с тобой…» Юсте не отвечала. Она ревела в его объятиях, и в этом плаче было всё: усталость, вина, тоска, освобождение. Какая же я дура. Господи, какая же я дура… — билась мысль в голове. Она вспоминала, как сама всё разрушила, когда ушла, думая, что для него не важна. Как убегала в Амстердам, как притворялась, что справляется. И как всё это время не хватало только его рук вокруг неё. Она рыдала, потому что стало невыносимо ясно: все её страхи, все попытки доказать самой себе, что она сможет без него, рухнули. Я скучала. Так сильно, что болело каждое утро. Так сильно, что даже смотреть на город было тяжело. И всё это время я только и делала, что пыталась не думать. А теперь… теперь всё. Она уткнулась в него крепче, позволив себе быть слабой. И в этом было её спасение. Лукас опустил голову к её виску, поцеловал её волосы — так осторожно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. Я не отпущу тебя. Больше никогда. Он сжал её чуть крепче, и, закрыв глаза, позволил себе выдохнуть впервые за многие месяцы. Они бы, наверное, так и стояли — в этой замершей тишине, в этом объятии, где было больше слов, чем в любых диалогах. Времени не существовало. Только её дыхание — неровное, заплаканное, и его рука, мягко скользящая по её волосам. Только их сердца, бьющиеся как одно. Только тепло, которое выжигало изнутри всю боль прошедших месяцев. Но вдруг откуда-то со сцены, из-за кулис, послышался тихий, вытянутый шёпот-писк: — Ребяяяяяяяята…уиии Голос был почти неслышен, будто мышонок пищит в театральной пустоте. Лукас чуть сжал Юсте, но даже не поднял головы. Он узнал этот голос сразу. Это была Эмилия. Она стояла в стороне, выглядывая из-за колонны сцены, буквально на цыпочках от того, чтобы не вспугнуть магию происходящего, но не удержалась. Глаза её сияли — смесь восторга, шока, умиления и... почти сестринской радости. Она даже не понимала, как сдерживала себя всё это время. Это было слишком. Они. Вместе. Прямо вот тут. Она не могла. Но прежде чем она успела произнести хоть что-то ещё, рядом оказался Аланас. Он быстро — но мягко — положил ей ладонь на рот: — Тихо, тихо, — прошептал он, и в голосе была не строгость, а умоляющая, усталая забота. — Не надо. Пусть они. Он чуть наклонился, чтобы она не вывернулась и не продолжила, и приобнял её — не для романтики, а чтобы сдержать, заземлить, дать понять: не сейчас. Эмилия фыркнула ему в плечо, покорно закатила глаза. Аланас задержался на месте на секунды четыре. Этого хватило, чтобы внутри него поднялась целая буря. Он смотрел на них — двоих, слипшихся в одном объятии, в котором исчез весь мир. Их плечи дрожали, слёзы стекали по щекам, и в этой картине было столько силы, столько правды, что он понял: их больше ничто не разделит. И всё же… как же больно это было. Он всегда хотел для них счастья. Всегда был рядом — и с Лукасом, и с Юсте. Поддерживал, подставлял плечо, вёл их, когда они оба шатались. Но за эти месяцы его собственные чувства к Юсте стали слишком громкими, слишком отчётливыми, чтобы их можно было игнорировать. Он учился прятать их за привычной улыбкой, за шуткой, за лёгкой бесшабашностью, в которой все видели его «праздничным человеком». Тот, кто всегда спасёт атмосферу, кто не даст провалиться в тьму. Но вот сейчас… Смотреть на них было так сложно, что хотелось выдохнуть боль вслух. Он закрыл глаза, стараясь удержать лицо спокойным. Только его взгляд выдавал то, что творилось внутри: боль, нежность, ревность, и в то же время — принятие. «Я же знал. Знал с самого начала. Я видел, как он на неё смотрел. Видел, как она про него молчала. Я просто был рядом. И, может, это и было моё место с самого начала.» Но от осознания этого не стало легче. Внутри поднималось то, что даже описать было сложно. Не зависть. Не обида. Просто... боль. Человеческая. Тихая. Несправедливая. «Я не тот, кого выбирают. Я тот, кто держит за руку, пока не выберут другого.» В памяти всплыли слова Эмилии, сказанные ещё тогда, когда он однажды признался ей в своих чувствах к Юсте. «Ты имеешь право на все эмоции, на чувства. Но ты человек, а значит, умеешь ими распоряжаться. И знаешь, что с ними делать». Да. Он имеет право. Он может любить. Может страдать. Но он и правда знает, что делать. Он должен был не рушить, а беречь. Пусть не для себя. Пусть просто потому, что иначе он бы перестал быть собой. «Это их история. А я… я справлюсь», — сказал он себе, даже если внутри всё ломалось на куски. Аланас вздохнул — глубоко, тихо. И, развернув Эмилию за плечи, почти беззвучно повёл её обратно за сцену. Он шёл в полутьме, чуть сгорбившись, как будто на спине сидело что-то тяжёлое. Но на лице не было ни тени боли. Ни грусти. Ни отчаяния. Он просто шёл. Шел сержанным шагом. И только глаза его блестели. От того, что он снова оказался рядом. Рядом — чтобы не мешать. Чтобы отпустить. Потому что в этом и была вся его сила и боль. В зале всё ещё пахло пивом и горячим светом прожекторов, но теперь свет был мягким и боковым, не резал глаза, а будто окутывал теплом. Лукас и Юсте стояли, обнявшись, не отпуская друг друга даже после того, как шёпот Эмилии стих за кулисами. Они оба замерли, боясь, что малейшее движение разрушит это хрупкое чудо. Юсте первой слегка отстранилась. Щёки мокрые, ресницы склеены от слёз, но в глазах — то счастье, которое не объяснить словами. Она посмотрела на него так, будто за всё это время не было ни боли, ни расстояний. Только они двое. — Лукас… — голос дрогнул, но в нём слышалась решимость, а на лице трогательная улыбка. — Ты правда её спел… Лукас сжал её ладонь, словно боялся, что она снова исчезнет. Его глаза блестели, а дыхание сбивалось. — Да. — тихо, почти шёпотом, но так, что она услышала каждую ноту. Юсте глотнула воздух, словно боялась захлебнуться в собственных чувствах. — Даже после всего, что я сделала?.. Даже после того, как ушла, ничего не сказав?.. Даже после… — она запнулась. В горле застряли слова про Доминикуса. Внутри было ощущение, что если она скажет больше (что знает что Лукас думал, что они вместе) — Лукас узнает то, к чему она пока не готова (рассказать про Аланаса). Она стиснула зубы и опустила взгляд. Лукас медленно качнул головой, будто срывая с себя её сомнения. — Юсте, — его голос сорвался, но он не пытался скрыть. — Ты не представляешь, как сильно я хотел, чтобы ты вернулась. Как сильно я ждал тебя. Он закрыл глаза на секунду. В висках гул, в груди жгло. — Я места себе не находил… Пытался понять. Пытался выжить… было… очень плохо. Он резко выдохнул, словно обжёгся собственными воспоминаниями, и тут же посмотрел на неё. — Юсте, прости меня. Она моргнула в удивлении. — Что? За что, Лукас? Он отвёл взгляд, как будто слова слишком тяжело держать в глазах. Скулы напряглись, пальцы сжались в кулак. — За то, что не был рядом. За то, что не смог найти тебя. За то, что… опустил руки, когда… Он осёкся, сжал губы, но выдавил: — Юсте… я был у Доминикуса. Я… — он сглотнул, голос дрогнул, — я не могу передать словами, как я… блядь… — Он посмотрел на неё, и взгляд был полон такой вины, будто он сам несёт ответственность за весь её кошмар. — Лукас, — тихо сказала она, положив ладонь на его щёку. — Ты ни в чём не виноват передо мной. Извиняться должна только я. Только я. Он закрыл глаза, прижался щекой к её ладони, будто хватался за спасательный круг. А потом вдруг резко обнял её — так крепко, будто хотел заслонить её от всего мира. Его ладонь скользнула по её волосам, вторая крепко держала её спину. Голос его дрожал, когда он прошептал прямо в её волосы: — Мне так жаль… так сильно жаль, что это произошло с тобой. Ты… ты этого не заслуживаешь. Никто этого не заслуживает. Но ты… точно нет… Бедная моя Юсте… — Он гладил её, как ребёнка, почти баюкая. Юсте молчала, лишь вдыхала его запах, давала себе утонуть в этой защите. Минуты текли медленно. Наконец, Лукас осторожно отстранился, глядя ей прямо в глаза, в которых ещё блестели слёзы. — Почему ты ушла? — тихо, но в каждом слове дрожала боль. — Почему, Юсте? Что я сделал? Чем тебя обидел? Она опустила глаза, пальцы нервно теребили край его футболки. — Лукас… я… я полная дура. — Голос сорвался. — Помнишь, мы много ругались в последний месяц? Он кивнул едва заметно, не сводя с неё глаз. — В один из таких дней ты ушёл на студию… Кажется, на той же неделе, когда сказал мне, что «Tavo akys» не про меня. — Она глубоко вдохнула. — И что я ничего не понимаю. Слёзы подступили, но она не отводила взгляда. — Тогда я подумала, что мешаю тебе. Что со мной тебе плохо. Что я просто… замена. Лукас нахмурился. — Что?.. Да… — она сглотнула, опустив глаза. — Ты не мог писать со мной. Ты не чувствовал себя собой. Со мной тебе… было тяжело. Не так, как… с Софией. Лукас резко поднял голову, в глазах — шок. — Я… — Юсте закусила губу, пальцы сжались на подоле футболки. — А однажды ты ушел на студию или я не помню, а я… решила убраться дома, просто… чтобы не думать. — Она выдохнула. — И наткнулась на вашу фотографию. Ты с ней. Такой счастливый. И подпись… что она твоя песня. Он замер, бледнея. — Тогда я… — Юсте чуть качнула головой, будто отгоняя слёзы. — Подумала: без меня тебе будет лучше. Но всё равно… осталась. — Господи… — прошептал он. — А потом… В другой день, ты сказал, что придёшь домой, но не пришёл. Я испугалась. Пошла к студии. — Голос дрогнул. — И там… услышала, как ты говорил с Аланасом. Что с Софией мог писать. Что с ней ты чувствовал себя живым. — Слёзы навернулись на глаза. — Я… всё поняла. Собрала вещи и… ушла. Потому что иначе — никогда бы не решилась. Лукас застыл. В голове вспыхнули воспоминания: как Юсте не раз говорила, что боится быть заменой. Как её мать сравнивала её с Линой. Как парень был с ней потому что не мог быть с той, с кем хочет. Как она жила с этим грузом всю жизнь. Она реально в это поверила? Его пальцы сжались в кулак. В груди поднялась волна злости — не на неё, а на саму несправедливость. — Юсте… — его голос сорвался. — Нам нужен был всего один разговор. Один. Почему ты молчала? Ну почему ничего не сказала мне? Она всхлипнула. — Я думала… так будет лучше. — Юююсте… — его голос сорвался на почти рыдание. — Ну как же так… почему?.. Она всхлипнула. — Прости меня, Лукас… — Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, — он говорил быстро, будто боялся, что она снова уйдёт. — Пожалуйста, поверь мне. Я так боюсь потерять тебя снова… Её глаза снова наполнились слезами. Она, не выдержав, резко потянулась к нему, и их губы встретились. Поцелуй был жёстким, отчаянным, в нём было всё: вина, тоска, страх, любовь. Они тонули в нём минуты четыре, забыв про всё. Через время она резко отстранилась, прижав ладонь к губам. — Прости… — прошептала, улыбаясь сквозь слёзы. — Я не удержалась. Как будто так я смогла бы сказать больше. Ты же знаешь, что словами… у меня плохо. Помнишь… тогда, в поезде из Паланги? Он усмехнулся сквозь слёзы. — Да уж… Тогда ты тоже отстранилась. А я ходил, ничего не понимал. И боялся. А оказалось — ты боялась. Она улыбнулась, и он снова притянул её к себе, уже зная точно: можно. Уже зная, что она тоже хочет. — И что теперь? — её голос дрогнул, но взгляд был серьёзным. Лукас провёл рукой по её волосам, заглядывая прямо в глаза. — Теперь я тебя не отпущу. Она нахмурилась чуть заметно. — Почему ты тогда меня отпустил? Он глубоко вдохнул. — Потому что… — голос сорвался. — Ты даже не представляешь… Прости. — За что? — спросила тихо. Он опустил голову, будто стыдился самих слов. — Я думал… что ты с Доминикусом. Что ты счастлива с ним. И решил… что если тебе хорошо, то… я должен отпустить. Чтобы не убить себя этим. Что бы ты была счастлива...Я… Блядь, какой же я идиот… Она замерла, глядя прямо в него. — Стой… То есть ты думал, что я с ним и это тебя не развернуло от меня?.. Ты все равно... — Для меня важно было, чтобы тебе было хорошо, — прошептал он. — А мои чувства… ну, знаешь… Я справлюсь. — Лукас… — её голос дрогнул, и слёзы снова побежали по щекам. Она засыпала его поцелуями: в щеки, в нос, в глаза, в губы. — Лукас… Его руки дрожали, когда он снова прижал её к себе, закрывая от всего мира, а во взгляде читалось такое счастье и нежность, что у Юсте сердце снова сжалось. Она только собиралась что-то сказать, как в зале раздался голос менеджера клуба: — Ребята, простите, но скоро у нас начинается ночное мероприятие. Нужно подготовить площадку, так что прошу вас потихоньку собираться. Юсте и Лукас переглянулись. В её глазах всё ещё стояли слёзы, в его — светилась радость, которую невозможно было скрыть. У неё за плечами висел рюкзак, а он, не отпуская её руки, всё ещё выглядел так, будто боится, что если разожмёт пальцы — она исчезнет. Слова менеджера прорвали заколдованную тишину, и Лукас с Юсте переглянулись, словно возвращаясь в реальность. — Да, конечно, — он слегка улыбнулся менеджеру, сжимая её ладонь. — Дайте нам пять минут, мы зайдём в гримёрку и сразу уйдём. Менеджер тепло усмехнулся, глядя на них с лёгким умилением: — Концерт был отличный. Я буду за вас голосовать. И знаете… у вас тут так трогательно всё получилось… Запомню этот день. — Спасибо, — Лукас чуть поклонился. — Ваш голос будет для нас важен. Они направились в сторону гримёрки. Юсте шла рядом, не отрывая взгляда от его плеча. Лукас, шагавший впереди, не отпускал её за руку, ведя за собой. Из зала донёсся чей-то голос: — Я тоже буду голосовать! — Да быть не может! — Лукас обернулся и, смеясь, махнул рукой. — Сейчас все офигеют просто, — добавил он, наклоняясь к Юсте так близко, что её щека коснулась его плеча. Она улыбнулась, но внутри всё же мелькнула тень тревоги. Сердце било быстрее: а что скажут остальные? как посмотрят? Они вошли в гримёрку — и там оказалось пусто. Ни Йокубаса, ни Эмилии, ни Аланаса. — Странно… — Юсте прошептала, глядя вокруг. — Где все?.. Лукас подошёл к столу, взял свой телефон, оставленный перед выходом. На экране мигало новое сообщение от Аланаса. Лукас открыл его, и губы тронула лёгкая, немного грустная улыбка: «Дружище, я решил уехать чуть раньше, удачный поезд подвернулся. Номер твой (ваш). Очень за тебя рад. Береги её.» Лукас задержал дыхание на секунду и посмотрел на Юсте. — Нас увидели… — тихо сказал он, и на его лице засияла тёплая, спокойная улыбка. Юсте прижала ладонь к его ключице, тоже улыбнувшись: — Пусть так. Они снова крепко обнялись — с такой силой, словно боялись потерять друг друга снова. — Пошли, — сказал он с улыбкой. — Хочу просто пройтись с тобой. И, не отпуская рук, они вышли из клуба, направляясь в ночной город. Воздух был свежим, улицы пустынными. Снег тихо ложился на асфальт, свет фонарей мерцал в его кристалликах, будто сам город пытался стать свидетелем их шага. Они шли рядом, рука в руке, и им не нужно было говорить — всё уже было сказано. Иногда встречались взглядами и едва сдерживали улыбки, не веря, что это всё действительно происходит. У перекрёстка Лукас остановился, посмотрел на неё чуть дольше, чем просто взглядом. — Я боялся, что никогда больше не увижу тебя, — тихо признался он. Юсте улыбнулась, крепче сжимая его ладонь. — Но вот мы здесь. И они пошли дальше, оставляя за собой следы на свежем снегу, будто начинали новый путь. ___ что-то я не думала что так сама проникнусь аланасом... аж хочется поменять немного сюжет (не буду)