Глава 2

Четыре часа. Четыре вечности, пропитанные запахом страха и пота. Воздух в кабинете геометрии стал спертым, тяжелым, будто его вырезали из того же листа, что и стены, и он не мог обновиться. Свет так и не вернулся, и класс тонул в глубоких, густых сумерках. Свет из окон, таких же нарисованных, как и все в этом мире, был тусклым и неживым, не рассеивающим мрак, а лишь подчеркивающим его. Они сидели, замкнувшись по углам, прижавшись спинами к холодным бумажным стенам. Прежние социальные связи, школьные группировки и симпатии рассыпались, как старый, пересохший клей. Каждый был заперт в собственной раковине ужаса. Энгель сидел на подоконнике, прислонив лоб к прохладному стеклу. Его глаза, казалось, впитали в себя всю тьму из коридора. Он не видел своего отражения; он видел только воспоминания. Булькающий голос мисс Эмили. Влажный хруст. Он сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как его кожа на костяшках растягивается и снова сжимается. Это было единственное доказательство, что он еще жив. Его мысли были хаотичным вихрем. Родители. Его мать, всегда такая озабоченная его успеваемостью, с вечно озабоченными складками вокруг рта. Отец, молчаливый и основательный, чьи руки пахли древесной массой и типографской краской. Они были там, в городе. Одни. Мысль о том, что они могут столкнуться с тем... с чем-то, что было за дверью, заставляла его «бумажное» сердце сжиматься в комок леденящего ужаса. Внезапно движение на улице вырвало его из оцепенения. Он вгляделся. В конце улицы, у почты, что-то зашевелилось. Это была женщина. Молодая, ее одежда была порвана и испачкана темными, маслянистыми пятнами. В ее руках была детская коляска – такая же хлипкая. Она бежала. Бежала, спотыкаясь, оглядываясь через плечо, и ее рот был растянут в беззвучном крике. И за ней появились они. Их было трое. Они еще сохраняли подобие человеческой формы, но это была карикатура, кошмарный набросок. Их когти были острыми, суставы выгибались под неестественными углами, отчего их бег был стремительным, порывистым и невероятно жутким. Но самое ужасное были их лица. Лица еще сохраняли черты людей – кто-то, возможно, был их соседом, продавцом из магазина мелков. Но рты были растянуты в улыбках, забитых тонкими, игольчатыми зубами, слишком частыми и острыми. А глаза... Глаза были пустыми, белесыми, и в центре каждого зияла крошечная, ярко-белая, светящаяся точка. Эти точки, как булавочные уколы сверхновой звезды, горели холодным, неумолимым безумием. В них не было ни ярости, ни голода. Только пустота и намерение, не поддающееся пониманию живого существа. Женщина с коляской отчаянно рванула за угол, но один из монстров, двигаясь с паучьей проворностью, отрезал ей путь. Он не набросился сразу. Он остановился, его голова склонилась набок с птичьим любопытством, а эти светящиеся точки-зрачки пристально смотрели на нее. Энгель видел, как она замерла, обреченная, прижимая коляску к груди. Ребята.. – хрипло позвал Энгель, его голос сорвался. Он не отворачивался от окна. – Смотрите... Сначала никто не отреагировал. Потом, медленно, один за другим, они поднялись и, крадучись, подошли к окнам. Тишину разорвал сдавленный стон, чей-то испуганный вздох. Кто-то закрыл лицо руками. Этот подзыв Энгеля стал спичкой, брошенной в бензин коллективной паники: «Мои родители дома! Они одни!» «Боже мой,что с моей сестрой?» «Надо позвонить! Почему нет связи?!» И тут, резко и громко, прозвучал голос Зип. Она стояла, отклонив бедро набок, ее руки были скрещены на груди. Ее лицо, обычно искаженное гримасой презрения, сейчас выражало циничное отчаяние. Хулиганка, всегда ищущая слабое место, чтобы ударить, нашла его. А если... – она сделала паузу, чтобы ее слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. – Если наши семьи уже погибли?.. Эффект был мгновенным и разрушительным. Лилли громко всхлипнула. Кто-то из парней сжал кулаки, его бумажные костяшки побелели. Воздух наполнился не просто страхом, а горечью абсолютной, всепоглощающей потери. Да не может такого быть! – рявкнул Эдвард, выходя вперед. Он был крупнее и сильнее Энгеля, его бумажная фактура грубее. Его собственная униформа была нарочно испачкана, а несколько верхних пуговиц расстегнуты. — Прекрати нести чушь, Зип! Скорее всего, они все сидят в безопасном месте. В подвалах. Их армия защищает. Но его слова прозвучали пусто и фальшиво. Он сам в них не верил. Это было видно по тому, как его взгляд беспокойно скользил по полу, избегая встречи с глазами других. Энгель оторвался от окна. Вид этой женщины и ее неизбежной судьбы что-то в нем переломило. Пассивное ожидание смерти стало невыносимым. Он повернулся к классу, и его голос, обычно тихий и сдержанный, прозвучал с неожиданной твердостью, перекрывая нарастающий гул паники. Так! – он хлопнул ладонью по подоконнику. Звук был резким, как выстрел. Все замолчали, уставившись на него. – Давайте решим, кто пойдет на разведку в коридор? Сидеть здесь – значит сгнить заживо. Нам нужно знать, что там. Есть ли путь к выходу. Есть ли... другие выжившие. В классе повисла напряженная тишина. Идея была безумной, самоубийственной. Но и оставаться здесь было не менее безумно. И тогда из толпы вышел Оливер. Глава хулиганов. Его фигура была не такой угловатой, как у Энгеля, а более плотной, собранной. Его лицо, с насмешливым, вечно недовольным выражением, сейчас было серьезным. Его волосы, такие же бумажные, но уложенные с напуском искусственной небрежности, отбрасывали тень на глаза. Он остановился напротив Энгеля, измеряя его взглядом. И как тогда будем решать? – его голос был низким и спокойным, но в нем чувствовалась сталь. Он смотрел на Энгеля с вызовом, как будто это была их личная дуэль, а не вопрос выживания. Энгель почувствовал, как по его спине пробегает знакомый холодок. Оливер, Эдвард и Зип – они всегда были по ту сторону баррикады. Они смеялись над его неуклюжестью, над его увлечением черчением, дразнили Клэр за ее пушистые хвостики. И сейчас, в аду, старые обиды и страх всплыли на поверхность. Но отступать было нельзя. Жребий, – четко произнес Энгель. – Всем поровну. Слепая судьба. Никто не сможет никого в чем-то обвинить потом. Оливер медленно кивнул, его губы искривились в подобие улыбки. — Согласен. Энгель подошел к парте, где лежала его тетрадь-черновик. Он вырвал чистый лист. Звук рвущейся бумаги в тишине прозвучал пронзительно и жутко. Он начал медленно, тщательно рвать лист на полоски. Он старался, чтобы они были одного размера, но его пальцы дрожали, и некоторые выходили короче, другие – длиннее. Каждый отрыв был похож на разрываемую плоть их мира, на их хрупкие, бумажные жизни. Он сжал полоски в кулаке, оставив снаружи лишь торчащие вверх, абсолютно одинаковые кончики. — Кому попадется самый короткий кусочек,тот и идет, – сказал он, обводя взглядом класс. Один за другим, с замиранием сердца, они подходили и вытягивали свою судьбу. Клэр, дрожа, вытащила свою полоску, посмотрела на нее и прижала к груди, зажмурившись. Эдвард выдернул свою с показным безразличием. Оливер подошел последним, его взгляд был прикован к Энгелю. Он медленно вытянул полоску, не глядя. Энгель разжал ладонь. На ней лежала оставшаяся полоска. Он посмотрел на нее, потом поднял глаза, встречаясь взглядом с Оливером. Оба медленно развернули свои бумажки. У Энгеля – длинная. У Оливера– длинная. У Эдварда– длинная. У всех длинные. Все взгляды медленно, как по команде, повернулись к Зип. Она стояла, сжимая в пальцах свой клочок бумаги. Он был крошечным, самым коротким из всех. Ее лицо, всегда такое наглое и самоуверенное, исказилось маской абсолютного, животного ужаса. Нет... – выдохнула она. – Нет! Это не считается! Вы... вы подстроили! Ты сама согласилась на жребий, Зип, – тихо, но четко сказал Энгель. Его собственное сердце бешено колотилось. Он не хотел этого. Не так. Но логика выживания была безжалостна. – Правила для всех. Я не пойду! – закричала она, отступая к стене. Ее голос срывался на визг. – Вы с ума сошли! Вы же слышали, что там было! Вы видели, что они сделали с мисс Эмили! Я не пойду! Но ее крики уже не находили отклика. Страх остальных превратился в жестокую, инстинктивную решимость. Кто-то должен был уйти, чтобы они, хоть ненадолго, почувствовали себя в безопасности. И этот «кто-то» был назначен. Двигайте шкаф! – скомандовал кто-то сзади. Несколько парней, не глядя друг на друга, с мрачной решимостью бросились к баррикаде. Энгель стоял как вкопанный, наблюдая за этим. Он чувствовал себя соучастником. Это было неправильно. Но что было правильным в этом новом мире? Стойте! – зарычал Оливер, шагнув вперед. Эдвард встал рядом с ним. – Вы что, твари? Она одна из нас! Она согласилась на жребий! – раздался голос из толпы. «Нам всем страшно! Но правила есть правила!» Началась давка. Одни пытались оттащить ребят от шкафа, другие – помочь им. Крики, ругань, звуки ударов – класс превратился в арену жестокого, первобытного хаоса. В этой свалке коллективный страх оказался сильнее солидарности. Шкаф с грохотом сдвинули с места. Энгель, действуя на автопилоте, подбежал к двери и, дрожащими руками, вставил ключ в замок. Щелчок. Дверь приоткрылась, впустив в комнату запах коридора – запах пыли, разлитых чернил и чего-то сладковато-гнилостного, нового и ужасающего. Зип отчаянно цеплялась за ножку парты, ее крики перешли в истеричные рыдания. «Нет! Пожалуйста! Не надо! Я больше не буду! Я все сделаю! Оливер, помоги!» Оливер и Эдвард пытались пробиться к ней, но их сдерживала толпа. В глазах Оливера горела ярость, но и бессилие. Он смотрел на Энгеля, и в его взгляде было обещание мести. Несколько человек, чьи лица были искажены не страхом, а какой-то странной, исступленной решимостью, схватили Зип. Она пыталась вырываться, царапалась. Прости.. – прошептал кто-то. Ее вышвырнули в полумрак коридора. Она упала на колени, ее фигурка казалась такой маленькой и хрупкой на фоне бесконечной, уходящей во тьму перспективы коридора. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся. Шкаф с грохотом вернули на место, окончательно похоронив ее снаружи. Сначала было слышно только ее отчаянные, надрывные рыдания. Она била кулаками в дверь, но уже без силы. — Вернитесь!... пожалуйста... откройте... я боюсь... - потом ее крики стали тише. Перешли в сдавленные всхлипы. А потом и они смолкли. В классе стояла мертвая тишина. Они только что принесли ее в жертву. Они слышали, как она, рыдая, поднялась с пола. Слышали ее неуверенные, шаркающие шаги, которые медленно удалялись вглубь коридора. Прошло пятнадцать минут. Каждая минута была мучительной. Все сидели, не двигаясь, вцепившись в свои колени или в пол, избегая взглядов друг друга. На душе у всех была тяжесть, гнетущее чувство вины и стыда, которое было даже страшнее, чем внешняя угроза. Энгель смотрел на дверь. Он представлял, что чувствует Зип. Одиночество. Предательство. Всепоглощающий ужас. Он был архитектором этого. ОН предложил этот жребий. И вот, сквозь тишину, до них донесся отдаленный, но до жути знакомый звук. Не громкий, не яростный. Скорее... любопытный. Низкое, грудное рычание, которое он слышал всего несколько часов назад, но которое уже стало звуком их кошмара. Оно донеслось из того направления, куда ушла Зип. Рычание повторилось, чуть ближе. Потом послышался короткий, обрывающийся визг. Один-единственный. Резкий, как лезвие бритвы, и так же быстро стихший. А потом – тишина. Еще более глухая и абсолютная, чем прежде.