Глава 3

Четыре часа ночи. Самое дьявольское время, когда тьма за окнами кажется особенно густой и бесконечной, а надежда растворяется в предрассветном мраке. Воздух в кабинете геометрии был тяжелым, спертым, пропитанным запахом страха, пота и чего-то еще – едва уловимого, сладковатого и тошнотворного, что просочилось из коридора после "изгнания" Зип. Этот запах въелся в стены, в одежду, в легкие, напоминая о том, что за дверью – смерть. Никто не спал. Сны были бы милосерднее реальности, но веки отказывались смыкаться. Они сидели, лежали, стояли, застывшие в позах отчаяния. Глаза, привыкшие к темноте, видели лишь смутные силуэты друг друга, но каждый чувствовал на себе тяжесть общего, невысказанного ужаса. Их миры сжались до размеров тела. До ноющего, сводящего судорогой голода и до мучительной, обжигающей горло жажды. Их организмы, обычно довольствующиеся малым, теперь подавали отчаянные сигналы. Голод был не просто физическим ощущением; он был еще одним монстром в кабинете, тихим, настойчивым, разъедающим последние остатки сил и разума. Энгель сидел за своей партой, сгорбившись, уставившись в темноту перед собой. Его пальцы непроизвольно чертили на пыльной поверхности парты геометрические фигуры – треугольники, окружности. Это был бессознательный ритуал, попытка мозга ухватиться за что-то знакомое, за строгий порядок теорем в мире, где все правила были отменены. Но даже линии в его воображении ломались, превращаясь в искаженные, угловатые формы, напоминающие тех существ за окном. Мысли его крутились вокруг еды. Он представлял себе яблоко, сладкий вкус, даже пресные, но такие желанные сейчас крекеры. Слюнные железы, крошечный румянец на его щеках. В животе урчало, но это был не просто звук пустоты. Это был стон, предсмертный хрип его обычной жизни. Его мысли прервал голос, прозвучавший совсем рядом, заставивший его вздрогнуть. — Хэй, Эндж. Энгель медленно поднял голову. Из мрака проступало знакомое лицо Эдварда. Очки хулигана, обычно сидевшие на его лбе с вызывающим видом очки, которые были слегка сдвинуты. — С чего это вдруг ты меня можешь называть «Энджем»? – голос Энгеля прозвучал хрипло и устало. Он не был в настроении для фамильярностей. Эдвард проигнорировал вопрос, задав свой, более страшный. — А почему ты думаешь, что Зип что-то разведает и как ни в чем не бывало вернется к нам? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и ядовитый. В нем была попытка расковырять свежую, кровоточащую рану коллективной вины. Энгель почувствовал, как по его спине пробегает холодок. Он снова услышал тот короткий, обрывающийся визг. Во-первых... – начал он, но его прервало громкое, предательское урчание в его собственном животе. Звук был на удивление громким в звенящей тишине. Энгель сжал губы, чувствуя, как по его щекам разливается жар стыда. Эдвард усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Только горечь. —А где мы еду взяли бы? Сейчас её нет.. Энгель лишь вздохнул, смирившись с неизбежным. Голод был сильнее гордости. — Вот именно. Поэтому я сегодня пойду за едой в столовую. Эдвард замер. Его циничная маска на мгновение сползла, обнажив чистый, животный ужас. — Э-э-э.. Чет мне подсказывает, что ты там сдохнешь! Может, лучше не рисковать? – его голос звучал почти умоляюще. Энгель резко встал. Прилив адреналина, вызванный голодом и отчаянием, придал ему решимости. Он подошел к Эдварду и схватил его за плечи. Ткань кофты Эдварда смялась в его пальцах. — Эдвард, мы без еды и воды тут все помрем! Ты понимаешь!? – его голос сорвался на шепот, но от этого он прозвучал еще страстнее. – Придется... рискнуть своей жизнью.. Он смотрел прямо в глаза Эдварду, пытаясь передать ему свою отчаянную решимость. Эдвард смотрел в ответ. Его взгляд был пустым, разбитым. В нем не было ни согласия, ни сопротивления. Только осознание полной, абсолютной безысходности. После нескольких секунд молчаливого диалога он просто опустил голову и, не сказав ни слова, отвернулся и побрел обратно в свой угол, словно призрак. Энгель остался стоять посреди комнаты, его грудь тяжело вздымалась. Он обвел взглядом кабинет. В полумраке он видел впавшие щеки Клэр, слышал тихие всхлипывания кого-то из девочек, видел, как кто-то бесцельно раскачивается, обхватив колени. Они умирали. Медленно, но верно. Не от когтей монстров, а от голода и жажды, в ловушке собственного страха. И он понял. Понял так ясно, как никогда раньше. Ждать больше нельзя. Ни минуты. Собрав волю в кулак, он направился в самый темный угол класса, где, прислонившись к стене, сидел Оливер. Глава хулиганов не спал. Его глаза, обычно полные презрения, сейчас были просто усталыми. Он смотрел в пустоту, и его кулаки были сжаты так, будто он все еще пытался удержать Зип. Энгель подошел, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Кхм, кхм!.. Оливер. Оливер медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни вызова. Только тяжелая, утомленная пустота. — Я тут так подумал... – голос Энгеля дрогнул, но он заставил себя продолжать. – Давай пойдем вместе за припасами в столовую? Оливер фыркнул. Звук был сухим и безжизненным. — Пхе-ПХЭ! Ты придурок? Нет, я согласен, но.. Это слишком опасно! И ЧТО? – Энгель повысил голос, и несколько спящих (или притворяющихся спящими) вздрогнули. – Мы будем сидеть ждать сложа руки? Стоит же все таки попробовать! Оливер закрыл глаза на мгновение, будто взвешивая что-то. Он думал не о еде. Он думал о Зип. О ее криках. О своем бессилии. Возможно, в этом безумном походе был шанс искупить вину. Или просто найти быстрый конец. Он открыл глаза, и в них вспыхнул знакомый огонек, но на этот раз он горел не злобой, а мрачной решимостью. Ладно, – его голос прозвучал хрипло. – Но если мы погибнем, то ЭТО НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ, ЭНГЕЛЬ! Хорошо, хорошо... – кивнул Энгель, чувствуя, как камень вины ложится на его душу еще тяжелее. Но выбора не было. Он отвернулся и принялся за дело. Его движения были резкими, почти лихорадочными. Он сгреб в охапку несколько самых толстых учебников – по геометрии, физике, истории. Потом нашел в ящике учительского стола почти целый рулон прочной, серой клейкой изоленты. Идея родилась сама собой – примитивная, отчаянная, но единственная. Клэр, привлеченная шумом, бесшумно подошла к нему. Ее большие глаза, казалось, стали еще больше от страха и недосыпа. — Эй, Эндж.. Что ты делаешь? – ее голосок был тихим, как шепот опавшего листа. — Хммм.. Я собираюсь сделать броню из учебников, – ответил он, уже начиная приматывать толстый том к своей груди. Клэр покачала головой. — Учителя легко разрывают учебники на пополам, а монстры разорвут ВАС ВМЕСТЕ С НИМИ С ЛЕГКОСТЬЮ. Ее слова, произнесенные с такой тихой уверенностью, заставили его замереть. Она была права. Абсолютно права. Его бумажная броня была бы не более чем декорацией, иллюзией защиты. Отчаяние накатило новой волной. Он с силой швырнул учебник на пол. Звук удара эхом разнесся по тихому классу. Тогда нужно что-то покрепче... – прошептал он, и его взгляд упал на старый, деревянный стул, одиноко стоявший в углу. Стул учителя, массивный, с твердой спинкой и толстыми ножками. Не говоря ни слова, он подошел к нему. Все присутствующие, привлеченные грохотом, теперь смотрели на него с затаенным дыханием. Энгель схватил стул и изо всех сил ударил им о край учительского стола. Дерево треснуло с оглушительным хрустом, который заставил всех вздрогнуть. Он ударил снова. И еще. Он не кричал, не рычал. Он молча, с сосредоточенным безумием в глазах, крушил этот стул, вкладывая в каждый удар весь свой страх, всю свою ярость, все свое отчаяние. Щепки разлетались по сторонам, одна из них оставила царапину на его щеке. Он не обращал внимания. Когда стул разлетелся на несколько частей, он остановился, тяжело дыша. Перед ним лежали две длинные, прочные палки от ножек, несколько досок от сиденья и спинки. Он поднял самую большую доску, примерно в половину его роста, и приставил ее к своей груди, закрывая торс от ключиц до пояса. Потом взял изоленту. Он молча, с лихорадочной поспешностью, начал обматывать себя. Серые витки плотно ложились на его рубашку, прижимая деревянный щит к телу. Он обматывал грудь, живот, спину, делая несколько слоев. Это выглядело дико, жалко и в то же время невероятно решительно. Когда он закончил, он стоял, закованный в грубый, самодельный доспех, его лицо было бледным, а глаза горели странным огнем. Все смотрели на него, и в их взглядах читалась смесь жалости, страха и слабого, слабого проблеска надежды. И он что-то делал. Энгель подошел к Оливеру, который смотрел на него с немым изумлением. Для чего тебе такой прикид? – наконец выдавил Оливер, не в силах найти других слов. Для защиты! – коротко бросил Энгель. Он наклонился, поднял одну из палок-ножек и протянул ее Оливеру. – Ну а теперь... Пошли туда. Оливер взял палку. Она была тяжелой и неудобной в руке. Он глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась. Он посмотрел на запертую дверь, потом на Энгеля в его дурацкой деревянной броне, и кивнул. Они подошли к двери. Энгель посмотрел на Клэр, которая смотрела на него с таким ужасом, что ему стало больно. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. Потом он повернулся к Оливеру, встретился с ним взглядом и кивнул. Мгновение – и они выскользнули в коридор, захлопнув дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал для оставшихся внутри как приговор. ––– Коридор встретил их ледяным, неподвижным воздухом. Тот самый сладковато-гнилостный запах был здесь гораздо сильнее. Свет из окон едва разгонял мрак, создавая длинные, искаженные тени, которые казались живыми и враждебными. Они двигались, прижимаясь к стенам. Шаги Энгеля, закованного в дерево, были громче, тяжелее. Оливер шел бесшумно, сжимая свою палку. Каждый скрип половицы, каждый шорох заставлял их замирать, сердца готовы были выпрыгнуть из грудей. Они шли уже минут десять, петляя по знакомым, но ставшим чужими коридорам. Столовая была на первом этаже, в противоположном крыле здания. Каждый поворот был испытанием на прочность. Энгель вслушивался в тишину, пытаясь уловить в ней хоть что-то, кроме биения собственного сердца. И тогда они услышали это. Сначала это был низкий, грудной гул, похожий на работу старого, неисправного мотора. Потом он перешел в рык. Но не яростный, не голодный. Это был рык-предупреждение, рык-присутствие. Он доносился из темного проема распахнутой двери в кабинет химии, прямо перед ними. Энгель и Оливер замерли спиной к стене. Варианты пронеслись в их головах со скоростью света: бежать? Спрятаться? Но бежать было некуда – позади длинный прямой коридор. Прятаться – негде. Думаю... думаю, мы сможем отбиться, – прошептал Энгель, больше пытаясь убедить себя. – Хотя бы от одного... Оливер молча кивнул, его лицо исказилось гримасой готовности к бою. Он поднял свою палку, как бейсбольную биту. Энгель выставил вперед свой деревянный щит, чувствуя, как его самодельные доспехи внезапно кажутся смехотворно хлипкими. И оно вышло. Существо выползло из темноты класса, и у Энгеля и Оливера перехватило дыхание. Это было не одно существо. Это были двое. Двое, слившиеся в один ужасающий организм. Нижнюю часть тела занимал Александр. Его ноги, когда-то человеческие, теперь были утолщены и покрыты той же угольной, бугристой кожей. Он двигался на них тяжело, но уверенно, как паук-птицеед. А из его спины, в районе лопаток, росла Кловер. Ее тело было будто вплавлено в его, их позвоночники срослись в один жуткий столб. Ее пальцы превратились в длинные лезвия, а из спины у нее торчали не крылья в привычном понимании, а два кожистых, перепончатых отростка, способных, видимо, на полет. Его рот был растянут в широкой, безумной улыбке, полной тех самых игольчатых зубов. А глаза... один глаз был обычным, с горящей белой точкой, а на месте второго зияла темная впадина, из которой сочилась струйка черной жижи. Голова Кловер росла чуть выше, из того места, где у Александра должна была быть грудь. Ее лицо было искажено маской вечного страха и ярости, рот был открыт в беззвучном крике, а в глазах были две белых ярких точки-зрачки. Ее светящиеся зрачки бешено метались, сканируя коридор. Это гибридное чудовище – Кловер и Александр – издало тот самый рык, который был смесью низкого голоса Александра и пронзительного визга Кловер. Оно сделало шаг вперед, его когтистые конечности Александра цокнули по полу. Кловер взмахнула своими руками. — Блять... — прошептал Оливер. Энгель почувствовал, как ноги подкашиваются от ужаса. Они не были готовы к этому. Никакая деревянная палка не могла противостоять этому. Чудовище приготовилось к прыжку. Мышцы на ногах Александра напряглись. Кловер занесла свои костяные клинки. И в этот самый момент произошло нечто. Солнце. Первый луч настоящего, живого солнца, пробившийся сквозь грязь на окне в конце коридора. Он был тонким, как лезвие бритвы, и золотым. Он упал прямо на гибридное существо, осветив его бугристую, темную кожу. Эффект был мгновенным и шокирующим. Существо не просто зашипело. Оно завизжало. Это был звук чистой, невыносимой агонии. Дымок поднялся от тех мест, куда упал свет, и запах горелой бумаги и плоти ударил в нос Энгелю и Оливеру. Александр зарычал, пытаясь отползти назад, в тень. Свет, похоже, причинял им боль. С визгом, полным ненависти и страдания, гибридное чудовище отступило, волоча за собой дымящиеся конечности, и скрылось в темноте кабинета химии. В коридоре снова воцарилась тишина. Энгель и Оливер стояли, не в силах пошевелиться, вдавливаясь спинами в стену. Их сердца колотились в унисон. Что... что это было?.. – наконец выдохнул Оливер. Энгель сглотнул ком в горле. Его мозг, привыкший анализировать, пытался найти логику. — Кажется, они боятся света. Солнечного света. Они прячутся в темноте. Их взгляды встретились, и в них вспыхнула первая за эту долгую ночь искра настоящей, живой надежды. Не просто догадки, а подтвержденное наблюдение. У них было преимущество. У них было утро. Бежим! – скомандовал Энгель, и они рванули по коридору, уже не таясь, их шаги громко отдавались под сводами. Они ворвались в столовую. Столы и стулья были перевернуты, повсюду валялись осколки тарелок и разлитые, уже засохшие жидкости. Но буфет был цел. За стеклянными дверцами стояли коробки с крекерами, пачки сока, пластиковые контейнеры с какими-то бутербродами, и всеми остальными продуктами и блюдами. Это было сокровище. Они сгребали все, что могли, в картонные коробки, которые Энгель поднял с пола. Они хватали не только еду, но и все, что могло пригодиться – ножи, вилки, пустые бутылки из-под воды, которые можно было бы потом наполнить. Их движения были быстрыми, лихорадочными. Каждая секунда, проведенная здесь, была рискованна. Набрав столько, сколько могли унести, они бросились обратно. Их путь обратно был освещен все прибывающим утренним светом, который теперь казался не просто светом, а их щитом и мечом. Они не видели больше монстров. Только длинные, пустые, залитые солнцем коридоры. Ворвавшись обратно в кабинет геометрии, они захлопнули дверь и прислонились к ней, тяжело дыша. На них смотрели больше десятка пар глаз, полных немого вопроса. Энгель сбросил с себя свой деревянный доспех с грохотом и, не говоря ни слова, подвинул шкаф обратно к двери. Коробку с едой и всем остальным положил на ближайшую парту. Крекеры, соки, бутерброды... Еда. Простая, школьная еда, которая сейчас выглядела пиром богов. Они не бросались на нее. Сначала была тишина. Потом тихий, сдавленный смех, переходящий в рыдания. Потом – медленные, почти благоговейные движения. Они ели. Медленно, смакуя каждый крошечный кусочек, запивая его глотком сладкого сока. Это был не просто прием пищи. Это был акт жизни. Акт сопротивления. Энгель смотрел на них, на крошки на губах своих одноклассников, на улыбку Клэр за последние сутки, на то, как Оливер молча отломил половину своего крекера и протянул Эдварду. И он понял, что они сделали нечто большее, чем просто добыли еду. Они принесли крошечный, хрупкий, но все же шанс. Шанс продержаться хотя бы еще один день. Но за окном, даже в лучах восходящего солнца, город был окутан неестественной тишиной. И они все понимали – их убежище было лишь временным. А монстры, прячущиеся в тенях, были еще голодны.