Глава 9

20.10.2026 Утро Солнце, нарисованное аккуратными жёлтыми лучами на голубом бумажном небе, только начинало свой путь над Бумажным городком. Его свет мягко просачивался сквозь тонкие занавески в маленькой, но уютной квартирке на втором этаже дома, окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые тона. Где-то на улице запела птица, и её трель, механическая и немного грустная, разнеслась по тихим коридорам, будоря ещё не проснувшихся жильцов. Кубби открыл глаза. Первое, что он увидел, был знакомый потолок с едва заметной трещиной, которая тянулась от люстры к углу, как извилистая река на старой карте. Второе — луч солнца, упавший прямо на его подушку, заставляя щуриться. Он лежал в своей кровати, застеленной мягким одеялом с рисунком из маленьких рыбок — мама постелила, когда он болел в прошлом месяце, и с тех пор оно так и осталось, потому что Кубби любил на него смотреть перед сном, представляя, что он плывёт по тёплому, синему морю. Кубби был антропоморфным котом. Его тело, покрытое короткой, чёрной, блестящей шерстью, было гибким и подвижным, как у настоящего хищника, но с той особенной, бумажной лёгкостью, которая отличала всех обитателей Бумажного городка. Вместо обычного туловища у него была точилка для карандашей — старая, деревянная, с металлическими лезвиями, вставленными внутрь. На этой точилке, прямо по центру, лежала открытая книга — потрёпанная, со слегка пожелтевшими страницами, на которых можно было разобрать буквы, но никто никогда не читал их вслух. Говорили, что эта книга — его сердце, что если закрыть её, Кубби умрёт. Но никто не проверял, и Кубби сам не хотел знать. Его хвост, длинный и изогнутый, был сделан из карандашной стружки — тонкой, витой, нежно-розовой и голубой, она переливалась на свету, как маленькая, разноцветная радуга. Когда он волновался, хвост начинал тихо шуршать, и этот звук, мягкий и успокаивающий, был с ним всегда, как верный друг. Голова его была кошачьей — с острыми, чуткими ушами, которые ловили каждый звук, с зелёными, чуть раскосыми глазами, в которых всегда светилось любопытство, и с маленьким черным носом, который постоянно что-то вынюхивал. Усы — тонкие, белые, дрожали при каждом движении, и когда Кубби улыбался, его кошачьи зубы, маленькие и острые, блестели в свете утреннего солнца. Он сел на кровати, потянулся, хрустнув суставами, и его хвост-стружка тихо зашуршал, рассыпая вокруг крошечные, разноцветные пылинки. Он зевнул, показав розовое нёбо и маленькие клыки, и спрыгнул на пол. Лапы его, мягкие, с выпуклыми подушечками, бесшумно ступили на ковёр, и он, не торопясь, побрёл по коридору. --- В доме было тихо. Кубби жил вдвоём с мамой, и это была та особенная, уютная тишина, которая бывает только в домах, где живут двое. Тишина, наполненная запахами, звуками, воспоминаниями. Отец ушёл, когда Кубби был маленьким котёнком, и мама не любила о нём говорить. Кубби не спрашивал. Ему хватало мамы — её мягких лап, её тёплого голоса, её вкусных завтраков, которые она готовила каждое утро. Он прошёл мимо гостиной, где на стене висели фотографии — вот он, маленький, с ещё не выросшей стружкой-хвостом, сидит на коленях у мамы; вот они вместе на пикнике в городском парке; вот мама в смешной шляпе на день рождения. Простые, тёплые воспоминания, согревающие лучше любого одеяла. Он нашёл её в родительской спальне. Мама сидела у окна, в старом, потрёпанном кресле, и читала книгу. Она была такой же, как он — антропоморфной кошкой, только её шерсть была серой, с белыми пятнами на лапах и груди. Вместо туловища у неё был старый, потрёпанный пенал, из которого торчали цветные карандаши и одна, старенькая, почти стёртая ручка. Хвост её — из такой же стружки, только более тёмной, фиолетовой — лежал на подлокотнике кресла, тихо пошуршивая, когда она переворачивала страницы. — Доброе утро, мам, — сказал Кубби, и его голос, мягкий и чуть мурлыкающий, разнёсся по тихой комнате. Мама подняла голову. Её зелёные глаза, такие же, как у него, засветились теплом. Она отложила книгу и потянулась к нему, погладив по голове, по острым, чутким ушам. — Доброе утро, мой котёнок, — сказала она, и в её голосе было столько любви, что Кубби на мгновение зажмурился, впитывая это чувство, как губка. — Выспался? — Ага, — кивнул Кубби. — А ты что так рано встала? — Не спалось, — вздохнула мама, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего Кубби не понял. Тревога? Беспокойство? Но она быстро улыбнулась, и тень исчезла. — Иди завтракать. Я приготовила твою любимую рыбу. Кубби мурлыкнул, потёрся щекой о её плечо и, развернувшись, побежал на кухню. --- Кухня была маленькой, но уютной. На столе, накрытом клетчатой скатертью, уже дымилась тарелка с жареной рыбой — золотистой, хрустящей, с аппетитной корочкой. Рядом лежали сосиски, подрумяненные, сочащиеся соком, и стояла чашка с тёплым молоком — Кубби не любил чай, он любил молоко, как все коты. Он запрыгнул на стул, пододвинул тарелку к себе и, довольно мурлыкнув, принялся за еду. Рыба была вкусной — нежной, тающей во рту, с тонким, чуть солоноватым привкусом. Сосиски — сочными, ароматными, они хрустели на зубах, и Кубби, жмурясь от удовольствия, уплетал их одну за другой. Он ел быстро, но аккуратно, стараясь не испачкать свою чёрную шерсть. Иногда он поднимал голову и смотрел в окно, где за стеклом, на нарисованной улице, уже начиналась жизнь. Соседи выходили из домов, дети бежали в школу, кто-то выгуливал бумажную собачку. Мир за окном был спокойным, предсказуемым, обычным. Кости от рыбы Кубби аккуратно сложил на край тарелки, потом встал, подошёл к мусорному ведру и выбросил их. Он всегда так делал — мама научила его быть аккуратным, не сорить, убирать за собой. Он вернулся к столу, допил молоко, облизал усы и, довольно вздохнув, поставил чашку в раковину. Мама уже ушла в свою комнату, и Кубби, оставшись один, начал собираться в школу. Он достал рюкзак — старый, потрёпанный, с нашивкой в виде рыбки, — и принялся складывать в него вещи. Тетради, учебники, пенал с цветными карандашами и острым, металлическим ножом, который он использовал, чтобы точить свои карандаши-пальцы. Всё как обычно. Он уже почти закончил, когда взгляд его упал на часы. Времени до уроков было ещё много. Мама говорила, что сегодня у него первая смена, но начинались занятия только через час, а школа была в десяти минутах ходьбы. — Может, телевизор посмотрю? — спросил он сам себя, и его хвост-стружка радостно зашуршал в знак согласия. --- Телевизор стоял в гостиной, на низком, деревянном столике. Кубби уселся на диван, взял пульт и включил его. Экран засветился мягким, голубоватым светом, и на нём, как всегда, замелькали картинки. Сначала он попал на канал с мультфильмами. Там какие-то бумажные зверушки бегали по бумажному лесу, спасая бумажную принцессу. Кубби посмотрел минуту, зевнул и переключил. Следующий канал показывал кулинарное шоу. Какая-то женщина в белом фартуке готовила что-то сложное, с длинными, непонятными названиями. Кубби почувствовал, как его живот снова заурчал, и поспешно переключил дальше. Музыкальный канал. Кто-то пел громко, неестественно, и Кубби, поморщившись, нажал кнопку снова. И, наконец, он остановился на новостном канале. Диктор — мужчина в строгом костюме, с идеально причёсанными бумажными волосами, — сидел за столом и читал текст с серьёзным, озабоченным лицом. — Доброе утро, уважаемые зрители, — говорил он, и его голос был ровным, спокойным, как всегда. — В эфире новости. Сегодня у нас есть несколько важных сообщений. Кубби откинулся на спинку дивана, его хвост лениво зашуршал по подушке. Он не любил новости — скучные, длинные, с непонятными словами и взрослыми проблемами. Но рука сама не тянулась к пульту, и он продолжал слушать. — В некоторых крупных лесах Китая, — продолжал диктор, и на экране появилась карта с отмеченными красными точками, — начали появляться неизвестные смертоносные существа, убивающие людей. Пока точно не установлено, что это за существа, но, по предварительным данным, они обладают нечеловеческой силой и скоростью, а также... Кубби зевнул. Китай. Какие-то существа. Ему было неинтересно. Китай был далеко, очень далеко, за огромным океаном, который он видел только на картинках. И какие-то там существа... наверное, просто очередная выдумка журналистов, чтобы привлечь внимание. — ...предположительно, — голос диктора стал чуть тише, будто он сам не верил в то, что говорил, — эти существа могут быть связаны с древними легендами о лесных духах, которые... Кубби нажал кнопку на пульте, и экран погас. Он не хотел слушать этот бред. Лесные духи, смертоносные существа... какая чушь. Скорее всего, какая-то новая эпидемия среди диких животных, или просто паника, раздутая средствами массовой информации. Он не верил в такое. Никогда не верил. Он встал с дивана, потянулся, и его хвост-стружка радостно зашуршал, рассыпая вокруг крошечные, разноцветные пылинки. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там, за стеклом, всё было спокойно. Люди шли по своим делам, дети играли в песочнице, старушка поливала цветы на балконе. Обычный день в Бумажном городке. — Ну и глупости, — пробормотал Кубби, отходя от окна. — Какие ещё существа? Выдумают же... Он взял рюкзак, закинул его за спину и, попрощавшись с мамой, вышел на улицу. Осенние листья, жёлтые и красные, падали с деревьев, кружились в воздухе и мягко ложились на тротуар, устилая его разноцветным, шуршащим ковром. Кубби шёл не спеша, наслаждаясь утром, солнцем, свободой. Он не знал, что эти новости, которые он только что назвал бредом, через несколько дней станут его реальностью. Что существа, о которых говорил диктор, придут и в его город. Что его мир, такой спокойный и предсказуемый, рухнет в одночасье, и ему, маленькому чёрному коту с точилкой вместо туловища, придётся бороться за жизнь. Но сейчас он просто шёл по улице, ловил ртом прохладный осенний воздух и думал о том, что сегодня на завтрак была вкусная рыба. И это было самым важным. --- Кубби дошёл до школы за десять минут. Путь был привычным, выверенным до мельчайших деталей: поворот направо у старого дома, потом прямо мимо той самой лавочки, на которой по вечерам сидели влюблённые парочки, затем через мостик над пересохшим ручьём, и вот она — школа, большая с аккуратными окнами и табличкой над входом, на которой каллиграфическим почерком было выведено её название «ФБО». Кубби любил школу. Не за уроки — уроки были скучными, однообразными, с их вечными правилами, формулами и датами. Он любил её за запахи. Запах бумажной пыли, который поднимался, когда кто-то проходил по коридору. Запах чернил, разлитых на учительском столе. Запах мела, который оставался на пальцах после того, как стираешь с доски. Запах перемен, когда коридоры наполнялись шумом, смехом, криками, и ты мог на несколько минут забыть о том, что ты ученик, и просто быть собой. Он вошёл в раздевалку, переобулся, повесил куртку на крючок и, поправив рюкзак, направился к первому уроку. Математика. Мисс Циркуль. Три метра строгости, длинные волосы до пола, кошачья улыбка и циркуль вместо руки. Кубби её не боялся. Он вообще мало кого боялся — может быть, потому, что сам был котом, а коты, как известно, не боятся никого, кроме собак и пылесосов. Но мисс Циркуль внушала уважение. Даже котам. Он сел на своё обычное место — в третьем ряду, у окна, откуда было видно и доску, и школьный двор, и кусочек леса на горизонте. Рядом с ним сел Энгель. Энгель был его другом. Настоящим, проверенным временем, с которым можно было молчать, и это молчание не было тяжёлым. Они познакомились в первом классе, когда Кубби, только что поступивший в школу, потерялся в коридоре и заплакал. Энгель, серьёзный, угловатый мальчик с вечно растрёпанными волосами и пером на голове, подошёл к нему, молча взял за руку и привёл в класс. С тех пор они были неразлучны. Энгель был тихим, спокойным, рассудительным. Кубби — шумным, любопытным, иногда слишком импульсивным. Они дополняли друг друга, как день и ночь, как лето и зима. Клэр сидела с другой стороны от Энгеля, и Кубби иногда ловил на себе её взгляд — тёплый, немного тревожный, но он не знал, что с этим делать. Они не особо общались. Не потому, что не нравились друг другу, просто... так сложилось. У каждого был свой круг, свои друзья, и пересекались они только через Энгеля. — Привет, — сказал Кубби, плюхаясь на стул. — Привет, — ответил Энгель, не поднимая головы от тетради. Он уже что-то писал — аккуратно, ровно, выверяя каждую букву. — Домашку сделал? — спросил Кубби, хотя знал, что ответ будет утвердительным. Энгель всегда делал домашку. — Да. А ты? — Я... — Кубби замялся. — Я её... потерял. Энгель поднял голову и посмотрел на него с тем выражением, которое означало: «Я знаю, что ты врешь, но спорить не буду». — Ладно, — сказал он. — Можешь списать. Кубби мурлыкнул от удовольствия, пододвинулся ближе и, пока мисс Циркуль не начала урок, быстро переписал решение в свою тетрадь. --- Уроки тянулись один за другим, как вагоны бесконечного поезда. Математика, языкознание, обществознание, рисование — всё то же самое, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Мисс Циркуль писала на доске разные примеры, мисс Тавель рассказывала о французских глаголах, мисс Блуми говорила о власти и подчинении, мисс Саша показывала, как смешивать краски, чтобы получить нужный оттенок. Всё было привычным, предсказуемым, скучным. Хулиганы — Оливер, Эдвард и Зип — сидели на задних партах и, как всегда, хулиганили. Оливер что-то шептал Эдварду, и тот, поправляя очки, тихо смеялся. Зип, крутя в руках зеркальце, ловила солнечного зайчика и пускала его по лицам одноклассников. Иногда кто-то из них бросал бумажку, шептал какую-то глупость, толкал соседа локтем, но учителя, казалось, не замечали этого. Или делали вид, что не замечают. Кубби это раздражало, но он не вмешивался. Он знал, что если влезть, станет только хуже. Оливер был сильным и злопамятным, а Зип умела так уколоть словом, что потом болело несколько дней. Поэтому Кубби просто сидел, смотрел в окно и ждал перемен. --- Перемена после третьего урока была шумной, как всегда. Коридоры школы наполнились голосами, смехом, топотом бегущих ног. Кто-то спешил в столовую, кто-то — к друзьям, кто-то — просто размяться после долгого сидения за партой. Воздух, пропитанный запахом бумажной пыли и школьных чернил, дрожал от напряжения и радости одновременно. В классе, где только что закончилось обществознание, остались немногие. Кто-то собирал вещи не торопясь, кто-то договаривал фразы, прерванные звонком. Эбби сидел за своей партой, медленно складывая тетради в рюкзак. Лана уже вышла — она сказала, что хочет купить сок в автомате, и пообещала принести ему что-нибудь. Эбби ждал. Ему нравилось это чувство — когда кто-то о тебе заботится. Даже в мелочах. Он уже застегнул рюкзак и хотел встать, как вдруг тень упала на его парту. Большая, тёмная, угрожающая. Он поднял голову и встретился взглядом с Оливером. Оливер стоял, опершись одной рукой о парту, и смотрел на Эбби сверху вниз. Его лицо было спокойным, почти дружелюбным, но в глазах, серых и холодных, горел тот самый огонь, который Эбби знал слишком хорошо. Огонь насмешки, превосходства, желания унизить. — Привет, яблочный, — сказал Оливер, и его голос был сладким, как патока, но в этой сладости чувствовалась горечь. — Как дела? Мамочка передавала привет? Эбби промолчал. Он опустил глаза и сделал вид, что поправляет лямку рюкзака. Он знал, что лучший способ справиться с Оливером — не реагировать. Игнорировать. Делать вид, что его нет. Но Оливер не собирался уходить. Он медленно обошёл парту и встал прямо перед Эбби, преграждая ему путь к выходу. — Я с тобой разговариваю, — сказал он, и в его голосе появились стальные нотки. — Невежливо игнорировать старших. — Ты не старше, — тихо сказал Эбби, не поднимая глаз. — Мы в одном классе. — О, заговорил! — Оливер усмехнулся и обернулся к Эдварду, который стоял у двери, прислонившись к косяку. — Слышал? Заговорил. Видно, сегодня хороший день. Эдвард усмехнулся, но ничего не сказал. Зип, сидевшая на подоконнике, крутила в руках зеркальце, но её глаза были прикованы к происходящему. Она не вмешивалась. Она никогда не вмешивалась, когда Оливер начинал свои игры. — Знаешь, Эбби, — Оливер наклонился ближе, и его голос стал тише, почти ласковым, — я всегда удивлялся, как ты вообще ходишь в школу. С таким-то лицом. С таким-то... ростком. Он дёрнул Эбби за волосы, зацепив тонкий, зелёный росток, который торчал из макушки. Эбби вздрогнул, но не закричал. Только стиснул зубы и сжал край парты так, что пальцы побелели. — Тебе не больно? — продолжал Оливер, и его голос стал громче, чтобы слышали все. — Или ты уже привык? Ты, наверное, привык ко всему. К тому, что над тобой смеются. Мы все к чему-то привыкаем, но может быть и будет то, к чему мы никогда не привыкнем и мы будем мучаться. В классе стало тихо. Те, кто ещё оставался, замерли, не зная, вмешаться или сделать вид, что ничего не происходит. Кто-то уже вышел, кто-то, наоборот, вернулся, привлечённый голосом Оливера. Кубби, староста класса, сидел на своём месте и смотрел на происходящее. Его хвост-стружка замер, не шуршал. Он хотел встать, сказать что-то, остановить, но слова застряли в горле. Он был старостой. Он должен был защищать. Но Оливер был сильным. Очень сильным. И Кубби боялся. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — сказал Оливер и, схватив Эбби за подбородок, заставил поднять голову. Эбби посмотрел на него. В его глазах, тёмных и глубоких, не было страха. Была усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от этих дней, от этих слов, от этой бесконечной, бессмысленной жестокости. — Отпусти, — сказал он тихо, но твёрдо. — А то что? — Оливер ухмыльнулся. — Пожалуешься маме? Или, может, Лане? Она, кстати, сегодня симпатяга. Тебе нравится? Эбби почувствовал, как кровь прилила к лицу. Лана была его слабым местом. Единственным, что он не мог скрыть. — Не трогай её, — сказал он, и в его голосе впервые появились нотки гнева. — О, смотрите, у яблочка есть шипы! — Оливер обернулся к классу, и несколько человек нервно засмеялись. — А я думал, ты тряпка. Оказывается, ты можешь злиться. Он резко отпустил подбородок Эбби и, не дав ему опомниться, схватил за воротник рубашки. Одним рывком он поднял Эбби со стула и прижал его к стене. — Ты никто, Эбби, — сказал Оливер, и его лицо было в сантиметре от лица Эбби. — Ты ничто. Ты дерево с яблоком на голове. Ты шут гороховый. Ты ошибка природы. Ты... — А ты слабак, — сказал Эбби. Голос его был тихим, но в этой тишине, которая воцарилась в классе, каждое слово прозвучало как выстрел. Оливер замер. Его глаза расширились, и в них, впервые, мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Что? — переспросил он, и его голос сорвался. — Ты слабак, — повторил Эбби, и теперь его голос был громче. Он смотрел прямо в глаза Оливеру, и в его взгляде не было страха. Была только правда. — Ты избиваешь тех, кто слабее тебя. Потому что сам слабый. Потому что боишься тех, кто сильнее. Потому что знаешь: если встретишь равного, ты проиграешь. В классе стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то далеко, в коридоре, капает вода из крана. Как скрипит половица под ногами у того, кто замер в дверях. Как бьётся сердце Эбби — громко, неровно, отчаянно. Оливер смотрел на него. Его лицо медленно менялось — от растерянности к злости, от злости к ярости. Кулак, сжимавший воротник Эбби, дрожал. — Ты... — прошептал он, и в его голосе было столько ненависти, сколько, казалось, не могло поместиться в одном человеке. — Зря это сказал. Он разжал кулак и, отступив на шаг, с силой ударил Эбби в живот. Эбби согнулся пополам, выдыхая воздух, которого не было в лёгких. Боль была острой, как нож, и она пронзила его насквозь, от живота до горла. Он попытался вдохнуть, но не смог. Только хрип вырвался из его груди — короткий, жалкий, беспомощный. — Ты никто, — повторил Оливер, и его голос был ровным, холодным. — И ты всегда будешь никем. Он ударил снова. В грудь. В плечо. В лицо. Каждый удар сопровождался глухим, влажным звуком, от которого у тех, кто смотрел, сжимались сердца. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл глаза, кто-то, не выдержав, выбежал из класса. Кубби сидел на своём месте, и его тело не слушалось. Он хотел встать, крикнуть, остановить, но ноги приросли к полу, а язык — к нёбу. Он был старостой. Он должен был. Но он не мог. Оливер был слишком сильным. Слишком страшным. Слишком... Эбби упал на колени. Его лицо было залито кровью — из разбитой губы, из рассечённой брови, из носа, который, кажется, был сломан. Он смотрел на пол, на капли крови, которые падали на линолеум и расплывались тёмными, алыми пятнами. — Скажи, что ты никто, — потребовал Оливер, нависая над ним. — Скажи. Эбби поднял голову. Его глаза, заплывшие, покрасневшие, смотрели на Оливера с тем же спокойствием, с той же тихой, несгибаемой правдой. — Ты слабак, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. Оливер зарычал. Он занёс ногу, чтобы ударить лежачего, но в этот момент кто-то схватил его за руки. — Хватит! — голос Энгеля был резким, как удар хлыста. Он стоял за спиной Оливера, и его руки, сильные и цепкие, сжимали запястья хулигана. Энгель был невысоким, но в нём была та особая, внутренняя сила, которая не нуждается в мускулах. Он держал Оливера так, что тот не мог двинуться. — Отпусти, — прошипел Оливер, пытаясь вырваться. — Ты слышал, что он сказал, — Энгель говорил спокойно, но в его голосе слышалась сталь. — Ты слабак. И сейчас ты это доказываешь. Он резко разжал руки и оттолкнул Оливера. Тот, не ожидавший такой силы, пошатнулся и чуть не упал, но удержался, опершись о парту. — Ещё раз, — сказал Оливер, и его голос дрожал от ярости, — ещё раз ты встанешь между мной и... — И что? — Энгель посмотрел на него с вызовом. — Ты и меня изобьёшь? Попробуй. Оливер смотрел на него, и в его глазах боролись злость и страх. Он знал, что Энгель не из тех, кто боится. И что если он ударит сейчас, то проиграет. Окончательно. Бесповоротно. — Ещё увидимся, — бросил он и, развернувшись, вышел из класса. Эдвард и Зип, не сказав ни слова, последовали за ним. В классе воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием Эбби, который лежал на полу, не в силах подняться. Энгель опустился на колени рядом с ним. — Эбби, — сказал он тихо. — Ты слышишь меня? Всё кончено. Он ушёл. Эбби не ответил. Его глаза были закрыты, лицо — бледным, почти белым. Кровь текла по щеке, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать. Он плакал — не от боли, а от унижения, от бессилия, от того, что он, слабый, маленький, смешной, не смог защитить себя. К нему подбежали другие. Баббл, растерянная, испуганная, прижимала к его голове платок, пытаясь остановить кровь. Клэр, бледная, держала его за руку и что-то шептала — слова утешения, которых он не слышал. Кубби всё ещё сидел на своём месте. Он смотрел на Эбби, на его разбитое лицо, на кровь на полу, и внутри него, в самой глубине, что-то переворачивалось. Стыд. Тяжёлый, липкий, невыносимый стыд. Он должен был остановить это. Он был старостой. Он должен был защитить. Но он не смог. Испугался. Спрятался. И теперь Эбби лежал на полу, избитый, униженный, а он, Кубби, сидел и смотрел. — Я... — начал он, но голос его сорвался. Никто не обернулся. Все были заняты Эбби. И Кубби, чувствуя себя более одиноким, чем когда-либо, опустил голову и закрыл глаза. Эбби открыл глаза. Он смотрел в потолок, на знакомые трещины, которые видел каждый день, и чувствовал, как боль пульсирует в каждой клетке его тела. Но вместе с болью пришло и что-то ещё. Облегчение. Он сказал то, что хотел сказать. Он назвал Оливера слабаком. При всех. И это было важнее, чем синяки. Важнее, чем кровь. Это была победа. Маленькая, хрупкая, но победа. — Спасибо, — прошептал он, глядя на Энгеля. — Ты... ты не испугался. — Было страшно, — честно ответил Энгель. — Но я не мог смотреть. Эбби попытался улыбнуться, но губа, разбитая и распухшая, не слушалась. Он закрыл глаза и позволил друзьям заботиться о себе. А за окном, на фоне серого осеннего неба, медленно падали листья. Жёлтые, красные, оранжевые. Они кружились в воздухе, как маленькие, беззащитные бабочки, и падали на землю, чтобы никогда больше не подняться. Эбби смотрел на них сквозь полузакрытые веки и думал о том, что даже листья умирают красиво. Что даже в падении есть своя грация. Что, может быть, и он, падая, не выглядит таким жалким, как кажется. Он не знал, что это падение — не последнее. Что через несколько дней он будет падать снова, спасаясь от тех, кто страшнее Оливера. Что кровь на его лице будет не только его кровью. Что друзья, которые сейчас склонились над ним, станут его единственной опорой в мире, который рухнет. Но сейчас он просто лежал на полу, чувствовал тепло рук Ланы, слышал голос Энгеля и Клэр: он не один. У него есть те, кто не бросит. Те, кто защитит. Те, кто останется с ним, даже когда весь мир отвернётся. После того, как Эбби увели в медпункт — Клэр и Энгель поддерживали его с двух сторон, а Кевин нёс рюкзаки, — в классе воцарилась та особенная, тяжёлая тишина, которая бывает после бури. Ученики расходились медленно, нехотя, будто боялись пропустить что-то важное. Шёпот, короткие взгляды, покачивания головами — все обсуждали случившееся. Кто-то осуждал Оливера, кто-то жалел Эбби, кто-то просто молчал, переваривая увиденное. Кубби остался в классе один. Он сидел на своём месте, смотрел на тёмное пятно на полу — там, где упала кровь Эбби, — и чувствовал, как внутри, под точилкой-туловищем, нарастает тяжёлое, липкое чувство. Стыд. Он должен был вмешаться. Он был старостой. Он обязан был защищать. Но он просто сидел и смотрел, как Оливер избивает Эбби, как его друг падает на колени, как кровь заливает его лицо. И ничего не сделал. Его хвост-стружка безжизненно свисал с парты, не шуршал, не переливался. Он был серым, как утро перед дождём. Кубби поднялся. Ноги его были ватными, но он заставил себя идти. Ему нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто поймёт. С кем-то, кто тоже видел, но, возможно, смог бы объяснить, почему они молчали. Он нашёл Баббл в конце коридора. Она стояла у большого окна, выходящего на школьный двор, и смотрела куда-то вдаль. Её руки, сложенные на подоконнике, были бледными, плечи поникшими. Она не обернулась, когда Кубби подошёл, но её уши дрогнули, выдавая, что она слышит. — Баббл, — тихо сказал Кубби, останавливаясь рядом. Она не ответила. Только чуть повернула голову, и в её глазах, голубых и блестящих, Кубби увидел то же, что чувствовал сам. Стыд. Бессилие. Боль. — Ты видел? — спросил он, хотя знал ответ. — Все видели, — ответила Баббл, и её голос был тихим, чуть охрипшим. — Все видели, и никто ничего не сделал. Она провела ладонью по стеклу, и на нём остался мутный, влажный след. — Я хотела встать, — сказала она, и в её голосе послышались слёзы. — Я хотела крикнуть, чтобы он остановился. Но... ноги не слушались. Я просто сидела и смотрела. Как... как парализованная. Кубби молчал. Он знал это чувство. Ноги, приросшие к полу. Язык, прилипший к нёбу. Сердце, которое бьётся где-то в горле, мешая дышать. — Он староста, — сказал Кубби, и его голос был горьким. — Я должен был... я обязан был... — Ты испугался, — перебила его Баббл, и в её словах не было осуждения. Только понимание. — Мы все испугались. Оливер... он сильный. И злой. А мы... мы просто трусы. Кубби посмотрел на свои лапы. Чёрные, мягкие, с выпуклыми подушечками. Он мог бы выпустить когти — острые, как бритвы. Мог бы вцепиться в лицо Оливеру, оставить глубокие, кровоточащие царапины. Но он не сделал этого. Он просто сидел и смотрел. — Эбби назвал его слабаком, — сказал Кубби, и в его голосе послышалось уважение. — При всех. Не испугался. — Эбби смелый, — согласилась Баббл. — Смелее нас всех. У него внутри, под этой... робостью... стальной стержень. А мы... мы просто медузы. Кубби не ответил. Он смотрел в окно, на школьный двор, где уже никого не было. Только ветер гонял сухие листья по асфальту, и они, шурша, собирались в маленькие, разноцветные кучки у забора. — Что нам делать? — спросил он наконец. — Как смотреть Эбби в глаза после этого? — Не знаю, — честно ответила Баббл. — Может, просто... быть рядом. Помогать, чем можем. Не бросать его одного. Кубби кивнул. Это было мало. Слишком мало. Но это было хоть что-то. --- На следующей перемене в классе было шумно. Все обсуждали случившееся, строили догадки, делились мнениями. Кто-то говорил, что Оливер зашёл слишком далеко. Кто-то — что Эбби сам виноват, нечего было провоцировать. Кто-то просто молчал, делая вид, что ничего не произошло. Кубби сидел на подоконнике, смотрел в окно и слушал. Его хвост-стружка тихо шуршал, рассыпая разноцветные пылинки, которые тут же подхватывал сквозняк и уносил в неизвестном направлении. Вдруг дверь класса открылась, и вошёл Энгель. Он был бледен, его губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах горел тот самый холодный, спокойный огонь, который Кубби видел у него только в самые опасные моменты. — Как Эбби? — спросил Кубби, спрыгивая с подоконника. — Жить будет, — ответил Энгель. — Медсестра сказала, что несколько ушибов, возможно, сотрясение. Нос не сломан, но губу пришлось зашить. — Он помолчал. — Он держится. Сказал, что не жалеет. — Он смелый, — повторил Кубби свои слова, сказанные Баббл. — Смелый, — согласился Энгель. — А мы... мы трусы. Кубби почувствовал, как его хвост-стружка замер. — Я хотел вмешаться, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но... — Я знаю, — перебил Энгель. — Я тоже. Долго смотрел. Пока не понял, что если не вмешаюсь, Оливер его убьёт. Он прошёл к своей парте, сел и уставился в одну точку. — Нам нужно что-то делать, — сказал он тихо. — Нельзя, чтобы это повторилось. — Что мы можем? — спросил Кубби. — Оливер сильнее нас. У него за спиной Эдвард и Зип. А за ними — Алиса. При упоминании Алисы Энгель помрачнел. Алиса была тёмной лошадкой. Никто не знал, на что она способна. Но все знали, что она опасна. И что она защищает Оливера. — Мы можем говорить, — сказал Энгель. — Мы можем объединиться. Если все, кто против Оливера, встанут вместе, его сила уменьшится. — Ты предлагаешь бунт? — Кубби удивился. Энгель всегда был тихим, незаметным, он никогда не лез в конфликты. — Я предлагаю защиту, — поправил Энгель. — Защиту тех, кто не может защитить себя сам. Кубби молчал. В его голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Он вспомнил, как смотрел на избиваемого Эбби. Вспомнил, как внутри него, в самой глубине, что-то кричало: «Встань! Сделай что-нибудь!» — и как он не послушался. — Я с тобой, — сказал он наконец, и его голос был твёрже, чем он чувствовал. — Я не знаю, что мы сможем сделать, но... я с тобой. Энгель посмотрел на него, и в его глазах, наконец, появилось что-то, похожее на надежду. — Спасибо, — сказал он. — Это уже что-то. --- На последней перемене к Кубби подошёл Кевин. Он был бледен, его очки сползли на кончик носа, и он то и дело поправлял их дрожащими пальцами. — Я всё видел, — сказал он, и его голос был тихим, будто он боялся, что кто-то услышит. — Я... я хотел помочь. Но... — Я знаю, — перебил Кубби. — Мы все хотели. Но не смогли. — Энгель смог, — возразил Кевин. — Энгель — особенный, — вздохнул Кубби. — Он не боится. Или боится, но делает. — Я хочу быть таким, — сказал Кевин, и в его глазах блеснули слёзы. — Я хочу быть смелым. Но... я не знаю как. Кубби посмотрел на него. Маленький, щуплый, с вечно растрёпанными волосами и огромными, испуганными глазами. Он был похож на Эбби. На всех тех, кто боялся. — Думаю, — сказал Кубби медленно, — смелость — это не отсутствие страха. Это умение действовать, несмотря на страх. Кевин кивнул, но, кажется, не очень понял. — Я постараюсь, — сказал он и, поправив очки, ушёл. Кубби остался один. Он смотрел в окно, на падающие листья, на серое небо, на далёкий лес, над которым всё ещё вился тонкий, серый дымок. И думал о том, что сегодняшний день изменил их всех. Что после него уже нельзя будет просто делать вид, что ничего не происходит. Что придётся выбирать: быть с теми, кто бьёт, или с теми, кого бьют. Он знал свой выбор. И надеялся, что у него хватит сил его не предать. Звонок на последний урок прозвенел неожиданно резко, разрывая тишину. Кубби вздохнул, поправил рюкзак и пошёл в класс. Впереди была литература. Последний урок этого длинного, тяжёлого дня. Уроки кончились. Последний звонок, резкий и пронзительный, разнёсся по коридорам, возвещая о конце этого долгого, тяжёлого дня. Классы опустели быстро — ученики, уставшие от напряжения, от случившегося с Эбби, от тяжёлых взглядов учителей, разбегались по домам, не оглядываясь. Коридоры, ещё минуту назад наполненные шумом и голосами, погрузились в тишину, нарушаемую только редкими шагами уборщиц и далёким скрипом закрываемых дверей. Эбби, бледный, с заклеенной губой и синяком под глазом, вышел из школы, поддерживаемый Ланой и Энгелем. Кубби шёл позади, его хвост-стружка безжизненно свисал, не шуршал. Баббл и Клэр, взявшись за руки, молча двигались в стороне. Никто не говорил о случившемся. Слова были лишними. И слишком тяжёлыми. Оливер задержался. Он стоял у крыльца, провожая взглядом уходящих. Эдвард и Зип ждали его у ворот, но он махнул им рукой — идите, я догоню. Они переглянулись, пожали плечами и ушли, оставив его одного. Оливер смотрел им вслед, и его лицо, обычно такое надменное и спокойное, было искажено. Злость. Усталость. Беспокойство. Всё смешалось в нём в один тяжёлый, давящий комок. Он повернулся и пошёл вглубь школы. --- Коридоры, ведущие к комнате Алисы, были пусты. Лампы, тусклые и жёлтые, отбрасывали длинные, дрожащие тени на стены, и эти тени, казалось, двигались сами по себе, следуя за ним, наблюдая. Оливер шёл быстро, почти бежал. Ему нужно было поговорить с ней. Нужно было объяснить. Или услышать объяснение. Вчерашний разговор не выходил у него из головы — её крик, её слёзы, чёрная жидкость, которая капала с её ладони. Что с ней происходило? Почему она его прогнала? И почему сегодня она вела себя так, будто ничего не случилось? Он остановился у двери. Тёмной, деревянной, с выцветшей табличкой. Прислушался. Тишина. Только его дыхание, тяжёлое и неровное. Он поднял руку и постучал. Три коротких, условленных удара. Тишина. Он уже хотел постучать снова, когда из-за двери послышался голос. Тихий, мягкий, почти ласковый. — Оливер, зайди. Он толкнул дверь и вошёл. Она улыбнулась, когда он вошёл. Улыбка её была мягкой, тёплой, и в ней не было ни следа вчерашней боли, вчерашнего отчаяния. — Здравствуй, — сказала она, и её голос был таким же, как всегда — тихим, чуть хрипловатым, но спокойным. — Как прошёл день? Оливер замер у двери. Он смотрел на неё, и в его голове, тяжёлой и уставшей, билась только одна мысль: она не помнит. Или делает вид, что не помнит. — Нормально, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло. — А у тебя? — Хорошо, — сказала она, и её улыбка стала чуть шире. — Я весь день рисовала. Она указала на стол, которого никогда не было в её темной комнате, где лежал лист бумаги, покрытый карандашными набросками. Оливер подошёл, взял лист. На нём был нарисован лес. Тёмный, густой, с высокими, уходящими в небо деревьями. И среди деревьев — маленькая, едва заметная фигурка. Человек? Или что-то другое? — Красиво, — сказал он, возвращая лист на место. Он не знал, что ещё сказать. Вчерашняя Алиса, испуганная, отчаявшаяся, кричащая, чтобы он ушёл, — куда она делась? И эта, спокойная, улыбающаяся, — настоящая ли? — Оливер, — позвала она, и он повернулся. Она смотрела на него, и в её глазах, тёмных и глубоких, не было страха. Только любопытство. — Ты какой-то напряжённый. Что-то случилось? — Случилось, — сказал он. — Много всего. Одноклассник есть... я избил его сегодня. При всём классе. Алиса наклонила голову, и её ахогэ — торчащий вихор на макушке — качнулся. — Зачем? — спросила она, и в её голосе не было осуждения. Только интерес. — Он меня спровоцировал, — сказал Оливер, и его голос стал жёстче. — Назвал слабаком. При всех. — А ты слабак? — спросила Алиса, и её глаза, тёмные и блестящие, смотрели на него с тем же странным, изучающим выражением. Оливер опешил. Она никогда не задавала таких вопросов. Она всегда была на его стороне. Всегда. — Нет, — ответил он, но в его голосе не было уверенности. — Тогда почему ты так разозлился? — спросила она, и её улыбка стала загадочной. — Если ты не слабак, тебе не нужно доказывать это другим. Ты просто... знаешь. Внутри. Оливер молчал. Он смотрел на неё, на эту странную, изменившуюся Алису, и не узнавал её. Она говорила так, будто была старше, мудрее, будто видела то, что скрыто от него. — Ты сегодня странная, — сказал он наконец. — Не такая, как всегда. — Я такая, какая есть, — ответила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — Просто ты меня плохо знаешь. Она отвернулась, и её профиль стал похож на статую — красивую, но холодную, далёкую. — Алиса, — Оливер коснулся её плеча, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Вчера... ты меня прогнала. Ты кричала. У тебя... у тебя изо рта шла чёрная жижа. Ты помнишь? Алиса повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в глазах, на мгновение, мелькнуло что-то — тень, воспоминание, страх? Она быстро подавила его. — Не помню, — сказала она, и её голос был ровным. — Может, тебе приснилось. — Не приснилось, — настаивал Оливер. — Я видел. Я... я волнуюсь за тебя. — Не нужно, — ответила она и отодвинулась, освобождаясь от его руки. — Со мной всё хорошо. Лучше, чем когда-либо. Он смотрел на неё, на её спокойное, почти счастливое лицо, и чувствовал, как внутри, в самой глубине, разрастается тревога. — Алиса, — сказал он тихо. — Ты меня любишь? Она повернулась к нему. Её глаза, тёмные и глубокие, смотрели на него с той же странной, изучающей нежностью. — Люблю, — ответила она, и её голос был мягким, как шёлк. — Очень люблю. Но любовь — это не то, что ты думаешь. — А что это? — спросил он, и его голос дрогнул. — Любовь — это свобода, — сказала она. — Не клетка. Не привязанность. Не ревность. Любовь — это когда ты можешь отпустить. Она снова отвернулась, и её лицо стало чужим, далёким. — Ты меня отпустишь? — спросила она, и в её голосе не было просьбы. Был вопрос. Или утверждение. — Нет, — ответил Оливер, и его голос стал твёрдым. — Никогда. Алиса улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. Была только грусть. Или, может быть, усталость. — Ты ещё молод, — сказала она. — Ты не понимаешь. Она чуть отошла и села на корточки, поджав ноги. Её руки, смуглые и тонкие, лежали на коленях, и на каждой из голеней, чуть выше щиколоток, виднелись красноватые шрамы — старые, но ещё не успевшие побелеть. — Оливер, — сказала она, не поднимая головы. — Уходи. Тебе пора. — Алиса... — Уходи, — повторила она, и её голос стал твёрже. — Пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Оливер стоял, не двигаясь. Он смотрел на неё — на её поникшие плечи, на её руки, которые вдруг задрожали, — и чувствовал, как внутри, в самом глубоком месте, что-то обрывается. — Я приду завтра, — сказал он. Она не ответила. Он развернулся и вышел. В коридоре было темно и тихо. Лампы, которые горели ещё минуту назад, погасли, и только далёкий свет из окна в конце коридора освещал путь. Оливер шёл медленно, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как ноги становятся ватными, как в голове, тяжёлой и пустой, затихают мысли. Он не понимал, что происходит. Алиса была другой. Чужой. Она говорила странные вещи, смотрела на него так, будто видела насквозь, и в её глазах, тёмных и глубоких, было что-то, что пугало его больше, чем вчерашняя жижа. Он вышел из школы. На улице уже стемнело. Фонари с жёлтыми, тусклыми огнями, освещали пустые тротуары. Ветер гонял сухие листья, и они, шурша, собирались в маленькие, разноцветные кучки у забора. Оливер пошёл домой, не оглядываясь. Он знал, что Эдвард и Зип уже ушли, что он остался один. И это одиночество было тяжёлым, липким, как смола. Он думал об Алисе. О её улыбке, о её странных словах, о том, что она, возможно, уходит от него. Или уже ушла. И он ничего не может с этим сделать.

      Пять дней до конца света.