Я не хочу умирать

Представьте: вы воюете четыре года на Западном фронте Первой мировой. Сражаетесь за Германскую империю. Война давно стала обыденностью. Вы попали на неё в первый день — и умираете в последний. Самое ироничное — вы умираете в последнюю минуту войны. Кто-то решил, что атака в последний час перед окончанием — отличная идея. И вот вы лежите на земле, задыхаясь от пули в горле. Это несправедливо? Да. Вы злы? Да. Хотите умереть? Нет! Второй шанс? ДА! И вот, я смотрю в небо. Какое же оно красивое. Жаль, что раньше я этого не замечал. Мешала гордость, стремление, война. А теперь — ещё и пуля в горле, кровь, что хлещет, как из прорванной вены. Если бы не тот ублюдок, что повёл нашу дивизию в бой — всё могло быть иначе. Все уже знали: война закончена, Антанта подписала перемирие. Сегодня мир должен был вступить в силу. Но он не захотел ждать. Он решил, что прусская гордость не переживёт позора капитуляции. И захотел, чтобы мир пришёл, пока мы идём в атаку. Слепец. Фанатик. Он разве не видел, что дивизия уже не та? Не те юнцы, что шли в бой в 1914-м. Теперь — калеки. Уставшие. Измождённые. Люди, мечтающие только об одном — чтобы всё это закончилось. Нас разбили за полчаса. Я — человек, убивший почти тысячу. Если точно 978. У меня четыре железных креста.Я должен был вернуться героем.Но пуля поставила крест на всех моих мечтах. Даже тысяча слов не передаст мою обиду на этот мир. Если бы вы спросили, хочу ли я умереть, я бы закричал: НЕТ! Я ХОЧУ ЖИТЬ! ВТОРОЙ ШАНС! Сознание меркнет. Воздуха больше нет. Я даже не могу вдохнуть. Какая же это мучительная смерть. Кто заслуживает такую? Я закрыл глаза. Не знаю, сколько времени провёл во тьме.Я не мог двигаться, слышать, говорить.Даже обоняние будто исчезло. Осталась только одна вещь — мысль. Я не хочу умирать. Я отказываюсь умирать. Я повторял это снова и снова. Первое, что я ощутил — свет.Даже с закрытыми глазами он пробивался сквозь веки.Я открыл глаза. Сначала всё было размытым, как под водой.Понадобилась минута, чтобы прояснилось зрение.Слух тоже вернулся не сразу — будто в ушах была вода. Меня омыли и завернули. Я был в чьих-то руках. Женщина. Около сорока. Чёрные волосы, чуть загорелая кожа, мягкое лицо.Немного полновата, но в этом было что-то тёплое, материнское. А глаза... Я никогда не видел таких глаз. Золотые. Настоящие. Я повидал многое за время войни в том и числе людей с разним цветом глаз : красные, карие, голубые, даже чёрные. Но золотые — впервые. Она что-то шептала.Тихо, едва слышно. Хотя я был в каких-то двадцати сантиметрах от её лица. Потом кто-то взял меня на руки.Мужчина. Тоже лет сорока.Кожа — загорелая, лицо в шрамах и морщинах.Чёрные глаза. Волосы — белые, но не седые, а именно белые, как снег. До плеч.Щетина. Улыбка.Он говорил без остановки — не мне, себе.Он держал меня, но укачивал себя. Я — солдат. Мне двадцать пять. Мне не нужно укачивание. Я давно не видел такого лица.Счастливого. Живого. Настоящего. Но потом улыбка исчезла.Он посмотрел в сторону женщины — и его лицо исказилось. Он закричал: — Остановите это! У неё кровотечение Дуры! Сделайте хоть что-нибудь! С усилием я повернул голову. Кровь. Она текла, как из пробитой артерии. Женщина — кричала или плакала, я не мог понять. Две старые женщины метались вокруг неё, но не помогали. Только ахали да охали. Для обычного человека — шок. Для меня — ещё одна обичная сцена . Я помню Верденскую мясорубку. Мой товарищ. Без ног. С вывалившимися кишками. Он кричал што не хочет умирать но кастлявая все таки его достала. Я привык. Поэтому просто смотрел. Холодно и Спокойно. Мужчина заметил мой взгляд — и вышел из комнаты. Мы прошли по каменному коридору с факелами. Всё напоминало старый замок. Он ходил кругами перед дверью, укачивая меня. А потом из комнаты вышла одна из старушек. Кровь на руках. На платье. Голос дрожал. Слова — срывались. — Ваша жена мертва, милорд... А потом начались извинения. Бессмысленные Мужчина молчал. Глаза — стеклянные. Он смотрел в никуда. Через какое-то время он понёс меня дальше.Опять длинный переход. Мы вошли в кабинет. Он был большой, с коврами, оружием на стенах.За столом сидел человек в жёлтой одежде с чёрным оленем.Чёрные волосы, чёрная борода, голубие глаза. Он встал, подошёл к моему отцу, заговорил с улыбкой. Отец ответил — сдержанно, тяжело. Улыбка у собеседника исчезла. Он стал серьёзен. Потом — печален. Он похлопал моего отца по плечу. А потом — из вежливости — взял меня на руки. Но когда посмотрел мне в глаза… замер. Сначала — просто взгляд. Потом — пристальный, напряжённый. Он смотрел в мои глаза больше минуты. А потом отдал меня отцу и тихо сказал: — Надеюсь, ты переживёшь это. Мы снова шли. На этот раз — в спальню. Ничего особенного: кровать, люлька. Не роскошно, но и не бедно. Дом. Жизнь. Отец опустил меня в люльку. Сел на кровать. А потом — лёг. Я видел его краем глаза. Он смотрел в потолок. Долго. А потом закрыл глаза. Как и я скоро