Глава 3: **Волчья пасть и кроткий кролик**

Преисподняя встретила его не огнем и не страданиями. Преисподняя встретила его тишиной. Странной, звенящей тишиной, как в храме, где только что закончилась литургия, и алтарь ещё дышит ладаном. Константин шагал вперёд — его лапы, привычные к каменным полам крипт, теперь ступали по рыхлой почве, из которой будто сочился мрак. И тогда он увидел её. Она сидела на одиноком обломке алтаря, как забытая статуя — волчица с глазами адского цвета, в когтях — искры, на хвосте — пепел. Луна. Именем светила, но судьбой — тень. Он знал её по сериалу, что смотрел в мире живых. Но перед ним была не просто героиня с экрана. Это было существо, живое и реальное, грешное и прекрасное. В ней было всё: боль, гордость, язвительная мудрость и та едва заметная трещина на броне — жажда быть понятой. — Кто ты, заяц в сутане? — спросила она. — Очередной миссионер или душевный самоубийца? Он не дрогнул. Он знал её имя. Он знал свою цель. — Я — Константин. Я пришёл не сжигать ад, но найти в нём ту, кто ещё способна почувствовать свет. Я пришёл поговорить. — Говори, — фыркнула она. — Только знай: здесь никто не слушает. Но он говорил. Его слова были мягки, как летний дождь. Он не осуждал. Не приказывал. Не взывал к покаянию. Он спрашивал, слушал, сравнивал цитаты из Евангелия с её воспоминаниями, и в каждом взгляде, в каждом слове искал то, что можно было бы назвать... душой. Луна то усмехалась, то молчала. Она не знала, что с ней происходит. Её адские глаза начали меняться: алый мрак в них сменялся странным свечением — игрой чёрного и вишнёвого, как багряные стёкла в храме на закате. — Почему ты хочешь помочь мне? — вдруг спросила она. — Я — порождение ада. — Нет, — ответил он, глядя прямо в её глаза. — Ты — порождение любви, которую когда-то предали. Она встала. И подошла ближе. Он был намного ниже, меньше, мягче — особенно на её фоне. Он был кротким кроликом, осмелившимся встать перед волчьей пастью. Но она не рычала. Она... касалась. И с каждым её движением исчезала часть её адской формы. — Ты не боишься? — шепнула она, почти тронув его носом. — Только того, что не успею сказать тебе главное, — ответил он. — Что я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь — чтобы понять. И в тот миг её глаза потемнели — но уже не от демонизма, а от тяжести прошлого, которую она сама не до конца помнила. И за этой новой игрой взглядов таилась история — история боли, истории Крампуса, истории, что ещё будет рассказана…