Глава 4: Треск цепей и голос грома

Преисподняя, как и всегда, знала всё. И Крампус — как вахтер на самой границе света и мрака — знал, когда нарушается равновесие. В адском воздухе запахло святым. И он понял: чужак. Он появился внезапно. Сначала — как шепот, потом как голос, потом как боль в рогах. — Заяц? — прохрипел Крампус, выныривая из тени, подобно ядовитому дыму. — Ты… заяц? Здесь? Перед ним стоял Константин, прямиком из мира живых. Маленький, стоический, как свеча на ветру. Но в его глазах не было страха — только вера. — Я не заяц. Я сосуд для света, — спокойно сказал он. — И я пришёл, чтобы увести её от сделки. — Сделка — не бумажка. Она в крови. В душе. В каждом шаге, который она делает по этому аду, — отрезал Крампус, подходя ближе, испуская жар и тени. — Если ты попробуешь спасти её — я устрою Содом, Гоморру и Вифлеем в одном флаконе! — Попробуй, — сказал Константин. — Ад не боится любви, потому что не понимает её. Но ты боишься. Ты боишься, что она способна быть другой. Крампус впервые отступил. Не по телу, но по духу. Его череп из железа не моргнул, но глаза — багровые трещины в бесконечности — вспыхнули яростью. — Она не может быть святой! Она волчица! Она порождена грехом! — Тогда почему её сердце дрожит от моего прикосновения? — прошептал Константин и шагнул вперёд, обняв Луну. Она стояла рядом, в смятении. В её глазах сверкали два мира. И в этот момент, как будто всё замерло. Крампус завыл — это был не гнев, а предупреждение всему Аду: у нас крадут не душу, у нас крадут веру в безысходность. Он поднял когти, и небо преисподней треснуло. Но Константин в тот же миг активировал молитву — древнюю, почти забытое заклинание святых. Свет вырвался из его лап, обвил Луну — и вместе они исчезли из Ада. В портал. В мир живых. Они упали в осенний лес. Ветер, запах листвы. Она впервые вдохнула воздух без серы. — Где мы? — прошептала она. — В мире, где ты не обязана никому быть игрушкой. Но на том всё не закончилось. Крампус, взбешённый, начал войну. Он призвал своих адских ягнят и — что хуже всего — начал развращать небесных зайцев: ангелов смерти, чтобы спустить их на землю. Ибо даже свет может быть извращён. Так началась охота. За ними. За их идеей. За тем, что любовь и спасение могут быть не метафорой, а действием.