Легенда в баре

Глава 19 Легенда в баре Тишина после правды была настолько ошеломительной, что эхом отдавалась в ушах. Она была громче любого боя, любой демонической схватки, любого крика боли. После судьбоносного собрания хашира, где господин Кагая наконец-то открыл всем истину о Танджиро — не предатель, а невоспетый герой, который в одиночку выполнил задачу, спасшую неисчислимые жизни, — воздух вокруг него словно стал плотнее. Сначала было лишь оглушительное молчание. Затем, словно ручеек, пробивающийся сквозь лед, потянулись шёпоты. И наконец — взгляды: полные удивления, искреннего уважения, а иногда и затаённой вины. Но никто, кроме хашира, так и не узнал истинной, тяжёлой правды: что именно он, Танджиро Камадо, уничтожил чудовищную организацию «Восход». Для остальных он был просто «вернувшимся после очень долгой и сложной миссии». Он не спорил. Не уточнял. И, что самое главное, не хотел говорить. Словно слова, описывающие пережитое, стали для него невыносимо тяжёлым грузом. Когда всё наконец-то улеглось, он стоял на широкой террасе особняка Убуяшики, вглядываясь в багряное вечернее небо. Внутри гудела странная, щемящая пустота. Казалось бы, всё позади. Чудовище повержено, миссия выполнена. Но почему-то облегчения не было. Лишь давящее чувство, что чего-то не хватает, чего-то очень важного, потерянного где-то по дороге. — Ну что, легенда. Освободился? — знакомый, нахально-веселый голос разорвал тишину. Танджиро даже не обернулся — просто устало кивнул, всё ещё вглядываясь в горизонт, словно надеясь найти там ответы. Тенген Узуй подошел, с изяществом, недостойным мужчины его комплекции, уселся рядом, потянулся лениво, хрустнув всеми позвонками. В его движениях чувствовалась какая-то непринужденная, даже фееричная грация. — Знаешь, у тебя теперь такой вид, будто ты прожил не шестнадцать, а все сто шестнадцать лет, да ещё и работал на пяти работах без выходных. Хочешь… отдохнуть немного? По-настоящему? Я тут нашел бар в Хинояме. Неприметный, но такой… душевный. Там подают сакэ, от которого даже мой блистательный стиль начинает пританцовывать сам по себе. Танджиро наконец повернул голову, его глаза, обычно полные решимости, были сейчас скорее утомленными. — Я никогда не пил, Тенген. Даже рисового чая, кажется. Тенген ухмыльнулся, его глаза сверкнули предвкушением. — Тем интереснее. Сегодня ты не охотник на демонов, не столп, не лунный убийца, и не загадочный герой, вернувшийся из небытия. Сегодня — ты просто человек. Обычный Танджиро Камадо. Пошли. Это будет феерично! Город Хинояма. Вечерний Аромат Свободы Хинояма — не шумная, сверкающая столица, и не сонная, забытая богом провинция. Это был просто нормальный город. Словно выдох после долгой, напряженной схватки. Лавки ещё были открыты, и мягкие, золотистые огоньки бумажных фонарей нежно светились на влажной от недавнего дождя мостовой. Дети, забыв про вечерние дела, радостно бегали по улицам, их смех звенел, как маленькие колокольчики. Из киосков доносился манящий, сладкий аромат жареного картофеля, а вдалеке, словно вздыхая, нежно пела флейта, унося мелодию в сумерки. Воздух был наполнен запахами еды, свежести и какой-то необыкновенной, долгожданной безмятежности. Танджиро и Тенген шли плечом к плечу. Молчали. Но это молчание было не давящим, как после собрания, а каким-то понимающим. Словно два путника, идущие по одной дороге, которым не нужны лишние слова. Иногда Танджиро нарушал тишину, его голос был непривычно мягким, даже робким: — Как ты себя чувствовал эти два года? Когда я исчез? Тенген фыркнул. — Скучал по шуму, по блеску, по своим блистательным планам по обустройству мира. А ещё по тому, кто не падал в обморок от моего громкого смеха. — А по мне? — с детской непосредственностью спросил Танджиро. Тенген слегка толкнул его локтем. — По тебе — особенно, братишка. Кто ещё будет слушать мои блистательные речи о моде, искусстве и фееричных битвах без того, чтобы уснуть прямо на ходу? Ты мой самый преданный слушатель. — Правда? — Танджиро невольно улыбнулся. — Да, чёрт возьми! Твоя наивная, но искренняя реакция бесценна! Танджиро улыбнулся. Тихо. По-настоящему. И в первый раз за долгое, невыносимо долгое время он не чувствовал тяжести на груди. Ни тени Лунного Дыхания, ни призраков прошлого, ни гнёта будущих битв. Просто легкость. Бар «Пьяный веер»: Портал в Забытое — Почему это место так называется? — спросил Танджиро, оглядываясь. Его любопытство, казалось, вернулось к нему после долгого отсутствия. Место было маленькое, но удивительно уютное. Словно кто-то вдохнул в него тепло и покой. За барной стойкой стояла пожилая женщина с добрыми, проницательными глазами, в которых читались годы мудрости. На стенах, словно раскрытые тайны, висели десятки бумажных вееров, каждый из которых, видимо, хранил на себе автограф одного из гостей. Воздух в баре пах чем-то домашним: теплой древесиной, сладковатым медом и едва уловимым ароматом сакэ. — Владелица — бывшая танцовщица, — пояснил Тенген, с уважением кивнув в сторону барменши. — Открыла это место после травмы ноги. Здесь никогда нет громкой музыки, только хорошие разговоры. И, поверь мне, отличное сакэ. — Как ты его нашёл? Ты же, вроде, не особо по барам? — Танджиро подозрительно прищурился. — У меня фееричный вкус, братишка! — ухмыльнулся Тенген, поправив волосы. — А ещё — есть нужные люди в нужных местах. Они сели за небольшой стол в углу, словно два сбежавших от мира заговорщика. Женщина-бармен, не говоря ни слова, но с какой-то теплой улыбкой, поставила перед ними две изящные глиняные бутылки сакэ и два не менее изящных стакана. Она чуть заметно кивнула. — От меня — за возвращение. За то, что вернулся. Танджиро мгновенно напрягся, его инстинкты охотника сработали быстрее мысли. — Кто-то узнал? Про миссию? Тенген покачал головой, его взгляд был необычайно серьезен. — Нет. Они просто чувствуют. Ты не заметил? Люди улыбаются тебе. Не как герою из баллад. А как человеку, которого давно ждали. Который, наконец, вернулся домой. Танджиро слегка смутился, его щеки чуть покраснели. Это было так непривычно, так… человечно. — Всё это странно. Будто я умер, а теперь снова здесь. Словно переродился. — Ну… в каком-то смысле — так и есть, — Тенген поднял свой стакан. — За то, что мы ещё живы. За этот, пусть и странный, дебют. Они выпили. Первый глоток сакэ обжёг горло Танджиро непривычным теплом, а затем растекся по телу мягким, расслабляющим потоком. Неприятно, но… интересно. --- На столе уже стояли три пустые бутылки, словно безмолвные свидетели их погружения. Лица обоих налились приятным, согревающим теплом. Глаза Танджиро, обычно такие настороженные, теперь были чуть затуманены, но в них появилось что-то давно забытое — легкость. — Ты знаешь… — начал Танджиро, глядя в потолок бара. Его голос был странно глубоким и проникновенным. — Я всё думал: если человек слишком долго притворяется сильным, он в конце концов забывает, что вообще имеет право быть слабым. Забывает, каково это — быть просто человеком. Тенген вытаращился на него, его сакэ-окрашенные щеки чуть дрогнули. — …Ты только что философию объяснил лучше, чем любой монах в самом просветленном храме. Да ты просто рожден для блистательных монологов! — А ещё я понял, что Дыхание Луны… оно не просто техника. Это… это как жить в постоянной тени. И ты уже не знаешь, солнце снаружи… или это просто очень убедительная иллюзия, которая вот-вот рассеется. — А-ха-ха-ха! — Тенген не выдержал и расхохотался, откинувшись на спинку стула. Его смех был заразительным, наполняющим небольшой бар. — Ты так говоришь, будто читаешь пьесу прямо со сцены! Серьезно, тебе бы на сцену, Камадо! Хашира Театра! Это было бы феерично! — Я и правда любил театр в детстве… — Танджиро поймал взгляд Тенгена. В его глазах мелькнула тень воспоминаний. — Но потом… демоны, смерть семьи, Дыхание Луны… и всё это казалось таким далеким, такой ненужной детской мечтой. Он внезапно рассмеялся. Сначала тихо, почти неуверенно. Потом громче. Всё громче и громче, пока смех не превратился в раскатистый, искренний хохот, который словно вырывался из самой его души. — Что? Что там такое? — удивился Тенген, наблюдая за ним с затаённой улыбкой. — Я… я впервые за два года… просто смеюсь. Без причины. Просто так. И это… это чертовски приятно! Словно огромный камень с души свалился! Тенген на секунду замолчал, его взгляд на Танджиро был на удивление мягким. А потом только тихо сказал: — Тогда пей, брат. Сегодня не ночь битвы, не ночь тренировок, не ночь воспоминаний о потерях. Сегодня ночь для живых. Для тех, кто заслужил счастье. --- Ночь в Хинояме выдалась тёплой и удивительно тихой. Луна, словно огромный, сияющий рисовый блин, повисла над черепичными крышами домов, светила мягко, как старый бумажный фонарь в комнате, где никто не спит, и где царит покой. Танджиро и Тенген, неся на себе славное, но уже изрядно давящее бремя шести опустошённых бутылок сакэ, с трудом покинули гостеприимный бар «Пьяный веер». Путь от входной двери до самой улицы занял у них, кажется, больше времени, чем вся миссия Танджиро по уничтожению Восхода. Причиной тому был Танджиро, который, пребывая в состоянии глубокого философского опьянения, пытался попрощаться с каждым стулом и табуретом, приговаривая: — Ты был хорошим. Очень хорошим другом… поддерживал меня… Я запомню тебя… особенно тебя… табурет с трещиной, ты был моим лучшим слушателем… — Табурет не отвечает, Танджиро. Это не философия — это просто кусок дерева, вырезанный из него, — бурчал Тенген, с трудом балансируя на пороге. Он тоже был изрядно навеселе, но держался с достоинством, как может держаться только человек, у которого в детстве, кажется, закаляли не только тело, но и печень. Он был феерически стоек. — Я тебе серьёзно… — бубнил Танджиро, пытаясь указать пальцем на особо приглянувшийся ему табурет. — У мебели есть душа! Вот почему в храме никогда не выкидывают старые вещи. — Они… эм… «цумугу»… они связывают… — «Цумугу» — это пряжа, — вздохнул Тенген, закатывая глаза. — Ты даже слова путаешь, брат. Твоя философия блистательно пьяна. — Пряжа судьбы, пряжа табурета — какая разница! Всё связано! Всё… инь и ян… — Он пошатнулся, прижавшись плечом к другу, словно искал опоры в его блистательной ауре. Тенген хмыкнул, подхватил его под руку и, приложив все свои физические и моральные силы, повёл вперёд, прямо в бездну ночного города. — Я так и знал, что ты будешь таким вот пьяным философом. А где твой этап «тихий, задумчивый и меланхоличный»? Ты сразу перешёл к «ялюблювсехивсювысшуюнауку»! Феерично! — Хе… Я просто скучал по разговорам… — прошептал Танджиро, прикрыв глаза. А потом, вдруг посерьёзнев до нелепости, добавил, словно делясь величайшей тайной: — По тебе скучал, Тенген. Очень сильно. Узуй, к своему собственному удивлению, остановился. Он посмотрел на Танджиро, его пьяный, но искренний взгляд, а потом вдруг аккуратно стиснул его плечо. В этом простом жесте было столько невысказанного тепла. — Я тоже, брат. Я тоже. Без твоих наивных, но таких чистых глаз, мир был не таким блистательным. — Камадо? Узуй? — послышался знакомый голос сбоку, лёгкий и мелодичный, как колебание воды или шелест крыльев. Они оба, словно по команде, синхронно повернулись. На улице, в мягком свете фонарей, стояла Кочо Шинобу. На ней было не привычное кимоно Охотников на Демонов, а лёгкое повседневное юката с нежным узором в виде бабочек. В руках — небольшой свёрток с покупками. Видимо, она выходила по своим делам — и вряд ли ожидала встретить два качающихся памятника боевой славы, пропитанных сакэ. — О... Шиноообуууу! — протянул Танджиро, вытянув руки к небу, словно призывал её с небес или пытался обнять всю Вселенную сразу. — О, нет, — прошептал Тенген, прикрывая лицо веером, который каким-то чудом оказался у него в руках. — Это был лишь вопрос времени. Началось. Танджиро, шатаясь, подошёл ближе к Шинобу. Остановился. Внимательно, с пьяной, но какой-то детской серьезностью уставился на неё. — Ты… Ты изменилась. — Простите? — приподняла бровь Шинобу, её обычно спокойное лицо начало приобретать легкий оттенок смущения. — За эти четыре года… — он ткнул пальцем в пространство, пытаясь сосредоточиться, его жест был настолько нелепым, что Тенген чуть не расхохотался в голос. — …со времён нашей первой встречи… у поместья Гёмэя… — Да, и что? — Шинобу медленно отступала, явно не зная, чего ожидать. — Ты стала… красивее. Тишина. Мёртвая, оглушительная тишина. Тенген, споткнувшись на ровном месте, еле удержался на ногах. Шинобу остолбенела, словно её только что ударили молнией. Даже фонари, казалось, моргнули в изумлении. — Прямо как… как… знаешь, как лотос, который сначала был скромным бутоном, а потом… бац! — и расцвёл! Вот так же и ты! — Это… метафора? — осторожно спросила она, её щеки залил густой румянец. — Нет! Это по-настоящему! — воскликнул Танджиро, словно обидевшись на её сомнения. — Я всегда знал, что ты красивая, Шинобу, но теперь — ты как… как… Он замер, сражённый потоком собственных, пьяных мыслей. Затем, с драматичностью актёра кабуки, поставил руку на грудь, как будто цитируя великую поэму, и с придыханием прошептал: — …как любовь, принявшая форму человека. — О-о… — Шинобу прижала свёрток с покупками к груди, словно защищаясь от этого водопада чувств. Её щеки горели, как раскалённые угли в очаге. — Ох, он перешёл в финальную форму, — простонал Тенген, прикрывая глаза ладонью. — Скоро начнёт читать танка о своих чувствах к сакэ и звёздам, а потом предложит вечную дружбу фонарному столбу. Феерично, но чрезмерно. — …Ты знаешь… — продолжал Танджиро, качаясь, словно тростник на ветру, — …я думал, что любовь — это слабость. Что чувства делают меня уязвимым… но теперь я думаю, может быть… чувства — это то, что делает нас живыми… Что делает нас человеком. — … — сказала Шинобу, не находя слов. — … — сказал Тенген, пытаясь не расхохотаться в голос. — …Я люблю… Я… люблю… тишину… и бабочек… и табуреты… — сказал Танджиро, и с блаженным, почти экстатическим видом плюхнулся на скамейку у дороги, мгновенно заснув. — Ну что ж, — сухо, но с необычной теплотой в голосе сказала Шинобу, — думаю, это… комплимент? В своем роде? Тенген сдерживал смех, прикрыв лицо тем же веером. — Это даже лучше. Это поэма. Он изливает душу. Всю, без остатка. А ещё свою любовь к табуретам. В воздухе повисло лёгкое, удивительно человеческое молчание. Шинобу, вместо того чтобы уйти или возмутиться, молча села рядом с Танджиро, не говоря ни слова. Просто смотрела на него, на его умиротворённое, хоть и пьяное лицо. Он что-то пробормотал во сне: — Бабочки… не плачут… они просто… летают… Тенген сел с другой стороны, его улыбка была какой-то необыкновенно теплой. — Завтра он ничего не вспомнит, да? Обычно так бывает после такой вот «философии». — Может, и к лучшему, — сказала Шинобу с легкой, почти незаметной улыбкой. В её глазах мелькнул огонёк, которого раньше никто не видел. Утро пришло не с песней птиц и не с лучами восходящего солнца. Оно пришло с сухостью во рту, которая, казалось, была вызвана пустыней Сахарой, с гудением в голове, словно там поселился рой разъярённых ос, и с ощущением, что кто-то заменил его мозг на кусок ватной ткани, смоченной в сакэ. — Угх… — простонал Танджиро, с трудом открывая глаза. Над ним — незнакомый потолок в традиционном стиле. Комната была простой, уютной, с татами, низким столиком и открытым окном, откуда доносился свежий утренний воздух. А ещё… запах риса, свежего воздуха и… лекарственных трав? Он сел, стараясь не пошевелить головой, и понял две вещи. Во-первых — он в незнакомом доме. Во-вторых — голова болит так, как будто он не просто съел свою катану, а ещё и переварил её. — Аааа… что… где… — Он обернулся и увидел записку, аккуратно лежащую у подушки. Записка была написана изящным почерком, который он сразу узнал. > «Доброе утро, поэт-романтик. Мы довели тебя до безопасного места. Не волнуйся. Тенген ушёл по своим фееричным делам. Я оставила тебе суп и чай от похмелья на столе. P.S. Ты назвал табурет "покровителем небес". Я записала. На случай, если тебе понадобится цитировать себя. — Шинобу Кочо» > — О-о-о боже… — прошептал Танджиро, медленно закрывая лицо руками. Память, словно раскалённая лава, начала возвращаться. Он вспомнил. Почти всё. Бар. Сакэ. Табуреты. Его философия. Шинобу. И… признание. Или то, что казалось признанием. Он застонал. Он лёг обратно на татами, глядя в потолок, который теперь казался ему насмехающимся. — Убейте меня, пожалуйста… или хотя бы сотрите память… Молю… Это хуже любого демона… Он выбрался наружу ближе к обеду. Голова всё ещё гудела, но суп и чай Шинобу сделали своё дело. Было тепло, небо ясное, и где-то неподалёку снова пели дети, словно ничего и не произошло. Он шёл по тихим улочкам, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, когда за углом вдруг оказался Тенген, беззаботно жующий сладкий картофель. — О, живой! Я уж думал, ты растворился в своей поэзии и слился с душой табурета. Моя блистательная забота спасла тебя! — Убей меня, пожалуйста… — повторил Танджиро, его голос был полон отчаяния. — Нет, нет, нет. Ты должен жить и помнить, как ты смотрел на тот старый табурет и шептал: "Мы с тобой одного дерева, братишка". Это было феерично. Танджиро прикрыл лицо ладонью, его уши горели. — Шинобу была там… — Была. Улыбалась. Кажется, ей даже понравилось твоё блистательное выступление. Очень внимательно слушала. — Я ей… я ей что-то сказал? — Танджиро поднял на Тенгена полные ужаса глаза. — Много чего, братишка. Но ты назвал её красивой — и это было очень по-настоящему. Настолько, что даже я, блистательный Узуй Тенген, немного расчувствовался. Хотя, возможно, это был просто сакэ. Не могу ручаться. Танджиро стиснул зубы. Хотелось провалиться сквозь землю. — Думаешь, мне теперь стоит в глаза ей смотреть? — Думаю, да. Особенно теперь, когда ты случайно признался ей в чувствах. В такой, знаешь, пьяно-философской манере. Феерично, не правда ли? — Это было не признание! Я просто… — …сказал, что она как любовь, принявшая форму человека, — дополнил Тенген, театрально махнув рукой. — Очень скромно, брат. Я аплодировал бы стоя, если бы не боялся разбудить весь город. Они оба рассмеялись. Сначала тихо, пытаясь сдержаться. Потом громче, пока смех не покатился по улице, привлекая любопытные взгляды. — А знаешь, — выдохнул Танджиро, вытирая слёзы от смеха, — это был, наверное, лучший вечер за последние два года. Несмотря на все последствия. — Конечно. Я же был рядом, — подмигнул Тенген, вновь становясь собой. — Но если серьёзно… тебе нужно это, Камадо. Простая жизнь. Улыбка. Сакэ. Люди. Не только тьма, миссии и бремя Луны, которое ты нёс. Ты ещё человек, Камадо Танджиро. И пусть ты самый блистательный пьяный философ, главное — не забывай этого. Танджиро кивнул. В его глазах не было больше той тяжести, что давила на него так долго. Лишь легкая усталость, искорки веселья и какая-то новая, спокойная решимость. — Спасибо, Тенген. — Всегда. Они пошли дальше по улице, не спеша. Один — бывший хашира, переживший слишком много, но всё ещё несущий в себе искру жизни. Другой — сияющий друг, который всегда знал, как вернуть свет и чуточку феерии в самый тёмный вечер, даже если для этого требовалось пару бутылок сакэ и поэтическое признание табурету.