Часть 6: Пейзаж Крови

(Полумрак. Свечи, вставленные в пустые баночки из-под мазей, отбрасывают дрожащие тени на каменные стены. Подвал будто затаил дыхание. Посередине — стол. На нём — жертва. Связана. Без сознания. Раздета до пояса. Тело чистое, словно натянутый холст. — Посмотри на неё, читатель. Видишь эту поверхность? Эта гладь? Это не просто тело. Это — холст. Чистый. Готовый. Молящий о прикосновении. Мне даже жалко начинать… почти. (Он склонился над телом. Лезвие касается кожи. Не глубоко. Первые штрихи — будто карандаш по пергаменту.) — Вот так… аккуратно… здесь будет контур. Тут завиток… мм, красиво. Это же настоящее искусство. Ты ведь согласен? (Он смеётся — не громко, а как ребёнок, которому позволили рисовать на стенах.) — Люди рисуют картины на холсте. Я рисую на живом. Разве не в этом прелесть? Эта дрожь под ножом, этот подрагивающий отклик мышц — как живой отклик мазка. Настоящая реакция. Масло так не отвечает. (Кровь тонкой линией вытекает из узора. Она не мешает — она подчёркивает.) — Вот здесь будет… пейзаж. Горы. А вот здесь — деревья. И, конечно… солнце, прямо на груди. Да, жарко тебе? Терпи. Искусство требует жертв. (Он вырезает круг, обводит рёбра как линии горизонта.) (в мыслях) — Когда я был ребёнком, я рисовал углём на стенах. Потом — ножом на мусорных досках. А теперь — вот. Я вырос. Инструменты стали острее. И «доски» — живее. (Жертва дергается. Очнулась. Глаза открываются в панике. Хриплый стон.) — Тссс… не двигайся. Ты же испортишь картину! Ты не просто человек. Ты — часть экспозиции. Моя работа. МОЙ ШЕДЕВР! (Он обводит узор по ключицам. Вырезает солнце так, чтобы кожа расходилась ровным лепестком. Смеётся, тяжело дыша.) (в мыслях) — Я не просто хирург. Я — художник нового века. Пусть все эти академии и выставки идут к чертям. Моё искусство не нуждается в холстах и красках. У меня есть плоть. У меня есть кровь. У меня есть ты. (Жертва снова дёргается. Стук цепей. Слёзы. Он наклоняется ближе, будто целует рисунок.) — Не плачь. Слёзы портят контуры. (Он откладывает скальпель, берёт иглу. Начинает прошивать края одного из узоров, словно вышивает кожу.) — Вышивка, ха-ха, никогда не была моей сильной стороной, но знаешь, ты такая… податливая! Почти ткань! (в мыслях) — Не всегда же только резать. Можно ещё и штопать. Искусство должно быть разнообразным. (Подвал наполняется влажным звуком ткани, которую прокалывают. Он шепчет себе что-то под нос, потом вдруг смотрит прямо в пустоту — туда, где стоит читатель.) — Ты думаешь, я зверь? Безумец? А ты хоть раз попробовал вырезать пейзаж на груди человека, пока он дрожит от ужаса? Нет? Вот и молчи. (Он вытирает лоб. Жертва слабо дергается. Дыхание хрипит, глаза мутные, но она ещё жива. Стол под ней — весь в узорах, линии крови тонко обвивают вырезанные символы и сцены. Вуджоу смотрит на всё это, прижимая ладони к щекам, глаза широко раскрыты — в полном восторге.) — Посмотри! Ну просто посмотри, читатель! Это же… это же охренительно! Видишь эти завитки на плече? Это ветер! А вот — река, смотри как течёт между рёбер! Ха-ха-ха! (Он бегает вокруг стола, как ребёнок на утреннике. Показывает «картину» со всех сторон, восторженно хлюпая ботинками в крови.) — Ты это понимаешь?! Я ЭТО сделал! Я! Своими руками! Ни один академик, ни один паршивый критик не скажет мне, что это не искусство! Это… это жизнь! И смерть! И красота! (Он садится на пол, усталый, но счастливый. Скальпель в руке. Дышит тяжело, как после спектакля.) (в мыслях) — Это была симфония. Настоящая. Она выдержала всё. Не сломалась. Не сдохла сразу, не испортила линию. Даже сердце билось в такт. Моя лучшая работа. (Он тянется к платку, вытирает лицо и вздыхает.) — Спасибо тебе, моя дорогая. Ты была великолепна. Теперь отдыхай. Ты — часть истории. Ты — искусство. (Он встаёт, поправляет халат, гасит свечи. Поглядывает на свою «картину» ещё раз — с нежностью, почти с любовью. Улыбается.)