Часть 5: Глаза художника

(Утро. Тусклый свет сочится сквозь мутное стекло. Аптека дышит тишиной и затхлым запахом йода, лекарственных трав и старого дерева. За прилавком — Вуджоу. Волосы стянуты в хвост, лицо спокойное, почти безмятежное. Халат чист, аккуратен. Но под ним — дрожь мыслей и зуд нетерпения.) (в мыслях) — Скажи, читатель, ты когда-нибудь нёс тело сквозь улицы, зная, что внутри — искусство? Не страх, не вина, не даже смерть... А чистое вдохновение. Вот так и я. Тяну этого мертвого... «холста», чтобы сделать из него нечто настоящее. (Он обслуживает старика. Взвешивает травы, заворачивает порошки в шуршащую бумагу. Но внутри — оценивает: выступающие кости, прозрачная кожа, вены как на карте.) (в мыслях) — Каждый из них — набросок. Но мне нужен акцент. Мне нужно то, что будет петь под кожей. Пульс — как метроном. Пугливый взгляд — как начало симфонии. Прошлый... (вздох) прошлый холст сдох слишком быстро. Ничего не сыграл. Разочарование — хуже боли. Холст должен жить, должен дёргаться, сопротивляться, извиваться. Только тогда он стоит стали. (Он вешает табличку «перерыв» на дверь. Медленно поворачивает ключ — замок на старой двери поскрипывает, но надёжно запирается. Вуджоу с довольным лицом разворачивается и направляется к небольшой двери в углу аптеки. Там, за ней, начинается настоящее.) (Он спускается по скрипучей лестнице. Подвал встречает его темнотой, влажностью и ароматом железа. Всё на своих местах — скальпели, пилы, крючья, шприцы, банки с жидкостями, верёвки. Всё чисто... ну, почти. И это его радует.) (в мыслях) — Здесь всё поёт. Стены, пропитанные стонами, как старые губки жиром. Инструменты — мои ученики. Они просят крови, как нищий просит крошку хлеба. Даже мухи здесь знают партитуру. Каждое их движение — нота. Я им доверяю больше, чем людям. (Он вытаскивает блокнот. В нём — зарисовки анатомии, схемы боли, заметки о казнях, списки удачных разрезов. Идеи вспыхивают в голове ярче, чем пульс у готового пациента.) (в мыслях) — Это не пытка. Это композиция. Человеческое тело — не сосуд для страдания, а инструмент для безумной красоты. Я не убиваю. Я исполняю. Я сочиняю. (Он снова поднимается в аптеку. Улыбка спокойная, в глазах лёгкая искра. Входит молодая женщина — лицо бледное, рука наспех перебинтована.) — Доброе утро. — (Вуджоу говорит мягко, как доктор, но его взгляд скользит по её телу. Замечает дрожь в пальцах, напряжённые плечи. Она — подходящая.) Женщина: — Я поранилась... стекло. Порез сильный… Вуджоу (улыбаясь): — Это не страшно. Пройдите со мной — в заднюю комнату. Там тише. И чище. (Она медлит, но послушно идёт. За их спинами — дверь. Щелчок замка. Тишина. Внизу — снова подвал.) (в мыслях) — Слышишь? Моё сердце уже играет увертюру. А твоё дрожит. Всё правильно. (Он проводит её к столу. Достаёт бинты. Скальпель лежит рядом, будто случайно.) (в мыслях) — Сейчас — ещё не больно. Сейчас ты можешь уйти. Но мы оба знаем: ты не уйдёшь. Ты уже в этой пьесе. И я не могу молчать. (Он склоняется, голос почти ласковый.) (в мыслях) — Сегодня ты не сдохнешь сразу. Сегодня ты подаришь мне целую симфонию. А я сыграю на тебе, как на живом инструменте. (Темнота. Вдох. Щелчок металла. Всё только начинается.)