1. Вечера в разрушенной Конохе

      В первую очередь отстроенный госпиталь был качественно, насколько позволяли возможности, отремонтирован и готов принимать пациентов. Их, к слову, было достаточно много. Сакура, занявшая пост заместителя главного врача, выматывалась ежедневно настолько, что к вечеру валилась с ног. Пятая Хокаге ответственно свалила в запой, передав пост главы деревни на Какаши, а в заместители себе поставив Сакуру. Конечно, еë можно было понять, но Харуно категорически не хотела этого делать. Особенно поздним вечером, едва передвигая ватные ноги по коридору.       Вот уже на горизонте показался еë кабинет. Ещë чуть-чуть, и она до него доползëт. Сил идти домой не было, поэтому вариант остаться ночевать на кушетке был вовсе не плох. Едва добравшись до двери, Сакура изо всех сил дëрнула за ручку, проникая внутрь ленивой текучей массой. Она поставила чайник, упала на стул, собираясь с силами чтобы вытащить заварку из нижнего ящика.       Раскалывалась голова, гудели ноги. Глаза закрывались, а перед ними по-прежнему лежали мëртвые. Сколько же людей она убила, пытаясь спасти? Наверное, десятки, если не сотни. За прошедший месяц пытающихся бороться за жизнь было много. Слишком много, чтобы остаться в живых. Большинство погибли, не справляясь. Чакра у ниндзя-медиков не бесконечная, чтобы помогать всем нуждающимся, лекарственных препаратов категорически не хватало по всему миру. За них были готовы драться полумëртвые шиноби, вступая в схватки прямо перед аптекой. Но что было ещë делать? Жить хотелось, а возможностей не хватало.       Возможностей, к слову, не хватало ни у кого и ни на что. Понемного отстраивались дома в деревни, хотя многие по-прежнему ночевали в палатках на улице. Не спеша появлялись продукты на полках магазинов, позволяя выйти из многодневной голодовки. Потихоньку текла жизнь в Конохе, по капле в час. Вот уже накапала целая лужа. А когда-то эта деревня была бурной рекой с нескончаемым потоком перспективных ниндзя, мудрых руководителей и ответственных гражданских. Сакура оглядывалась назад и не могла поверить в то, что некогда оживлëнные улицы нынче пустовали, охваченные смертельным голодом, застывшей кровью на обломках чьих-то жилищ и одиночеством.       Кто-то потерял родственников, кто-то лишился друзей. У кого-то война отобрала любимых, а кто-то утерял здоровье. Сакуре не повезло, наверное, больше всех — она утратила веру. Веру в будущее, веру в лучшее, веру в себя и в окружающих. Чего стоит еë жалкая жизнь, если в любой момент без предупреждения и подготовки может начаться новая война? Она нужна лишь как инструмент, универсальный, чтобы чинить другие инструменты, такие, как и она сама.       Щëлкнул чайник, но сил встать не было. Сакура сидела, откинувшись на стуле, смотрела в потолок и никак не могла смириться. Не могла смириться со своей усталостью, со всем происходящим, с безысходностью текущих дней. С ужасом глядя в прошлое, девушка лишь сейчас могла по достоинству оценить те мирные будни, когда друзья были рядом, готовые прийти на помощь, когда были бесконечные ссоры с родителями, истерики из-за пустяков и бесконечные мечтания о Саске.       Как прекрасно быть влюблëнной! Влюблëнные верят, любят и ценят. Они окрылëнные собственным счастьем, или гонимые горечью, но они живые и дееспособные. Их видно из далека. Только сейчас, пройдя войну, Сакура могла сделать такие выводы. Только разлюбив, наконец, негодяя, она смогла понять, как прекрасно быть в кого-то верующей. Наруто, например, не замечал никаких преград, пытаясь сделать еë счастливой. Он давал самые безумные обещания, бросался в огонь и в воду, лишь бы прикрыть еë тыл, он делал всë возможное и стремился к невозможному. Саске никогда никого не любил. Он был готов убивать, не моргая глазом, и так и делал. Какаши... По нему сложно было сказать. Наверное, он влюблëн в товарищей. Он ценит командную работу и делает всë ради того, чтобы друзьям было хорошо. Сакура тоже была влюблена, но сейчас осталась сидеть в тлене своих возможностей и желаний.       Разлюбив, она утратила тот пылкий огонь, что яростно давал сил на всë, чего только хотелось. Теперь она не в состоянии пошевелиться, сидит и рассматривает белый потолок. Беспомощная! Даже не может заварить себе чай.       До чего доводит разочарование?       Оно заставляет людей плакать по ночам, пропускать дружеские встречи, терять веру в лучшее. Одинокие и разочарованные, люди перестают любить, мечтать, стремиться. Уходит блеск в глазах, тускнеет взгляд, ссутуливаются плечи и опускаются руки. Сожаление поедает с головой, заставляет нырнуть в море страданий и захлебнуться в нëм.       — Можно? — спросил мужчина, просунув седовласую макушку в дверной проëм.       — Можно, — сухо ответила Сакура, даже не взглянув на гостя. Зачем? Зачем вообще ей на что-то смотреть? После войны всë покрыто пылью уныния, от которого никуда не деться. Только поздний визитëр сиял улыбчивым прищуром и доброй ноткой в уставшем голосе.       — Я сладости принëс, — попытался порадовать, оставляя коробку со свежим моти на рабочем столе, — твои любимые.       — Я не люблю сладкое, — выдавила Сакура, морщась от заигравшего на языке привкуса. Кажется, после войны она не любит ничего.       — Я тоже так думал, — грустно усмехнулся Какаши, вглядываясь в пейзаж за окном. — Кажется, сладкое — это единственное приятное, что остаëтся после таких разрушений. Надо баловать себя иногда.       Мужчина по-хозяйски потрогал чайник и, убедившись, что тот недавно кипел, налил воды в одиноко стоящую на столе кружку.       — Спасибо, — прошептала измученно Сакура, переводя взгляд с потолка на посетителя. — Ещë одна кружка стоит в шкафу, предпоследняя полка.       Заскрипели дверцы казалось бы нового шкафа. На столе теперь было две кружки, наполненные горячей водой. Какаши отсыпал немного заварки себе в кружку и уселся с краю стола, распечатывая коробку.       — Как прошëл твой рабочий день? — поинтересовался мужчина, придвигая сладости к девушке. Но та даже не взглянула, продолжая пялиться в потолок.       — Плохо.       — У меня тоже, — улыбнулся Какаши, снимая маску. Поверить глазам было сложно, но тонкие губы действительно расплывались в лëгкой улыбке. — Шизуне сегодня крупно накосячила, пришлось переделывать кучу документов. Не сданы отчëты от строителей. Шиноби с последней миссии не вернулись. Представляешь? Я думал, что сойду с ума в этом ужасе, — усмехнулся мужчина, делая глоток чая. — А у тебя что?       — А у меня мëртвые, — вздохнула Сакура, чуть оживая. Они облокотилась о стол, грея ледяные пальцы об горячую керамику кружки. — Везде. Их слишком много, Какаши-сенсей, — жаловалась девушка, готовая расплакаться. Как жаль, что слëз уже не осталось. — Я так устала... От всего устала, понимаете? Я работаю без выходных, и каждый день кто-то умирает. Я уже не могу смотреть в глаза родственников. Они и сами-то все перекалеченные, а тут ещë смерти родных... Это всë так сложно, сенсей... — всхлипнула, обжигая горло горячей жидкостью.       — Они никогда не закончатся, Сакура. Рано или поздно их станет меньше, поверь, но тебе нужно привыкнуть к ним. Пока ты не примешь их, как должное, они будут преследовать тебя везде и всегда.       — Умеете успокаивать, — хмыкнула она, протирая испарину на лбу.       — Не всегда правда бывает успокаивающей, но тебе с этим нужно просто смириться. Делай всë, что в твоих возможностях, и...       — Я и так всë делаю! — сорвалась ирьëнин, закрывая лицо руками. — Я живу здесь, на работе. Выкладываюсь, как могу. Один только Наруто чего стоит... А у меня ещë сотня таких же! И жизнь каждого из них зависит целиком и полностью от меня. И каждый день кто-то умирает... Я уже не могу, сенсей! Их слишком много...       Тëплая ладонь легла на плечо, припечатывая медицинский халат к влажному плечу. Какаши придвинулся ближе, поглаживая. Обнять не хватало смелости, и, наверное, никогда не хватит. Он никогда не умел успокаивать. Не умел и даже не пытался, но сейчас, после войны, его помощь нужна всем подряд. Ответственных решений ждут граждане, шиноби надеются на защиту, старейшины без конца требуют каких-то действий, а его собственные ученики совсем уныли.       Саске заперт в отдельной палате, борется с собой и с Конохой. Пытается смириться с поменявшейся жизнью, с вылитой на него правдой, с воспоминаниями, что так резко захлëстывают во время прогулок по родной деревни.       Наруто тоже помещëн в отдельную палату. Он почти не грустит, всë старается делать вид, что готов прямо сейчас вскочить на ноги и ринуться в бой, но Какаши... Какаши пережил две войны и как никто другой понимает, что за широкой улыбкой прячется потухший взгляд. Для этого парня каждый человек был родным, даже если они никогда не были знакомы. Столько потерь принесла войны, что смириться с ними Наруто ещë долго не сможет.       Сегодня парень плакал. Плакал на плече у учителя, проклиная всех, кто был замешан в кровопролитие. Жаловался на ужасную боль, на то, что больше кого-то не увидит. Жаловался, что теряет веру.       Сакура... С Сакурой было сложнее всего. Она была девушкой, а с девушками у Какаши никогда не ладилось. Она была единственной, кто не залëживался на больничной койке. Она носилась по здравнице с утра до вечера, и даже ночью, спасая жизни, или, по крайней мере, пытаясь. Она уставала ещë сильнее, ведь находилась в движении. Вокруг неë постоянно что-то происходило, менялось, разрушалось и заново отстраивалось, в то время как парни мирились с мыслями, лëжа на койках с неизменных палатах.       Какаши старался заходить к каждому ежедневно. Или хотя бы тогда, когда ноги позволяли ему ходить. Саске он приносил запрошенные книги и свитки, иногда приносил яблоки. К Наруто захаживал с фруктами, изредка по разрешению лечащего врача приносил лапшу и помогал заварить. Приходилось даже его кормить, но мужчина был совсем не против. К Гаю Какаши заходил реже, ведь Ли буквально не отлипал от него, но зато всегда соглашался на его идиотские состязания, даже если сил не хватало даже на элементарный вдох. Гай, конечно, тоже не особо активничал, но был явно полон сил, в отличие от измотанного Хокаге.       Сакура... С Сакурой всë было на порядок сложнее. Он не знал о еë вкусовых предпочтениях, не знал, как себя вести, не знал, чего она хочет. Не знал почти ничего, но всë равно приходил, принося с собой что-нибудь вкусное. Даже если ему самому это не очень нравилось.       — Не посмотришь мои раны, м? — попросил он, пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей. Сакура вытерла лицо, возвращаясь к реальности.       — Да, конечно.       Пока медик допивала чай, мужчина быстро разделся. Расстегнул жилет, складывая на кушетку, стянул водолазку, тоже аккуратно складывая. Подошëл ближе, чтобы девушке лишний раз не мотаться, и повернулся спиной. Сакура осторожно подцепила ноготком узелок, но, размотав несколько туров, всë таки взяла ножницы и разрезали бинты, снимая повязку в груди. Какаши повернулся к ней лицом, и Сакура обнажила затянувшиеся швы.       — Спасибо, что лечитесь сами, без моей чакры, — поблагодарила она, осматривая затянувшиеся края раны. — Уже пора. Снимем сегодня?       — Как тебе удобно, — пожал плечами Какаши, слегка содрогнувшись от лëгкой боли. Грудь по прежнему стягивали широкие раны.       — Тогда ложитесь на кушетку, я сейчас всë приготовлю.       Послушно выполняя указания, Какаши устроился на кушетке в ожидании своего врача. Наверное, сложнее всего Сакуре приходилось в близкими. Конечно, Какаши спокоен, что его лечащим врачом по всем вопросам является близкая подруга, таковой он считал еë после войны. Но ей самой, вероятно, очень тяжело, ведь переживать за жизнь близких людей приходится в разы сильнее, чем за жизни незнакомцев.       Загремели металлические предметы, склянки с растворами и мягкие принадлежности. Сакура выложила их на стул, пододвинув к кушетке, а сама уселась рядом, соприкасаясь с пациентом бëдрами. Сама этого и не заметила, суетясь за здоровье товарища, а вот Какаши для себя подметил, как же возмужала и окрепчала его бывшая студентка.       Осторожно подцепив узелок, Сакура перерезала нить. Какой-то штукой аккуратно поддевала каждый стежок, вытаскивая крепление. Было неприятно, но Какаши терпел. Ему было хорошо от того, что он может разглядывать девушку так близко. Только сейчас он заметил давно немытые и неухоженные волосы, синяки под глазами, и то, как подрагивают от усталости пальцы. Действительно, Сакура устала. Очень сильно устала.       Вытащив одну нитку, Сакура приступила к другой, вновь касаясь локтëм мужской груди в неуклюжем жесте. Вновь та же процедуры. Разрезать и вытаскивать... Какаши мужественно держался, стараясь не дышать лишний раз, чтобы не мешать работе.       Вот уже заскользила мокрая ватка по затянувшимся недавно ранам, обеззараживая и подсушивая. Сакура макнула другой кусок белого материала в зелëнку, припечатывающими движениями проходясь по разрезам. Немного защипало, но и здесь мужчина удержался от недовольного бурчания, лишь бы не беспокоить лишний раз ученицу.       — Обрабатывать зелëнкой два раза в день, десять дней. Отправляю Вас на самостоятельное долечивание. Справитесь?       — Конечно, — улыбнулся Какаши, наконец шумно выдыхая. Он сел, потянулся, оставляя руки поднятыми. — Эта перевязка тоже последняя?       — Да, — отчеканила Сакура, бинтуя подставленную грудь. — С завтрашнего дня просто закрывайте раны пластырем. Я принесу Вам что-нибудь подходящего размера.       — Я сам зайду, не беспокойся, — попросил мужчина, слушая в ответ усталое дыхание.       Пальцы пытались, заплетались, то и дело роняя бинт. Сакура закончила последний тур, завязала крепкий узелок и принялась убирать инструменты. Гудки в ногах продолжались, заставляя выть от боли. Не было бы в кабинете бывшего учителя, она бы так и сделала. Какаши, в прочем, был бы и не против послушать чужую боль. Он неспешно оделся, натягивая привычный зелëный жилет Конохского джонина. Сакура закрыла ящик с инструментами, вновь оседая за стол. Вот теперь шевелиться даже не было возможности.       — Домой хочу, — прошептала девушка, закрывая глаза руками. Плакать не хотелось, но так необходимо было выпустить весь пар.       — Я помогу, — отозвался мужчина, отодвигая стул вместе с хозяйкой. Он податливо наклонился, подставляя спину. — Запрыгивай.       — Какаши-сенсей! — встрепенулась Сакура. — Вам нельзя, мы только сняли швы... А вдруг края раны разойдутся?       — На мне как на собаке, — улыбнулся, в который раз за вечер? — не переживай.       Вздохнув обречëнно, Сакура положила руки на крепкие плечи, облокачиваясь на широкую спину. Какаши выпрямился, подхватывая девушку под ноги, и потихоньку двинулся, выходя из кабинета. Сакура задержала его у двери, чтобы выключить свет и забрать ключи. Заперев дверь, она наконец расслабилась, уложив голову на чужое плечо. С ним она чувствует себя невероятно уставшей, но живой.       Какаши — единственный человек, с которым Сакура была в безопасности. Всегда. Когда-то он дал ей обещание, сказав: «Не волнуйся. За мной ты как за каменной стеной». И Сакура запомнила эти слова навсегда. В тех пор она прибегала к нему всегда, когда оказывалась в опасности, ведь всегда знала, что Какаши еë в обиду не даст. Даже если ему придëтся пожертвовать собой, она его вылечит и поставит на ноги. На то она и становилась медиком, верно?       Приятной волной накатили воспоминания. Воспоминания о ранней юности, когда Сакура, ещë будут подростком, решила стать сильной. Для чего? Чтобы стоять за близких людей, спасать жизни и быть полезной. С войной пришло осознание, что от судьбы не спасëшь никого, а полезной можно быть только в руках правительства. Если человеку суждено умереть, то не важно, как это произойдёт и кто будет рядом. Он всë равно умрëт, даже если за его жизнь будет бороться самый лучший медик мира.       От судьбы не уйдëшь.       Но засыпая на тëплом плече, Сакура вслушивалась в размеренную походку, прятала глаза от едва уцелевших местами фонарей и наслаждалась чужим дыханием. Разве не от судьбы он еë сейчас уносит? Она была готова сгнить в этом здании, спасая других, отдавая всю себя. Но пришëл Какаши и спас еë, выдавливая из себя последнюю каплю собственной выдержки. Силе этого мужчины можно удивлять до конца мироздания, но сил на это уже не хватало.       Сознание отключалось совсем. Сакура не помнила дорогу домой. Даже не знала, донесëт ли еë Какаши, и куда? К ней ли или к себе? Но она доверилась ему, в очередной раз. Глупая, глупая девочка! Ничему тебя жизнь не учит!       «С ним можно, — шептал внутренний голос.»       И это было единственное, в чëм был прав этот неугомонный отзвук сознания.