Глава 9. Слуги Вундары

      Тишина, что воцарилась после неистового пения абисидий, показалась почти оглушительной — вязкая, тяжелая, гулкая, будто сам воздух, недавно вздыбленный от крика морских чудищ, теперь не смел шелохнуться, опасаясь потревожить покой корабля. Только равномерное, убаюкивающее шипение волн, с ленивым стуком касающихся борта, напоминало, что мир вокруг все ещё существует. Туман стелился белесыми волокнами, придавая всему призрачный облик сна, от которого никто не решался проснуться.       Катрин стояла у штурвала, обессиленная, но с тем внутренним торжеством, которое приходит после победы над самой собой. Дыхание рвалось из груди судорожно, плечи подрагивали, а в висках пульсировала боль, отдающая в затылок. Она слабо облокотилась на тяжелое дерево, ощущая под ладонями его шершавую, сбитую временем поверхность, а на запястьях кровь проступала из мелких порезов — тонкие линии, появившиеся когда она до последнего удерживала штурвал, сражаясь с волей этих чудищ. В груди еще вибрировало эхо недавнего ужаса, но где-то глубоко внутри теплилось гордое ощущение силы — впервые не предоставленной кем-то, а собственной, выстраданной. Она провела рукой по лицу, отбрасывая мокрые пряди волос, которые липли к щекам, и на миг прикрыла глаза, впитывая нереальную тишину.       Позади, у мачты, Владлена тяжело осела на палубу, сдавленно выдохнув, будто выпуская из груди последние остатки паники. Ее тонкие пальцы дрожали, когда она стянула с головы красный платок, промокший насквозь, и начала им вытирать пот и морскую соль со лба и шеи. Легкий румянец проступил на щеках, в глазах все еще плясали блики панического ужаса, но дыхание постепенно выравнивалось. На миг она позволила себе покой, но лишь до тех пор, пока не донесся первый, сдавленный стон — где-то с носа, где-то из тени под бушпритом. Мгновение — и палуба ожила.       Один за другим мужчины начали приходить в себя. Кто-то поднимался на дрожащих ногах, опираясь на мачту или борта, кто-то растерянно оглядывался, не понимая, что произошло. У кого-то рубаха была разорвана, у другого — сапоги потерялись, третий с хрипом поднимал упавшую саблю. Шум ожившей команды походил на стон пробуждающегося зверя: сперва осторожно, слабо, потом все увереннее. В их глазах стояла растерянность и легкий стыд — каждый смутно помнил, как сладкий зов морских ведьм вытянул их из воли, как чужие слова заставили забыть самих себя.       Катрин, глядя на это зрелище, не удержалась — уголки губ дрогнули, превращаясь в усталую, чуть горькую, но настоящую улыбку. Все они были живы, и это уже было чудом. Она окинула взглядом палубу в поисках единственного человека, чье молчание все еще тревожило — и наконец заметила движение у дальнего борта.       Дориан, весь мокрый и явно побитый жизнью, лежал под неуклюже раскинувшимся телом Ваги, который, кажется, свалился на него прямо с канатов в разгаре схватки. Капитан медленно, будто возвращаясь из другого мира, оперся на ладони, напрягая мышцы рук, и сдавленно выдохнул, выпрямляясь. Скинув с себя спутника поневоле, он на секунду задержал взгляд на шевелящемся под ногами тумане, словно проверяя — реальность ли это или очередной обман. Потом, тяжело опершись на борт, выпрямился, втянул в легкие воздух и, сжав кулаки, прорычал, словно командой, своим сиплым, чуть охрипшим голосом:       — Что, черт возьми, здесь произошло?..       Туман, лежавший над палубой белёсой, едва колышущейся вуалью, приглушал звуки так, словно корабль был накрыт стеклянным куполом, и все происходящее внутри отдавалось странным эхом, будто отдалённым воспоминанием. Мужчины продолжали приходить в себя: кто-то с руганью, кто-то с жалобным стоном, кто-то с пустым взглядом, всё ещё не веря, что голос, манивший их в бездну, больше не шепчет им в уши.       Дориан, только что прорычавший свою ярость в адрес непостижимого хаоса, тяжело поднялся, выпрямился до конца, если это слово вообще подходило под его шаткое состояние, и на мгновение замер, медленно переводя мутноватый взгляд с одного края палубы на другой. Его зрачки, подрагивая, словно пытались навести резкость, задерживались на обрывках одежды матросов, на мокрых канатах, но не находили главного — той, чей голос он хотел услышать больше всего.       Линия его рта дрогнула, вся уверенность, которую он всегда носил как броню, отступила, и лоб прорезала сгорбленная морщина тревоги, тянущая брови к переносице. Де Морте прекрасно понял, во что они вляпались. Он резко выдохнул, полный слишком живых картин — как она срывается за борт, как руки русалок увлекают её в темень воды, как вместо неё остаётся только клочок ткани на волне. Он медленно, почти болезненно выпрямился, спиной вжимаясь в борт, будто не мог довериться собственным ногам, и запрокинул голову назад, закрывая глаза, желая на секунду, всего лишь на секунду, позволить себе слабость. Взгляд, медленно скользнув по мокрым снастям, поднялся выше — к мачтам, к такелажу, и, наконец, к фигуре, стоящей у штурвала.       Она была там.       Несмотря на туман, на кровь, на синяки, на солёные разводы по щекам и на то, как руки её до локтей были иссечены от удержания штурвала, она выглядела так, будто стояла там всегда — как истинный рулевой этого бешеного, дремлющего зверя под названием «Тёмный Левиафан», который сам не мог понять, что только что пережил. Она стояла… и смотрела прямо на него.       Его зрачки в момент сузились, словно от резкого света, дыхание перехватило — чуть судорожно, как будто он сделал вдох слишком поздно. Он опустил голову, мгновенно сбрасывая с себя тень слабости, и выпрямился резко, почти болезненно, будто внутренний командир, очнувшись, оттолкнул прочь ошметки растерянности.       — Леди… — выдохнул он, и в этом коротком обращении было столько эмоций, что матросы вокруг невольно притихли. Но он тут же, будто вспомнив, кто он и какими словами обязан прикрывать собственные чувства, перешёл на привычную, полунапускную иронию: — Леди Катрин, как вы решитесь объяснить мне… подобное? Узурпаторство власти? Захват штурвала? Переворот?       Он шагнул вверх по ступеням, преодолевая их быстрым, широким шагом, будто боялся, что если замедлится, то всё исчезнет, рассыплется, окажется сном. На последней ступени его каблук с силой ударил по мокрой доске, и ровно в этот момент с кончика его носа, с которого стекала морская влага, сорвалась прозрачная капля. Он инстинктивно поднял руку, чтобы смахнуть её, но едва пальцы коснулись кожи, как от острой боли он резко всхлипнул — не мужским стоном, нет, а той нелепой, совершенно непреднамеренной жалобной ноткой, какая срывается у человека, ударившегося в самое чувствительное место.       Он тут же, смущённо, почти поспешно накрыл нос ладонью, сжав пальцы, словно хотел убедиться, что тот всё ещё на месте и не расколот пополам.       — Что-то… — голос сорвался, и он прочистил горло, стараясь вернуть себе достоинство. — Что-то я не припоминаю такого автографа у себя. Леди Катрин?       Она стояла неподвижно, но глаза её светились — усталостью, адреналином, остаточным страхом, но и невысказанной гордостью, той самой, что прожигает мужчин сильнее рома. Она смотрела на него — и он, к собственному удивлению, впервые за многие годы почувствовал, что обязан объясняться перед кем-то… кто не боится смотреть ему прямо в глаза. Катрин, едва отдышавшись после всех пережитых ужасов, замерла у штурвала, держась за деревянные перекладины всё ещё дрожащими пальцами, однако, заметив приближающегося Капитана, мгновенно собралась, натянула на лицо озорную, почти вызывающе-лукавую улыбку и, приподняв брови самым невинным образом, произнесла с лёгкой, почти певучей насмешкой:       — А это… побочный эффект от поцелуев с абисидиями, Капитан. Разве вы никогда не слышали? — она едва заметно качнула головой, будто искренне удивляясь его неосведомлённости.       Дориан, всё ещё придерживающий ладонью свой пострадавший нос, попытался что-то возразить, но слова упорно путались у него на языке:       — Что за абси… абис… аби… — он сморщился от боли и раздражения одновременно, — да что за напасть такая?!       Всеволод, который в этот момент подтягивал на себя рубаху, зашнуровывая, как мог быстро и сердито, фыркнул и громко вставил, даже не скрывая усталой досады:       — Абисидии, Капитан, — протянул он с тем самым выговором и той степенью уверенности, какая бывает лишь у русского моряка, который видел в жизни уже всё, — это ж ведь русалки, но не те, что в сказках у ваших барышень по вечерам читают, а проклятая нежить морская, в подводной тьме рождённая, что голосом своим мужика за нос водит, ум отбирает, душу туманит, да и вообще — сущее горе. Не рыба и не баба, а худая смесь двух напастей.       Он зло дёрнул ткань на плече, бормоча что-то вроде: «Чтоб их водяной поперёк заглотил…». Дориан, не желая больше слушать ни лекций, ни намёков, ни объяснений, шагнул ближе, почти тесно, и широким движением отодвинул Катрин от штурвала — не слишком грубо, но очень уж решительно:       — Довольно. Порулили — и будет. — Голос его был низким, хрипловатым, ещё не до конца восстановившимся после чар русалки, но уже обретающим ту самую властность, от которой команда привыкла приходить в чувство.       Катрин мгновенно возмутилась — брови взлетели вверх, в глазах вспыхнуло искреннее негодование, а губы дернулись так, будто она собиралась на него броситься уже не с саблей, но с чистой, яростной обидой:       — Простите, я что? — её голос сорвался на возмущённый полушёпот. — Я вас, между прочим, спасла! Всех вас! Конечно, огромнейшее спасибо за ваш… вклад, Капитан: великолепно натянутые верёвки, блистательное падение в обморок, и особенно ваш, несомненно, героический прыжок за хвостатой прелестницей! Просто изумительная отвага!       Её сарказм брызнул так резко, что даже Всеволод, разглаживавший края своей рубахи, тихо прыснул со стороны, будто давясь смешком, но, конечно же, сразу сделал вид, что это ему морская пена в горло попала. Дориан открыл рот, явно собираясь что-то отчеканить в ответ, вероятно, что-то длинное, резкое и весьма недвусмысленное, но…       Резкий, хлёсткий удар в борт сорвал все слова.       Корабль будто кто-то толкнул из-под воды гигантской грудью, так что палуба под ногами дернулась, как встревоженная зверем земля. Катрин, не ожидавшая такого, не успела ни ухватиться, ни выпрямиться — и, врезавшись носом в плечо Капитана, всхлипнула от неожиданности, но мгновенно отпрянула, выравнивая дыхание.       Её глаза округлились до размера серебряных монет — широко, испуганно, почти бездонно:       — Э-это… ещё один… змей?.. — её голос дрогнул, как натянутая струна, готовая оборваться.       Дориан, мгновенно став серьёзным до ледяного холода, вскинул руку и уже знакомым, стальным, звенящим приказом прошипел:       — Тишина на борту!       Матросы, которые и так едва держались на ногах после воздействия чар, по стойке смирно замерли каждый на своём месте, будто их окатили ведром ледяной воды. Дыхание стало тише. Скрип снастей — громче. Волны — тяжелее. Теперь — мощнее, глубже, так, что весь корабль тряхнуло всем корпусом, словно внизу по обшивке прошёлся чудовищный хребет какого-то исполина.       Громкий рык развернул команду лицом к носу корабля почти одновременно, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, проходящую через позвоночники каждого морского волка. Один из матросов, побледневший до цвета холста, выкрикнул сиплым голосом, в котором дрожала искренняя молитва:       — Боже! Пресвятая Дева, укрой нас!       И уже через миг вся команда, все до единого, увидела, какое чудовище изрыгнула туманная бездна под брюхом корабля. Здоровенная, будто выросшая на глубине, куда не проникает ни солнечный свет, ни человеческое дыхание, тварь медленно поднялась над бортом, и ее тело — темно-зелёное, покрытое влажной, рытвистой чешуей блеснуло тусклым металлическим свечением. Огромная вытянутая морда, больше похожая на морду древнего крокодила, только растянутую и покрытую наростами, открылась в гортанном, раздирающем пространство рёве, настолько мощном, что вибрация прошла по палубным доскам, по мачте, по нервам людей, заставив кого-то инстинктивно перекреститься, кого-то выронить оружие, а кого-то застыть неподвижно, как жертву, у которой сердце ухнуло вниз и отказалось двигаться.       Тварь подняла лапу — чудовищную, с когтями длиннее сабель — и одним небрежным взмахом, словно рубанула по снопу соломы, смела нескольких матросов со своих мест. Те повалились на палубу, кувыркаясь и катясь, как тряпичные куклы, сбитые волной ярости. Катрин взвизгнула пронзительно, не стесняясь страха, который впервые за всё путешествие сорвался из её грудной клетки, яркий, чистый, первобытный. И, не думая, почти прыжком спряталась за спину Дориана, ухватившись за его мундир так отчаянно, словно этот клочок ткани был последним связующим звеном с жизнью.       Дориан, будто ожидая этого, будто чувствуя её движение ещё до того, как она коснулась его, мгновенно развернулся корпусом, закрывая девушку собой так решительно, что даже монстры, казалось, должны были ощутить эту непоколебимую барьерную стену. Он распростёр руки в стороны, удерживая баланс на качнувшемся корабле, и, обернувшись через плечо, быстро убедился, что она цела — дыхание Дориана стало тягучим, напряжённым, а глаза — острыми, как сталь клинка, который он выпустит в любую секунду.       Всеволод, задыхаясь и держась за поручень, выкрикнул с противоположной стороны:       — Капитан! Ещё один, мать его за ногу, лезет справа!       И в его голосе слышалась ярость русского моряка, который видел штормы, сражения, потери и гибель, но даже он понимал — эти создания были чем-то совсем иным, чуждым морякам, чуждым живому миру.       — Команда, к оружию! — рявкнул Дориан так, что даже рев чудовища на миг отступил, словно уступая голосу человека, который привык говорить так, что море прислушивается. — Двадцать человек — в трюм! Заряжать пушки! Остальные — подавайте мушкетоны! Бегом, черти морские, шевелитесь!       Матросы, до сих пор колеблющиеся между ужасом и ступором, ожили, будто в них влили горячую кровь. Кто-то поскальзывался, кто-то хватал оружие так неловко, что оно едва не выпадало из рук, но каждый делал что-то, чтобы не умереть. Палуба превратилась в кипящее поле битвы.       Катрин всё ещё сжимала мундир Капитана, чувствуя под пальцами его напряжённые мышцы, и это ощущение силы, сдержанной, но готовой взорваться в любой момент, на миг помогло ей удержать равновесие. Дориан резко обернулся и схватил её за плечи так крепко, что она почувствовала тепло его ладоней даже сквозь кожу перчаток.       — Катрин, идите в каюту! Прошу! — в его голосе впервые за всё время звучала просьба, не приказ. — Они туда не доберутся!       Но она мотнула головой, отбрасывая мокрый локон, и в её глазах дрожала не только паника, но и та самая воля, которой он сегодня её невольно научил — держаться, когда земля уходит из-под ног, и стоять, даже если трясёшься от страха.       — Я… я останусь, — произнесла она, и хоть голос подрагивал, в нём было больше твёрдости, чем он мог представить. — Я никуда не пойду! Монстры не отступят, это…       Он перебил её, почти рыкнув:       — Сейчас неважно, кто они такие. Цель одна — выжить.       И с этими словами он снова развернулся к штурвалу.       Мир вокруг словно брызнул адским кипятком, когда первые выстрелы загрохотали из тёмного провала трюма: тяжёлые мушкетоны с рёвом выплёвывали полусферические пули в коричнево-зеленоватые шкуры чудовищ, разрывая их плоть, точно трескучую смолу на жаре. В ответ твари завывали так низко, так громоподобно, что деревянные балки под ногами дрожали, как будто корабль плывёт не по воде, а по живому, хищному дыханию самого океана.       В первом ряду матросов, выстроившихся у люков, каждый второй перезаряжал оружие, дрожащими руками хватая картечь, порох, рваными движениями вбивая шомпол внутрь ствола, едва успевая поднять мушкетон перед новой волной атак. Над их головами пар заливал воздух солёной пылью — то ли дыхание тварей, то ли брызги, поднимавшиеся при каждом чудовищном ударе, которыми морские ящеры колотили обшивку «Тёмного Левиафана».       С правого борта чудовище, вздыбившись почти до уровня бушприта, ударило лапой так, что трое здоровых мужиков — те самые огромные, плечистые, которых в Порт-Ройале считали не людьми, а целыми бастионами, — разом перелетели через палубу, упав, как куклы, разметав ногами воздух. Один из них, неудачно сгруппировавшись, проскользнул под нижний канат и исчез в молочной белизне тумана, словно его схватила сама бездна.       Катрин, застыв на мгновение рядом с Капитаном, в ужасе следила за тем, как новые силуэты — тёмные, склизкие, с вытянутыми хребтами, превращающимися в плавниковые гребни — цеплялись когтями за борта, словно сотни присосавшихся к трюму чудовищ хотели перевернуть корабль грудью вверх, чтобы добраться до плоти храбрых, но смертных людей. Один из морских зверей, вытянув мощную шею, хлестнул хвостом по палубе так близко к пролетавшему на канате Ваге, что юноша мог почувствовать, как воздушная волна ударила в лицо, срывая мокрые пряди со лба.       Команда держалась из последних сил, стреляя, коля, рубя, пытаясь хоть как-то сбросить чудовищ обратно в бездну. Но твари вбирали боль как топливо: каждый выстрел казался только подстёгивающим их ярость, заставляющим тех, что ещё секунду назад висели на бортах, карабкаться выше, сильнее, яростнее, разинув пасти, полные длинных игольчатых зубов.       И в этот миг, когда казалось, что сам корабль прогнётся под их натиском, Дориан, будто вспомнив нечто внутри себя, сорвал с рук кожаные перчатки — так резко, словно они обжигали ему ладони — и схватился за штурвал как в тот раз — крепко, оставив позади рёв, кровь, крики и хруст разбитых рёбер.       — Влад, назад! — рявкнул он кому-то из матросов, но голос его тонул в ревущем аду.       Он схватился за деревянные спицы штурвала, пальцы побелели от напряжения, и в тот же миг, будто в ответ на его прикосновение, под кожей снова вспыхнули те проклятые голубые жилы — яркие, как лунный огонь, тянущиеся от висков, сползающие по шее, по плечам, по предплечьям, по венам рук и струящиеся в штурвал, словно чья-то древняя магия наконец нашла выход.       И корабль — живой, дышащий, огромный — отозвался.       В носовой части корабля загудела низкая дрожь, как будто в самое сердце судна ударили гигантским колоколом. Эта дрожь пробежала по палубе, по мачтам, по борту, заставив всех, кто держался на ногах, невольно вскинуть голову, как будто сами голоса Капитанов прошлых столетий прошептали что-то из другого мира.       Корабль рванулся вперёд.       Но не так, как обычно рвутся суда под удачным ветром — нет, здесь было что-то иное: ускорение было резким, почти болезненным, словно «Тёмный Левиафан» не плыл, а летел, разрывая туман грудью, борясь с бешеными хвостами чудовищ, которые ещё висели на бортах, но уже не могли удержаться.       Катрин, едва не потеряв опору под ногами, вцепилась в канат, больно сбив ладони, но даже через боль видела — Дориан стоял у штурвала, как статуя из света: неподвижный, но пылающий изнутри, и этот свет был сильнее рёва тварей, сильнее их когтей, сильнее той безумной тьмы, в которую их забросило.       И одна за другой морские твари начали отваливаться от борта — сначала те, что слабее держались, затем более мощные, затем последние, огромные, чья масса, казалось, могла сокрушить корабль, — но даже они не выдерживали его скорости.       Корабль уходил вперёд, прочь из лап чудовищ.       Когда последний из морских чудовищ, потрясывая растрёпанными плавниками и ревя так, будто сама бездна выталкивала его обратно в своё чёрное нутро, скатился с обледеневшей палубы и исчез в мутной вязкой воде, корабль наконец вздрогнул, словно на миг вспомнив, что он — не живая плоть, а древесный гигант, и мир вокруг него обязан подчиняться законам реальности. В этот момент Дориан, до предела вытянувший из себя последние остатки сил, выпустил рукоять штурвала, как выпускают меч после изнурительного боя, и покачнулся назад, едва удержав равновесие, будто под ним вдруг разом исчезла половина опоры.       И Катрин, единственная из всех, кто в этот миг оказалась достаточно близко и достаточно собранной, чтобы увидеть больше, чем просто усталость Капитана, заметила то, что заставило её сердце неприятно дернуться: его пальцы, ещё недавно уверенно удерживающие корабль и словно вплетающиеся в саму древесину, дрожали мелкой мучительной дрожью, а кожа на них, всегда скрытая под перчатками, теперь была бледной, сероватой, морщинистой — настолько, что напоминала руки не мужчины в расцвете сил, а человека, прожившего восемьдесят долгих лет боли и разочарований. Её дыхание на миг сбилось, и она почти протянула к нему ладонь, но он слишком торопливо опустил взгляд, будто боялся, что кто-то ещё увидит эту слабость, затем, почти спотыкаясь о собственные шаги, поднял брошенные перчатки, грубо натянул их на иссохшие ладони и только после этого выпрямился, снова превращаясь в того непоколебимого Капитана, которого команда привыкла видеть.       Но команда в этот момент выглядела так, будто и сама стояла на краю человеческих возможностей: матросы, измученные, с разбитыми губами, держащиеся за порезы на плечах, со страхом и остатками адреналина в глазах, едва поднимались на ноги — кто-то хромал, кто-то шатался, кто-то всё ещё пытался отдышаться после панического оцепенения. Дориан, через силу выпрямившись, голосом, который, несмотря на слабость, всё ещё держал дисциплину на грани неоспоримого приказа, сказал, чтобы самые крепкие уцелевшие встали на вахту, проверили снасти, перетянули выбитые брусья, а остальные спустились в трюм, чтобы привести себя в порядок и поесть, ибо ещё один шторм, ещё одно чудовище, ещё одно непонятное вмешательство здешнего мира — и они попросту рухнут.       Лишь когда обязанности были розданы, а лестница, ведущая вниз, приняла на себя тяжесть его шагов, стало ясно, насколько ватными и лишёнными жизни были его ноги. Он спустился в каюту так, словно перешёл невидимую грань между боем и личной тишиной, воздух которой, пусть немного пахнущий солёной водой и сырой древесиной, всё равно казался теплее и безопаснее, чем всё, что осталось там, снаружи.       Катрин, измождённая, истощённая, но всё ещё прекрасная в своей слабой, совсем не героической, а настоящей, человеческой усталости, уснула почти сразу, едва убедившись, что корабль больше не трясёт, а туман не сгущается вновь. Дориан, заметив, как она буквально падает на постель, даже не пытаясь укрыться одеялом, почувствовал странную, почти неловкую, но сильную необходимость позаботиться о ней так, как, возможно, не заботился ни о ком. Он осторожно нагрел пресную воду в деревянной бочке — насколько позволяли запасы, — и дал ей возможность смыть с себя кровь, соль и страх. Она вышла оттуда, уже едва стоя на ногах — сил хватило лишь на то, чтобы натянуть свежую рубашку. Палмер прошептала что-то невнятное, похожее на благодарность, и, сделав пару шагов, рухнула на кровать так тихо, что казалось, будто её тело наконец позволило себе стать лёгким.       Он же, напротив, не мог позволить себе расслабиться.       Ром жёг глотку, но не успокаивал. Туман за окном дрожал красноватой зыбью, будто следил за кораблём, а его собственное тело, предательски выданное проклятием, казалось чужим. Он неловко снял промокший от морской воды мундир, швырнул его куда-то в угол — туда же упала рубашка, прилипшая к груди. Затем омыл лицо и плечи той водой, что осталась после девушки, не задумавшись о символизме, просто следуя привычке привести себя в порядок перед размышлениями.       Надев чистую рубашку, он сел в кресло, в котором провёл не одну бессонную ночь, и долгим движением, каким курят только те, кто слишком долго воюет с судьбой, раскурил трубку, позволяя редкому синеватому дыму клубиться над столом. На нём стояла его порция ужина, нетронутая, почти остывшая, рядом мерцали несколько свечей, отбрасывая на стены дрожащие тени, из-за которых комната казалась глубже, чем была на самом деле. И только теперь, когда шум палубы стих, а Катрин тихо дышала во сне, он опустил взгляд на руки.       Старческие пятна уже поднялись выше локтей, проглотив ровные линии жил, и теперь стремились к плечам. И Дориан впервые за много лет позволил себе не просто усталость, но тихий, едва слышный страх — не за себя, нет, за неё. За девушку, которая могла увидеть его проклятие, как уродство. За ту, перед кем он обещал быть плечом, но теперь сам превращался в слабость. Он сидел неподвижно, с трубкой в пальцах, смотря пустым взглядом в противоположную стену. Бессмысленно было задаваться вопросом, за что ему была уготована такая судьба. Не иначе, как за грехи отца, что истязал сотни людей, воровал и в целом по жизни был подлым и бесчестным человеком. Но родителей не выбирают, и пока была хоть какая-то крупица любви между ними, Дориан хотел продолжать любить его, как сын отца.       Тихий, почти робкий стук в дверь, словно кто-то опасался нарушить хрупкое равновесие ночи, разорвал тягучее молчание каюты. Дориан, сидевший в кресле чуть боком, с опущенными плечами, медленно повернул голову, машинально стягивая трубку с губ. Взгляд его, уставший, мутный от боли и рома, скользнул на дверь, за которой послушно раздалось еле слышное:       — Капитан… нужно поговорить…       Вместо привычного резкого окрика или холодного: «Войди», он лишь едва заметно наклонил голову, кивнув на соседнее кресло. Дверь осторожно открылась, пропуская Всеволода, который выглядел не лучше своего Капитана: рубаха порвана на плече, кожа в солёных потёках, волосы спутаны и высохли неровными прядями, лицо — бледное, но собранное. Он прикрыл дверь так тихо, как будто боялся потревожить само море, и пересёк каюту широкими, но утомлёнными шагами.       Подойдя ближе, он замер, взгляд его машинально скользнул на спящую Катрин — девушка лежала на боку, свернувшись почти клубком, будто её собственное тело пыталось защитить её от пережитого ужаса. Свечи отбрасывали на её лицо мягкие золотые отблески, подчёркивая следы усталости под глазами, и все те моменты, когда ей приходилось быть сильнее, чем позволяет возраст и хрупкость.       Всеволод опустил голос почти до шёпота:       — Мы… не потревожим её?       Дориан качнул головой, подобрав раскачивающуюся трубку обратно к губам, делая новую тягу, как нечто привычное, что помогает удержать остатки самообладания. Он отметил, как нервно дрогнул голос квартирмейстера, чуть прикрывая глаза:       — Она… — он сделал медленный, тяжёлый вдох, будто вспоминая то, что происходило всего час назад, — дрожала так, словно была листом на зимнем ветру. Я… воспользовался тем порошком, что дал Савва. Он сказал, что девушка проспит до утра без снов… Клянусь, Всеволод, сегодня это было единственное, что я мог сделать правильно.       Не поднимаясь с кресла, он взял бутылку рома и два кубка. Золото тихо стукнуло о дерево стола, и этот звук показался слишком громким на фоне покоя каюты. Дориан наполнил оба кубка янтарной жидкостью, подав один Всеволоду, а другой оставил в ладони, медленно вращая, будто всматриваясь в отражающиеся в нём блики огня.       Всеволод замешкался, прежде чем заговорил.       — Капитан…       Но Дориан поднял руку, чуть усмехнувшись устало и криво, даже не глядя на него:       — Просто… Дориан. Мы уже далеко не в тех обстоятельствах, где звания играют роль… Пока здесь нет никого, кроме нас двоих, я предпочитаю быть человеком, а не титулом.       Квартирмейстер кивнул, будто собираясь с духом на разговор, который ему самому был неприятен до тошноты. Он опустился в кресло, поставил локти на колени, переплетя пальцы, и некоторое время просто смотрел в пол, словно пытаясь выговорить то, что застряло в горле.       — Дориан… я не смею ни судить, ни толковать твои решения. — Голос его прозвучал хрипло, как будто каждое слово давалось с усилием. — Мы все подписались на эту авантюру добровольно, за деньги. Мы знали, что идём не за золотом, не за славой, не за новым флагом — мы шли за тобой. Но… — он глубоко вдохнул, сжав кубок так, что костяшки выбелились, — десять человек. Десять не найденных тел… просто исчезли в этом проклятом море. Я видел страх в глазах матросов, такого страха я не видел ни в одном бою… И вопрос теперь только один: сколько ещё таких точек соприкосновения с неизвестным нас ждёт впереди?       Он поднял глаза — глубокие, усталые, но всё ещё светившиеся той самой преданностью, что заставляла мужчину идти в шторм вслед за Капитаном.       — Сколько ещё, Дориан? И… выдержит ли команда? Выдержишь ли ты?       Пламя свечей дрогнуло, будто само море в этот момент прислушивалось к разговору. Тишина поглотила их на несколько долгих мгновений — таких тяжёлых, что казалось, даже воздух в каюте стал плотнее. Дориан долго не отвечал — так долго, что казалось, он вовсе забыл о присутствии Всеволода, забыв обо всём, кроме медленно ползущего по стенам свечного света и тяжёлого, тягучего дыма, клубящегося из трубки. Он сидел сгорбленно, почти обессиленно, но всё ещё держа себя в руках так, как держался бы человек, привыкший не показывать слабости даже перед пустой комнатой.       Он сделал ещё одну затяжку, глубокую, будто пытаясь дымом заполнить ту зияющую пустоту, что разрасталась в груди, и только затем тихо, почти неохотно произнёс низким, сипловатым голосом:       — Если не будет ничего… непредвиденного… — он поморщился, прекрасно понимая, насколько пусто звучит подобное предположение в их положении. — То Храм Теней… и вот.       Он медленно расправил ладонь над столом, словно показывал на ней невидимую карту пути, удерживая так кубок с ромом.       — Врата Тартара… как у нас на ладони.       Тишина после этих слов легла тяжёлой пеленой. Она будто заполнила собой всё пространство каюты: углы, воздушные промежутки между пламенем свечей, тусклый отблеск металла компаса на столе. Даже скрип старого дерева стал тише, будто корабль тоже заслушался.       Всеволод, чей взгляд всё это время метался между полом, столом и Дорианом, наконец не выдержал — он залпом осушил кубок рома, морщась так, будто проглотил огонь. Поставил кубок обратно слишком громко, почти грубо, словно хотел звуком прогнать тягостные мысли.       Дориан слегка усмехнулся — устало, почти беззвучно, выпуская тонкую струйку дыма через нос:       — Катрин сказала, что те твари были… Вундары. — Он медленно повернул голову, бросая косой взгляд в сторону закрытой двери, за которой скрывался выход на палубу и их недавний кошмар. — На карте о них нет ни единого упоминания, потому что они не должны были быть здесь.       Он хмуро, с тенью раздражения, покачал головой:       — Но по старым легендам, по древним байкам, по песням, в которые никто не верит, эти создания — слуги Левиафана. И, клянусь всеми морями, я не хочу даже думать, что им нужно в этом… райском местечке.       Он хмыкнул: не весело — скорее сдерживающе, будто, если дать чувствам волю, он сорвётся на крик или смех.       — Но мы прошли их, — он чуть склонил голову, не хвастаясь, а будто удивляясь тому, что это действительно произошло. — В Храме Теней… — он помедлил, словно подбирая слова, вспоминая объяснения Катрин, её сосредоточенный профиль, руки, осторожно водящие по древним знакам. — …могут открыться наши истинные мотивы. Или… истинные души.       Он усмехнулся, на этот раз почти ласково, с лёгкой, едва различимой благодарностью:       — Перевод некорректен, конечно. Но леди пытается… проявить чудеса знаний.       Медленный жест — он вновь впускает в лёгкие дым, а затем выгрызает его из себя длинным, рваным выдохом.       — Что до остального… — он посмотрел на свои руки. — Я не всесилен.       Он не произнёс: «И никогда не был», но висевшая над фразой тень проговорила это за него.       — Но я обещал. И сделаю всё, что в моих силах.       Всеволод медленно, почти почтительно, налил себе ещё рома. Кубок дрожал в его большой ладони — не от страха, а от перегруженного усталостью тела.       — Осмелюсь… — начал он глухо, низко, почти шёпотом, чтобы не потревожить воздух каюты. — Осмелюсь восхититься силой и мужественностью леди Катрин.       Он покосился на спящую девушку, тихую, едва заметно дышащую среди тишины.       — Она пошла сюда за вами без платы… как я предполагаю? Без выгоды. Без гарантии возвращения. Одной веры и чувств хватило ей, чтобы ступить в чужой мир ради вас.       И тут — будто бы звук внутри мужчины оборвался.       Дориан замер. Руки с трубкой и кубком слегка дрогнули. В глазах что-то мелькнуло: яростное, протестующее, почти огненное — и в ту же секунду погасло. Он глубоко вдохнул, будто сдерживая вспышку, и повернул голову — очень медленно, словно боялся спугнуть собственное самообладание.       Его взгляд упал на Катрин.       Она лежала тихо, почти по-детски, спрятав одну руку под щёку, а другая небрежно упала на край покрывала. Свет свечей мягко скользил по её лицу, подчеркивая линию скул, бледность щёк и едва заметные следы усталости вокруг глаз. И в этот момент — короткий, но оглушающий — всё внутри Дориана, сжатое, закованное в цепи, хрипя от тяжести проклятия и ответственности, будто дрогнуло. Он отвернулся так медленно, так осторожно, словно каждое движение могло выдать его мысли.       Голос его, когда он заговорил, был негромким, хриплым и будто на два тона ниже обычного:       — Да… я благодарен Катрин за это. Более, чем в силах выразить словами, и, возможно… когда-нибудь… смогу отплатить ей той же мерой, или даже большей. — На последнем слове его голос чуть охрип, будто в груди что-то дёрнулось. Он отклонился в кресле, медленно выдыхая тонкую дорожку дыма. — Но так было не всегда.       Он замолчал на мгновение, будто решая — стоит ли вытаскивать из глубины давние воспоминания, которые давно должны были бы утонуть где-нибудь на дне Карибского моря. Он провёл пальцами по трубке, постукивая набивкой о край кубка, и только затем продолжил, глухо, ровно, чуть усмехнувшись безрадостной усмешкой:       — Хочешь, расскажу тебе одну… довольно грустную историю моряка Карибов, Всеволод?       Русский моряк, тяжёлый, как скала, двинулся ближе, локтями упираясь в колени, на его широком лице мелькнула едва заметная тень улыбки.       — Вы оба так молоды по сравнению с тем, что я видел на этих проклятых широтах… — буркнул он, прищурившись. — И всё же — успел ты, значит, нажить себе печали… ну давай, Дориан. Хочешь излить душу — я слушаю.       Дориан, медленно перебирая пальцами трубку, будто каждый жест помогал ему вытягивать из памяти застарелую боль, позволил себе почти незаметную усмешку, в которой смешались и благодарность за готовность Всеволода слушать, и усталость, и странная для него самого мягкость, что в эти часы стала прорываться сквозь броню привычно холодного поведения, после чего, со щелчком высыпав свежий табак в ладонь и начав неторопливо утрамбовывать его в чашу трубки, заговорил тем глухим, почти шепчущим голосом, каким говорят мужчины, вспоминающие нечто слишком личное, чтобы делиться этим со всем миром, но достаточно тяжёлое, чтобы нести в одиночку:       — Когда я был юнцом, настолько глупым, что ещё верил, будто мир вокруг поддаётся наивным представлениям о чести и благородстве, — он выдохнул, прикоснувшись пальцами к виску, словно смахивая туман воспоминаний, — я только начинал понимать разницу между мужчинами, грубыми, шумными, всегда уверенными, что сила и громкий смех делают их властителями жизни, и женщинами, которые казались мне существами иной породы: мягкими, нежными, будто лепестки цветов, которые можно только бережно держать в руках. А мой отец… — он усмехнулся почти беззлобно, но горечь всё же прорвалась, как ржавчина сквозь тонкий слой позолоты, — обожал заходить в порты ради пополнения запасов, хотя и ты, и я понимаем, что настоящей причиной была возможность отправить команду напиться до потери человеческого облика и найти себе компанию на одну ночь. Мужики его команды спускались на берег, напивались до полусмерти, трахали ту, что первой попадалась под руку, и до утра рассказывали ей, как они спасли по сотне сирот, потопили тысячи кораблей и как каждая женщина должна считать честью их общество.       Он слегка покачал головой, как будто видел перед собой ту картину, давно ушедшую в прошлое, но не до конца забывшуюся.       — И вот однажды, в Бухте Теней, — продолжил он, выдыхая медленно, словно втягивая не дым, а прошлое, — отец дал мне кошель… я до сих пор помню тяжесть этих монет. Фуи, пятьдесят ливров — огромная сумма для мальчишки, который ещё едва знал разницу между приличным жестом и недостойным. Он сказал мне: «Надеюсь, ты найдешь им применение».       Дориан криво усмехнулся, глядя на язычок пламени свечи, будто она была единственным свидетелем его юношеской глупости.       — А я… — он чуть приподнял одну бровь, будто высмеивая самого себя, каким был тогда, — потерял голову от первой же попавшейся девчонки. И да, не женщины — девчонки. Она была младше меня, смуглая, вся сотканная из какого-то колдовского очарования, с короткими, как у мальчишки, чёрными волосами, вечно падающими ей на глаза, и улыбкой… такой яркой, обольстительной, что я, юный болван, решил, будто это она — та самая, единственная, предназначенная мне судьбой.       Он снова наклонился вперёд, высыпая последние крупинки табака в чашу трубки и медленно проводя пальцем по её краю, будто повторяя линию её щеки.       — Она знала о мире больше, чем я когда-либо знал в свои тогдашние годы, — произнёс он, и в голосе впервые прозвучало нечто человеческое, почти ранимое. — Она смеялась так, что этот смех разносился по всей комнате, и казалось, что даже стены слушают её с замиранием. А я… я был невинен до абсурда, так смешно неопытен, что не понимал, когда надо молчать, а когда — действовать, и каждая её улыбка казалась мне даром богини.       Он сделал долгую паузу, давая словам раствориться в воздухе, затем, не поднимая глаз, поднёс трубку к свече, зажигая её ровным движением — ровным, но в котором чувствовалась настоящая дрожь пальцев.       — Я думал, что это любовь, Всеволод. А оказалось… — он слегка пожал плечами, будто признавая собственную глупость, — что мальчишеская влюблённость может быть куда опаснее настоящего чувства.       Он не стал продолжать сразу — позволил паузе наполнить комнату, дать вес каждому предыдущему слову. Дориан медленно втянул дым, будто пытаясь на мгновение задержать в груди ту боль, которую собирался выговорить, и лишь затем заговорил вновь — негромко, но так ровно и печально, что даже потрескивание свечей на столе стало казаться неуместным шумом:       — Мы часто пришвартовывались в порт Второй Тортуги, — начал он, опуская взгляд куда-то в стол, словно видел на деревянной поверхности не карту, не брошенный компас, а собственную давно прожитую жизнь. — И каждый раз, едва успев сойти по трапу, я мчался вдоль всей этой проклятой улицы, где пахло ромом, солёной рыбой и дешевыми духами, мчался так, будто от моего бегства действительно зависело, доживу ли я до следующего прилива. Я бежал к ней — к Кристине, единственной, кто тогда казался мне волшебством, воплощённым в человеческом обличье. Я был мальчишкой, едва вступившим в пору, когда мужчина впервые начинает понимать, что означает присутствие женщины рядом, и потому принимал за любовь каждую улыбку, каждый вздох, каждое движение ресниц.       Он усмехнулся, но в улыбке сквозило слишком много усталости, чтобы можно было назвать её воспоминанием о чём-то светлом.       — Со временем… — он качнул головой, словно прогоняя наваждение, — я начал понимать, что в её глазах я был всего лишь очередным клиентом. Одним из десятков, сотен — юнцом, которому следовало бы наслаждаться минутой, а не строить воздушные замки. Но я принимал её правду так же охотно, как её ложь, и мирился со всем, что касалось той жизни, — ведь каждый зарабатывает так, как умеет, не так ли? Я пообещал, что однажды выкуплю её у Кривого Глаза, — тихо продолжил он, — потому что наивно верил: стоит мне стать Капитаном — и весь мир упадёт к моим ногам, а я смогу забрать её из той грязи и дать ей жизнь, достойную женщины. Когда отец умер… я поклялся на его пустой могиле, что исполню обещанное. Через несколько месяцев я вернулся к Кристине, которая смотрела на меня с той же улыбкой, но будто другим, острым, настороженным взглядом, точно она заранее знала, что эта наша встреча окажется роковой.       Он замолк, глубоко затянулся и резко выдохнул, так что сизый дым на мгновение заслонил его глаза, скрыв то, что в них сверкнуло.       — И тогда… — почти шёпотом произнёс он, — я впервые начал замечать на себе… это.       Резким движением он отбросил трубку на стол, так что она глухо ударилась о дерево, толкнул локтем кубок, расправил рукав рубашки и медленно закатал его выше локтя. На тусклом свете свечей кожа его рука выглядела мертвой: дряблой, сероватой, с глубокими морщинами, точно ему было не двадцать пять… а семьдесят.       — Я был проклят, — завершил он почти спокойно, будто речь шла о чем-то обыденном, но глаза его потемнели. — И знал лишь одно: я должен обойти каждый проклятый угол Земли, чтобы сжечь это клеймо, вырвать его из своей плоти и… и отомстить за смерть отца, если судьба даст мне такую возможность. Но Кристина… — его голос стал тише, почти надломленным, хотя он и пытался сохранять спокойствие. — Она не разделяла моих чувств. Её слова я помню до сих пор, и, клянусь морями, в тот миг они резали сильнее любого клинка: «Любовь — для тех, кто может себе её позволить. А мы живём так, как позволяет реальность». Она не хотела приносить себя в жертву неизвестно чему… не хотела верить в мои клятвы, мечты, планы. Для неё всё это было пустым звуком, детской фантазией.       Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть многолетнее воспоминание, а затем продолжил — уже ровнее, почти холодно, но в этом холоде всё равно прятался прежний мальчишеский огонь:       — И вот так я остался один. С проклятием, которое старит моё тело, когда оно того захочет. С клятвой, которую я дал и которой теперь связан крепче, чем цепью. С памятью о женщине, которую хотел спасти… и которую в итоге потерял раньше, чем она успела стать моей.       Всё это время Всеволод сидел, наклонившись вперёд, слушая так внимательно, словно шёл по тусклым коридорам чужой судьбы, не перебивая ни словом, и лишь крепче сжимал кубок рома в своей большой ладони, осознавая, какой груз ломал молодые плечи человека, что стоял перед ним как Капитан.       — Сурово, — наконец сказал он тяжёлым, глухим голосом. — Чертовски сурово для юнца, который хотел лишь любить, да и быть любимым.       Он поднял глаза на Дориана, но в них теперь не было ни тени прежнего недовольства, ни осуждения — только уважение и немая, глубокая солидарность, которой могут поделиться лишь двое переживших слишком много для одного сердца.       Всеволод поднялся тяжело, будто каждый сустав протестовал против движения, и на миг задержал ладонь на плече Капитана — большим, крепким и почти отеческим жестом, который уместен лишь между теми мужчинами, что прошли слишком многое бок о бок и молчанием понимают больше, чем словами можно выразить.       — Видишь, Дориан, — произнёс он низко и мягко, словно его штурманская грудь вдруг стала вместилищем ушедших штормов и выветрившихся бурь, — судьба — хитрая плутовка, она никогда не приносит нам то, что мы ждали, но нередко — то, что нам действительно нужно. Было время, когда ты, ещё мальчишка, верил, что сердце твоё навеки связано с той девчонкой из Бухты… а нынче смотри, как повернулся мир. Девица, что не продала любовь за звонкую монету, не купила её улыбкой или видом, а пошла за тобой туда, куда ни одна нормальная душа в здравом уме не сунется. И спит сейчас совсем рядом, будто судьба положила её туда собственноручно, чтобы, не дай бог, ты отвернулся и забыл, кто ради тебя рискует всем.       Он выдохнул тяжело, почти рыкнув, но в этом рыке не было раздражения — лишь усталость старого моряка, который видел слишком много погибших кораблей и слишком мало счастливых людей.       — Каждого из нас жизнь испытывает на прочность, — продолжил он, подняв глаза, в которых на мгновение мелькнул отблеск свечного света, похожий на блуждающий огонёк надежды. — У каждого своя история, своя боль, своя утрата… но пока мы роем землю носом и идём вперёд, есть шанс, что всё станет так, как мы хотим, а может — даже лучше. Не упускай эту возможность, Дориан. Девица эта… она стоит гораздо больше любых сокровищ. Ей не героические речи нужны и не подвиги, а тепло да спокойствие, которых в её жизни, чует моё старое сердце, давно не бывало. Дай ей это — и отработаешь любой долг перед богами, перед миром и перед самим собой.       Он выпрямился, хрустнув спиной, словно корабельная мачта после бури, и, чуть наклонив голову, добавил уже почти шёпотом:       — Ложись спать, молодой Капитан. Завтра будет день тяжёлый, а силы… силы нужны нам всем.       И, не дожидаясь ответа, Всеволод тихо покинул каюту, аккуратно прикрыв за собой дверь, чтобы ни один скрип не потревожил сон той, ради которой Капитан только что впервые за долгие годы позволил себе быть слабым.       Когда дверь закрылась, Дориан остался один — один вместе с тишиной, запахом рома, слабым дымком трубки и дрожащим пламенем свечей, которое мягко облизывало стены, будто пытаясь стереть с них следы прошедшего кошмара. Мужчина опустил голову, медленно, тяжело, словно на шее висела не только усталость прожитого дня, но и десять лет слишком раннего взросления, слишком жестокой судьбы, слишком тяжёлых решений.       Он сидел так долго, что казалось, время застыло вместе с ним. Лишь дыхание спящей Катрин, тихое, ровное, почти детское, мягкой волной напоминало ему, что он все ещё жив. И что не всё потеряно.       Дориан провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть напряжение, но пальцы дрогнули — проклятие уже подбиралось выше локтей, кожа ныла, будто обожжённая холодом. И всё же он заставил себя подняться, медленно, почти неуверенно, шагнул ближе к постели, где под пушистым покрывалом лежала она — маленькая, хрупкая, кажется, такая беззащитная, но в то же время единственная на борту, кто сегодня держал штурвал, когда он был в беспамятстве.       Мужчина задержал взгляд на её лице, дольше, чем позволял себе до этого, и, едва слышно выдохнув, прошептал в тишину:       — Отдыхайте, леди… честь де Морте не подвержена ржавчине, как и сталь его клинка.