Глава 10. Храм ХемʼРа-Сета

      Туман стал гуще, словно кто-то незримый затянул вокруг корабля плотный саван, и мир сузился до нескольких тускло освещённых локтей палубы, где лампады, развешанные вдоль бортов, горели ровным, маслянистым светом, отбрасывая дрожащие тени на снасти и лица людей, делая их усталыми, заострёнными, почти чужими. Воздух потемнел так резко, что стало невозможно понять, ночь сейчас или день, и лишь ощущение времени, тянущееся вязко и странно, подсказывало, что прошло уже несколько узлов после той условной, почти неощутимой ночи, когда корабль словно плывёт не вперёд, а внутрь самого себя.       И вдруг, так же неожиданно, как сомкнулся, туман начал рассеиваться, раздвигаясь медленно, нехотя, будто сопротивляясь, и перед носом судна проступили каменные очертания, которые с каждой секундой становились всё отчётливее, пока наконец не открылись два пути-тоннеля, расходящиеся в стороны, как раздвоенная дорога, вырубленная в самом теле скалы. Камень по краям был влажным, местами покрытым тёмным налётом, а в нишах, высеченных вдоль стен, ровно и спокойно горели лампады, словно кто-то заботливо поддерживал здесь свет, ожидая незваных гостей.       С такелажа почти сразу же соскользнул Вага, ловко спускаясь по верёвке, будто высота для него была не препятствием, а привычной стихией, и, коснувшись палубы, он выпрямился, отряхнул ладони и с тем самым видом человека, которого уже ничто не удивляет, сообщил:       — Это было предсказуемо, — его голос прозвучал буднично, почти лениво. — Я ещё несколько узлов назад, когда вылетал на верёвке в туман, ногами нащупал твёрдую поверхность по обе стороны корабля, так что мы уже тогда шли меж камней, просто глазом этого не видно было.       Дориан, стоявший у штурвала, устало потёр лоб, задержав пальцы у висков чуть дольше обычного, словно пытался прогнать тяжесть, оставшуюся после бессонной ночи, и медленно оглядел палубу. Его взгляд остановился на Катрин, которая только что вышла из каюты, всё ещё слегка бледная, но собранная. Мужчина машинально поправил перчатки, будто это простое движение помогало удерживать равновесие в этом странном, зыбком мире. Он выпрямился, перевёл взгляд на тоннели и заговорил спокойно, но с отчётливой усталостью в голосе:       — Через такие ходы корабль не сможет дать задний ход, — он коротко кивнул в сторону каменных стен. — Слишком узко, слишком близко. Если сунемся дальше вслепую, можем застрять намертво, так что разумнее будет спуститься и самим посмотреть, где здесь выход, если он вообще есть.       Едва его слова успели повиснуть в воздухе, как вперёд шагнул Святослав, и в его голосе зазвучала наигранная, певучая насмешка, с которой он, не скрывая удовольствия, протянул:       — Значит, мы пойдём, а наш Капитан останется на корабле с барышней, — он театрально развёл руками. — Как романтично, прямо хоть балладу сочиняй. Только вот здесь тварей хватает, и не слишком ли это безопасно — спускаться с корабля и терять единственный гарант перемещения по таким местам?       Он прищурился, бросая взгляд то на Дориана, то на тёмные провалы тоннелей, и в его усмешке сквозила не только шутка, но и вполне искреннее беспокойство. Палуба на мгновение наполнилась напряжённым молчанием, в котором слышно было лишь тихое потрескивание лампад и далёкий, глухой плеск воды где-то в глубине каменных ходов, словно само это место прислушивалось к их словам, ожидая, какое решение они осмелятся принять. Дориан ответил резко, не повышая голоса, но с такой холодной, отточенной жёсткостью, что слова резанули воздух сильнее любого окрика, и, повернувшись к Святославу, он посмотрел на него так прямо и тяжело, будто одним этим взглядом хотел вбить в палубу и сомнения, и показавшуюся ему отвратительной тень трусости:       — Не переживай за сохранность своей жизни, матрос, — произнёс он спокойно, но без тени насмешки. — Барышня остаётся на борту корабля. Часть команды пойдёт в один туннель. Часть остаётся здесь. В другой туннель пойду я. Один. Так честно?       Святослав уже раскрыл было рот, но Всеволод опередил его, бросив в сторону мужчины недобрый, тяжёлый взгляд, от которого тот невольно притих и негромко кашлянул, словно приводя мысли в порядок. Квартирмейстер продолжил за него рассудительно, с привычной для него взвешенностью:       — Вполне разумно. Если что пойдёт не так, часть команды сможет увести корабль или привести его в движение, если мы экстренно вернёмся. — Он сделал короткую паузу, переводя взгляд на Дориана, и в его голосе прозвучала уже не служебная строгость, а почти отцовская тревога. — Только вот… молодой Капитан, безопасно ли тебе одному идти?       — Безопасно, — отрезал Дориан без колебаний, словно ответ был для него очевиден и не требовал обсуждения.       Но прежде чем Всеволод успел что-то добавить, рядом с Дорианом оказалась Катрин, поднявшаяся к нему почти бегом, и её голос прозвучал резко, с ходу, без привычной светской мягкости:       — Я тоже против. Ты не пойдёшь один.       Дориан усмехнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, но не исчезла и привычная ирония.       — Какая трогательная забота, леди Катрин, — произнёс он, слегка склоняя голову. — Я польщён. Поверьте, моих навыков выживания хватит, чтобы вернуться.       Он шагнул ближе, так близко, что пространство между ними будто сжалось, наклонился и положил свою руку в кожаной перчатке на её ладонь, и это прикосновение оказалось неожиданно тяжёлым, уверенным, словно он не просто касался, а обещал удержать, если потребуется. Его голос стал тише, почти шёпотом, предназначенным только для неё одной:       — Это меньшее, что я могу сделать сейчас. Команда не поймёт, если я останусь отсиживаться здесь. Но и вас я с собой не возьму.       Катрин подняла взгляд и встретилась с его глазами — ясными, глубокими, доверительными, такими, в которых легко было утонуть, если позволить себе задержаться на них хотя бы на мгновение дольше. Приятная тяжесть его руки отозвалась по телу сотней колющих мурашек, пробежавших от ладони к плечам и ниже, и вдруг девушке стало по-настоящему страшно — не за себя, а за него, за мысль о том, что он может не вернуться.       Он сделал для неё так много, всегда заботился, оберегал, был добр и внимателен, несмотря на свою репутацию и пиратский нрав, и ни один мужчина из её прежнего окружения не создавал вокруг неё такой плотной, почти осязаемой ауры защиты, такого ощущения, что рядом с ним она — не трофей и не обуза, а прежде всего человек, о котором хотят заботиться. И в этот миг злость за похищение растворилась сама собой, потому что она вдруг ясно поняла — он просто не умеет просить помощи иначе, не умеет быть слабым открыто. Эгоизм ей был несвойственен, и желание хоть как-то ответить на эту человечность, на эту тихую, упорную готовность защищать оказалось сильнее страха, и Катрин, не отводя взгляда, позволила его руке остаться на своей ладони ещё на мгновение дольше, словно принимая это решение вместе с ним.       Команда сходила с корабля без лишних слов, тяжело и сосредоточенно, словно каждый шаг по спущенному мостку был не просто движением вперёд, а согласием с тем, что обратного пути может и не быть, и факелы в их руках дрожали не столько от сквозняка пещеры, сколько от напряжения, осевшего в мышцах и мыслях, когда голые, влажные камни под ногами вдруг, почти незаметно для глаза, начали покрываться белёсым песком, будто сама порода растворялась, уступая место чему-то иному, чуждому привычной земле.       Катрин заметила это лишь краем сознания, слишком поздно, чтобы удивиться по-настоящему, потому что отряд уже уходил в один из туннелей, растворяясь в глубине с тихими перекличками и отблесками огня, а Дориан, не оглянувшись ни разу, направился в другой проход. Его силуэт быстро поглотила тень, и осталась только ровная линия плеч, да краткий отблеск лампады на металле, прежде чем и он исчез, оставив за собой пустоту, от которой вдруг стало зябко, словно кто-то незримый убрал опору из-под ног.       Катрин медленно спустилась обратно на палубу, и корабль показался ей непривычно большим и пустым без голосов и суеты, она ходила туда-сюда, не находя себе места, цепляясь взглядом то за канаты, то за борта, то за темнеющий вход в пещеру, где исчез Дориан, и сердце начинало стучать всё громче, будто стараясь нагнать его шаги.       И тогда раздался голос.       Не звук, не слово — именно голос, женский, растворённый в камне и мраке, мягкий и вязкий, как туман, он не шёл откуда-то конкретно, он словно был в самой пещере, в воздухе между вдохом и выдохом.       Катрин резко обернулась, и страх, холодный и липкий, сразу же потянул под ложечкой, позвоночник словно обдало ледяной водой, а вокруг — пустота, только камень, туман и неподвижный корабль.       — Кто здесь? — голос прозвучал громче, чем она рассчитывала, с надломом, выдающим напряжение, и она инстинктивно склонилась к борту, вглядываясь вниз, ожидая увидеть хвостатые силуэты, бледные лица, блеск чешуи.       Но там было пусто.       И именно тогда она заметила движение песка.       Белый песок, ещё недавно лежавший ровным, мёртвым слоем, вдруг начал шевелиться, словно по нему прошёлся ветер, но слишком упорядоченный, слишком целенаправленный для случайности, и вихри медленно, но неотвратимо тянулись в сторону того туннеля, куда ушёл Капитан, словно невидимая рука собирала рассыпанное и указывала путь.       Сердце колотилось в груди так яростно, что заглушало шум воды, и Катрин на мгновение закрыла глаза, заставляя себя думать, не паниковать, цепляться за знания, а не за страх.       — Храм ХемʼРа-Сета… песок… такой белый… — прошептала она едва слышно, и мысль, как вспышка, пробила сознание. — Нет… Черт возьми… это основные соли…       Понимание пришло резко, почти болезненно, и вместо холода по телу прошёл горячий, тревожный жар, потому что соли двигались не просто так, они отвечали на зов, на присутствие, на пересечение миров.       — Уже умершие… покой нашли в основных солях, им страх неведом, но сила страшна… — сказала она вслух, и собственный голос показался чужим — эти слова говорил отец.       И тогда шёпот стал отчётливее, словно приблизился вплотную к уху, не громче, но яснее, складываясь в обрывки смысла, тяжёлые и мрачные, как предостережение, выцарапанное на камне.       — Помоги ему… — тянуло из темноты.       — Франциск убьёт его…       — Грань миров тонка здесь…       — Франциск убьёт… Сейчас… Беги…       Последнее слово хрипом протянулось до последнего, пока голос не исчез. Слова повторялись, наслаивались, как эхо, и в них не было угрозы — только холодная, бесстрастная констатация факта, будто тени, воспользовавшись истончённой тканью реальности, спешили предупредить, пока ещё есть время, пока путь не замкнулся окончательно. Катрин сжала пальцы до боли, глядя туда, где исчез Дориан, и страх постепенно сменялся решимостью.       Палмер сорвалась с места так резко, будто кто-то невидимый разорвал удерживавшую её цепь, и взгляд сам собой нашёл оружейную стойку — деревянный рундук для клинков, вбитый в палубу у борта, где сабли стояли рядами, словно ждали своей очереди быть схваченными, и она, не раздумывая, вцепилась в первую попавшуюся, пальцы сжались на холодной рукояти с такой силой, что кожа побелела, после чего она рванула вперёд, почти не чувствуя собственного тела, срываясь с места и буквально слетая с мостка, ведущего в пещеру.       Лампады у входа оказались обманкой — их тёплый, почти уютный свет гас уже через несколько шагов, и дальше туннель снова поглощала вязкая, плотная тьма, но страх, накрывший её с головой, был уже не тем осторожным, сдержанным ужасом, а выматывающим, животным, и потому ей стало всё равно, куда она бежит и что может ждать впереди, она неслась вперёд, срывая дыхание, скользя по влажным камням, оступаясь, но не замедляясь ни на миг.       В голове, словно заезженная пластинка, крутилось одно имя — Франциск, до глупости простое, слишком французское для этого места, и оттого особенно чуждое, и она ловила себя на том, что где-то глубоко в памяти всплывают обрывки рассказов отца, смутные истории о Капитанах, долгах, кровных расплатах, и её охватывало злое, слепое раздражение, потому что сейчас ей было плевать, кем был этот Франциск — пиратом, предателем, призраком прошлого или просто чьей-то ошибкой, плевать, погиб ли он по вине Дориана или по собственной глупости, плевать на причины и старые счёты, потому что единственное, что имело значение, — он не имел права забрать его сейчас.       Туннель тянулся бесконечно, словно издевался, петляя и сужаясь, камни под ногами блестели от влаги, и каждый шаг грозил обернуться падением в тёмную воду, чьё присутствие ощущалось даже без взгляда, и тогда Катрин, не выдержав, сорвала из груди крик:       — Дориан!       Имя отозвалось эхом, разорванным и искажённым, отражаясь от стен, возвращаясь к ней чужими голосами, и на миг ей показалось, что она бежит одна в этом каменном чреве, пока страх не начал сдавливать горло ещё сильнее.       И вдруг впереди мелькнул огонь.       Неровный, живой, колеблющийся свет, отбрасывающий тень, и сердце у неё ухнуло вниз, потому что за этим светом угадывался силуэт, неподвижный, высокий, и она, не снижая скорости, вылетела из поворота и буквально врезалась в него, пискнув от неожиданности и ужаса, уткнувшись носом ему в грудь, с силой сжимая ткань мундира на его спине, словно это было единственное, что удерживало её от падения. Сабля звонко вылетела из ее рук, падая вниз.       Мир качнулся, дыхание сбилось окончательно, в ушах грохотало собственное сердце, и сквозь шум она услышала, как факел выскользнул из его руки, ударился о камень и покатился по полу, разбрасывая искры и освещая их двоих неровным, пляшущим светом, в котором страх, облегчение и накопившееся отчаяние сплелись в один, почти болезненный узел. Катрин, всё ещё прижатая к нему почти всем телом, уткнулась лбом в его грудь, пытаясь жадно втянуть в себя воздух, который словно застревал где-то между рёбрами, и только спустя несколько мучительных секунд дыхание начало понемногу выравниваться, хотя сердце всё ещё билось так громко, что, казалось, его стук был слышен во всём этом каменном коридоре.       Дориан же, явно не ожидавший такого напора, такого почти отчаянного вторжения в личное пространство, резко пришёл в себя, его плечи напряглись, а руки сами собой легли ей на плечи, отодвигая её на расстояние вытянутой руки, и в его взгляде смешались растерянность, тревога и вспышка раздражения, когда он хрипло выдохнул:       — Что произошло?.. — голос прозвучал жёстче, чем он, вероятно, хотел. — Что-то с кораблём? С командой? Катрин, говори.       Она подняла на него взгляд, всё ещё мутный от бега и страха, слова путались, сбивались, вырывались неровными обрывками, пока она, почти захлёбываясь, выпалила:       — Там! Там… Я испугалась голосов, здесь что-то не так… Ты, черт возьми, не должен был уходить один, это неправильно. Ты обещал вернуть меня домой, а сам так неразумно разделяешься со мной.       Его лицо изменилось почти мгновенно: брови сошлись, челюсть напряглась, и он раздражённо закатил глаза, словно услышал не заботу, а обвинение, после чего резко бросил:       — Обещал — значит верну! — в голосе уже звучал гнев. — Но это не значит, что ты должна виться вокруг меня, прикрывая собственный страх смерти внезапной заботой обо мне.       Катрин отпрянула, словно от пощёчины, её взгляд вспыхнул ответной злостью, и она резко выпрямилась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Что значит «прикрывать»? — голос дрогнул, но не от слабости, а от возмущения. — Может, мне просто хочется ответить тем же, чем ты раз за разом осыпаешь меня? Может, я искренне хочу проявить заботу, а не прятаться за твоей спиной, как мебель! Ты…       Он перебил её грубо, не дав закончить, шагнув вперёд и почти рявкнув:       — На мою заботу? Да о чём вообще речь, если тебе, глупая девчонка, так сложно не создавать мне проблем и просто тихо подождать на корабле! Для меня это было бы заботой о моих нервах и, в конце концов, хоть каким-то доверием!       Эти слова ударили больнее, чем она ожидала, и Катрин вспыхнула, как сухой хворост, вскинув голову и почти выкрикнув в ответ:       — Ах, доверием? — в голосе зазвенела язвительная насмешка. — И это говорит человек, который живёт со мной в одной каюте, но заматывается, как мортус, и до сих пор не удосужился объяснить мне суть своего проклятия? От чего тебя спасать, Дориан? От того, что ты светишься, как синий огонёк? Или, может быть, от того, что я уже видела? Да, я видела твои руки без перчаток и эту седину, которую ты так старательно прячешь! Ты ведёшь себя, как юнец, но твой собственный облик кричит об обратном!       Её слова повисли в воздухе между ними, тяжёлые и острые, как клинки, отражаясь от влажных каменных стен, и на мгновение в этом туннеле не осталось ничего, кроме их тяжёлого дыхания, пляшущего света упавшего факела и напряжения, которое стало почти осязаемым. Дориан действительно словно ослеп на миг от её слов, будто они ударили куда глубже, чем любой клинок, и его взгляд, ещё секунду назад острый и колючий, потускнел, опустился куда-то вниз, к влажным камням под ногами, а плечи едва заметно ссутулились, словно сама мысль о том, что она видела его таким, настоящим и уязвимым, давила сильнее, чем всё, что происходило вокруг.       Он тихо, почти сдавленно усмехнулся, и эта усмешка прозвучала горько, как скрежет металла по камню, прежде чем он выдохнул:       — Ты хочешь ткнуть меня носом в грязь и посмотреть на это в первых рядах?       Голос внезапно сорвался на резкость, почти на лай, и он резко поднял голову, в его глазах мелькнуло что-то дикое, неукрощённое.       — О да, леди Катрин, — прогремел он, делая шаг к ней, — я выгляжу жутко без одежды. Это следы проклятия, которые расползаются по моей коже, словно старый пергамент, трескающийся от времени. Я старею на глазах, слышишь? Старею, и совсем скоро от меня не останется ничего, кроме костей и имени, которое забудут.       Он сорвал с себя перчатки резким, нервным движением и швырнул их на камни, продолжая наступать, пока Катрин не почувствовала холодную, влажную стену за спиной, прижатая к ней его телом и тяжёлым дыханием.       — Руки? — хрипло усмехнулся он, поднимая ладони перед её лицом. — О да, смотри. Смотри внимательнее. Я урод, — выдохнул он, и в этом слове было слишком много принятия и боли одновременно. — Стареющая тварь, которая этими мерзкими руками цепляется за жизнь из последних сил. Я готов утащить всех с собой в могилу, если это даст мне хоть шанс избавиться от этого.       Он резко задрал рукава мундира, обнажая предплечья, затем дёрнул платок с шеи и, почти демонстративно, швырнул его в тёмную воду у края тоннеля, а отблеск факела, валявшегося на камнях, плясал на его лице, и в этом неровном свете его усмешка действительно выглядела безумной.       Катрин застыла, сердце билось где-то в горле, и всё же, превозмогая страх и растерянность, она осторожно подняла руку и коснулась его ладони, тёплой и пугающе живой, словно пытаясь вернуть его из этого надломленного состояния.       — Дориан… — прошептала она, голос дрожал, но не ломался. — Успокойся, прошу тебя. Что с тобой происходит?       Она сделала судорожный вдох, чувствуя, как между ними почти не осталось воздуха, как пространство сжалось до одного-единственного мгновения.       — Хорошо, я поняла, — тихо продолжила она, не открывая глаз, словно так было легче выдержать его близость и его боль. — Но я же пообещала помочь тебе до конца. Пожалуйста… перестань меня пугать. Твои слова страшнее самого проклятия.       Её голос сорвался на едва слышный лепет, дыхание сбилось, и в этой тесной, влажной пещере, где камень хранил эхо их голосов, она впервые почувствовала, насколько тонкой стала грань между гневом, страхом и тем доверием, которое она всё ещё пыталась удержать между ними. Дориан резко остановился, будто его собственные слова настигли его раньше, чем он успел их осмыслить, и рука, уже поднятая в резком жесте, оказалась над её плечом, упираясь в холодный камень, отрезая ей путь лишь наполовину, словно он сам не был уверен, имеет ли право удерживать её так близко. Коротким взглядом он заметил изменение в себе, горько усмехнувшись — проклятие этого место слегка стерло его собственное, придав легкой уверенности, чего так не хватало мужчине. Голос вдруг стал тише, ниже, сорвался на шёпот, в котором больше не было ни злости, ни вызова, только усталость и надлом:       — Прости меня… — выдохнул он, мотнув головой так, будто хотел стряхнуть с себя собственные мысли, но не смог. — Прости… меня разъедает не только снаружи, но и изнутри.       Он смотрел на неё уже иначе, без прежней резкости, и костяшки его пальцев осторожно, почти нерешительно коснулись её щеки, скользнули по тёплой коже, как будто он боялся причинить боль одним прикосновением, а уголки его губ дрогнули в слабой, грустной улыбке.       — Ты так красива… — произнёс он тихо, словно это признание давалось ему тяжелее, чем любые клятвы. — А я… я ничего не могу дать тебе взамен. Ни спокойствия, ни будущего, ни уверенности.       Он задержал взгляд на её лице, будто собирая в памяти каждую черту, и продолжил уже почти шёпотом, в котором слышалась искренность, от которой невозможно было отмахнуться:       — Но я больше не могу лгать. Вы вызываете во мне, леди Катрин, целую бурю чувств. Смелая, отважная, с этим вашим колким характером… и в то же время иногда такая нежная и трогательная, что рядом с вами хочется быть не героем и не Капитаном, а просто мужчиной.       Он сделал короткую паузу, сглотнул, и слова, наконец, сорвались с губ, как приговор, вынесенный самому себе.       — Я влюблён в вас. Уже очень давно. И поверьте, мой выбор… он был не случайным.       Катрин смотрела на него широко раскрытыми глазами, не мигая, словно боялась, что одно неверное движение разрушит этот момент, и её щёки предательски загорелись, выдавая смущение и растерянность, а ладонь, сама того не осознавая, осторожно нашла его руку, которая уже отпрянула от её щеки, и задержала её, не давая уйти.       — Мне… — прошептала она, и голос её был едва слышен, — мне никто никогда не говорил таких слов.       Дориан заметно напрягся, словно не ожидал такого ответа, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с осторожной надеждой, прежде чем он чуть наклонился к ней, медленно, давая ей возможность отстраниться, проверяя ту самую хрупкую грань дозволенного, за которой могло быть либо принятие, либо окончательный разрыв. Катрин, понимая его намерение, не отступила, а лишь прикрыла глаза, губы её слегка приоткрылись, и в этом жесте было столько доверия, что у него перехватило дыхание, и он наклонился окончательно, мягко, почти невесомо касаясь её губ своими.       И стоило ему почувствовать их тепло и неловкий, неуверенный ответ, как он тут же выпрямился, утягивая её за собой, его руки обвили её спину, осторожно, крепко прижимая к себе, словно он боялся отпустить и одновременно боялся сжать сильнее, чем следует.       Катрин отвечала несмело, как леди, не знавшая прежде мужских губ, и всё же её ладонь медленно, почти робко легла на его грудь, ощущая под тканью силу и тепло, и в этом прикосновении было больше искренности, чем в сотне признаний. Он чувствовал её — юную, храбрую, нежную, как редкий цветок, выросший среди камня и соли, — и в этот момент в его объятиях не было ни проклятия, ни страха, ни будущих битв, а только тихая, болезненно-красивая истина о том, что даже в самом тёмном месте можно найти свет, если позволить себе удержать его хотя бы на одно дыхание.       Хлопки разорвали тишину так резко, что оба они вздрогнули, словно кто-то плеснул холодной водой прямо в лицо, и Дориан отстранился первым, не столько из-за неловкости, сколько из инстинктивного ощущения опасности, будто сам воздух вокруг внезапно сгустился и стал враждебным, а рука его почти автоматически подняла факел, выхватывая из темноты рваные тени стен и влажный блеск камня, пока он тут же не прикрыл Катрин собой, прижимая к груди и разворачивая так, чтобы она оказалась за его плечом, словно это было единственное правильное положение в этот миг.       — Браво… — прозвучал голос из темноты, мягкий, тягучий, почти ласковый, словно медленно стекающий мёд, от которого по спине пробегал неприятный холодок. — Обжиматься с Палмер и шептать ей сладкие речи…       Интонация вдруг оборвалась, став резкой, хлёсткой, будто удар кнута.       — Разве этому я тебя учил, щенок?       Дориан остолбенел, дыхание на мгновение сбилось, а взгляд напряжённо впился в темноту, туда, откуда исходил голос, и пламя факела дрогнуло, отбрасывая пляшущие тени, когда из глубины туннеля медленно шагнула фигура мужчины, возрастом с отца Катрин, с вытянутым, резким лицом и яркими, почти безумными голубыми глазами, в которых отражался огонь, придавая им пугающее сходство с глазами самого Дориана, а полуседые волосы были собраны в низкий хвост, подчёркивая строгие черты. На нём был фиолетовый мундир, знакомый до боли, с чёрной розой на лацкане, точь-в-точь такой же, как у Дориана, и от этого совпадения внутри что-то болезненно сжалось, словно прошлое, похороненное и забытое, вдруг шагнуло навстречу. Живым. Мужчина остановился, не торопясь, положив руку на гарду сабли с уверенностью человека, который знает, что контролирует ситуацию, и самодовольная усмешка тронула его губы, когда он посмотрел на Дориана сверху вниз.       — Не ожидал встретить меня вновь?       Дориан выдохнул хрипло, будто слова застряли в горле, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто похожее на растерянность, смешанную с яростью.       — Ты?.. Ты же мёртв… Он забрал тебя, и часть моей души прихватил с собой из-за твоих игр!       Он рявкнул это почти звериным рыком и одним резким движением выхватил саблю из ножен, сталь блеснула в свете факела, но мужчина лишь рассмеялся, громко, неприятно, словно этот жест его лишь забавлял.       — Поднимать оружие на меня вздумал? — произнёс он с насмешкой, в которой не было ни капли сомнения, лишь холодное удовлетворение.       Катрин застыла, словно кто-то вогнал в неё ледяной штырь, и слова вырвались раньше, чем разум успел их осмыслить, сорвавшись с губ тихим, почти неслышным шёпотом, в котором было слишком много ужаса, чтобы скрыть его за приличиями:       — Дориан?..       Она машинально шагнула вперёд, но Дориан резко обернулся, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Катрин невольно замерла, сжав пальцы вокруг факела.       — Не вмешивайся.       Он сунул ей факел в руки, почти грубо, словно боялся, что ещё секунда — и она всё же рванётся к нему, а затем вновь повернулся к мужчине, выпрямляясь и будто намеренно подставляя грудь, словно бросая вызов самой судьбе.       — Что тебе нужно? — произнёс он глухо, и каждое слово будто царапало горло. — Пришёл напомнить мне о долге? Плевать я хотел на него. Я не пожертвую собой ради твоего спасения. Ты не сделал этого ради меня.       Мужчина расхохотался, и этот смех эхом разнёсся по каменным стенам, неприятный, хриплый, в котором слышалось удовольствие хищника, загнавшего добычу в угол, и он шагнул ближе, настолько, что свет факела выхватил морщины у его глаз и безумный блеск в зрачках.       — Я убью тебя, щенок, — произнёс он спокойно, почти буднично, словно говорил о погоде. — И тем самым заберу то, что принадлежит мне по праву. Я породил тебя, и я имею полное право на твою жизнь.       Он склонил голову набок, оценивающе, будто рассматривал товар.       — Ты глупец и не видишь того бескрайнего, что я пытался тебе объяснить. Ты наивен, слеп и упрям, а я просто избавлю тебя от страданий… — голос его стал тише, опаснее, — …прямо сейчас.       И в тот самый миг, когда мужчина вытащил саблю, и сталь холодно блеснула в тусклом свете, из глубины тени, куда не дотягивалось пламя факела, раздался ещё один голос — прохладный, лишённый эмоций, будто принадлежавший не человеку, а самому камню, пропитанному древними клятвами:       — В Храме Теней божественного начала запрещено вершить самосуд, Франциск де Морте.       Все трое одновременно обернулись в сторону этого голоса, и даже Дориан, стиснувший рукоять сабли до побелевших костяшек, на мгновение замер, чувствуя, как воздух вокруг меняется, становится тяжёлым, словно сама реальность здесь имела свои законы и была готова напомнить о них тем, кто осмеливался их нарушить.       Франциск резко отпрянул, словно его ударили невидимой рукой, и гнев исказил его лицо так сильно, что черты стали почти звериными, а пальцы на гарде сабли судорожно сжались, будто он искал в стали опору против того, что не мог ни понять, ни одолеть.       — Кто ты таков?! — рявкнул он, и в этом крике было больше ярости, чем уверенности.       Из темноты, где до этого не существовало ничего, кроме глухого камня и тени, медленно проступила высокая фигура, целиком укутанная в тяжёлые белые ткани, плотные и многослойные, словно бинты древней мумии, которые тянулись шлейфом по ступеням, появившимся будто по воле самой пещеры, вырастающим из камня один за другим, без скрежета и шума, так естественно, словно они всегда были здесь, просто ждали момента быть увиденными. Существо спускалось по ним спокойно и уверенно, не спотыкаясь, не замедляя шага, с той пугающей уверенностью, что бывает лишь у тех, кто видит не глазами, а чем-то гораздо более древним и страшным.       — Основные соли, — прозвучал его голос, холодный, как камень гробницы, — помогли тебе обрести истинную форму и явиться сыну, но ты всё такой же пустой прах умерших, Франциск де Морте, и не смей забывать об этом.       Франциск дернулся, словно слова ударили его сильнее любого клинка, и на мгновение показалось, что он хотел шагнуть вперёд, но не смог, будто воздух перед ним внезапно стал плотным, вязким, непреодолимым.       Лицо существа, скрытое под серебряной маской, медленно повернулась в сторону Дориана и Катрин, и у девушки перехватило дыхание. На одно короткое мгновение ей показалось, что из-под складок капюшона выскользнул тонкий локон белых волос, слишком живой и человеческий для этого неподвижного, почти божественного облика, и от этого осознания по спине пробежал ледяной холод.       — Наследник рода де Морте… — произнёс он, и голос прозвучал мягче, но оттого не менее властно, — и Наследница.       Катрин вздрогнула от этого слова, пальцы её сжались сами собой, вцепляясь в руку Дориана так крепко, будто она боялась, что если отпустит, он исчезнет прямо сейчас, растворится в этом проклятом месте, где границы между жизнью и смертью были слишком тонкими.       — Ваше пребывание здесь затянулось, — продолжило существо, — ваши спутники уже ожидают вас. Уходите. Немедленно.       И прежде чем кто-либо успел возразить или задать вопрос, его голова вновь повернулась к Франциску, и в тот же миг пространство вокруг того словно сжалось, невидимая стена сомкнулась, прижимая его к месту, лишая возможности сделать шаг, поднять руку или даже вдохнуть полной грудью, и он замер, искажённый яростью и бессилием, как насекомое в янтаре.       Катрин прижалась к Дориану сильнее, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась лишь одна мысль — бежать, уходить, пока им ещё дают этот шанс, пока этот холодный, нездешний голос не передумал.       Неожиданно Дориан уловил боковым зрением ещё одно движение в глубине туннеля, и сердце его болезненно ёкнуло, потому что из мрака, почти сливаясь с камнем, выступала вторая фигура в тех же тяжёлых белых тканях, стоящая за их спинами так тихо и неподвижно, будто она была частью самой пещеры и существовала здесь задолго до их появления. Существо едва заметно наклонилось, и этот жест был странно человечным, почти вежливым, после чего медленно протянуло руку, указывая вперёд, туда, где тьма становилась чуть менее плотной, в то место, откуда они пришли.       Дориан выпрямился, чувствуя, как напряжение в груди сменяется глухой, тяжёлой благодарностью, и не зная, каким именем или титулом можно обратиться к подобному созданию, произнёс громко, сдерживая дрожь в голосе:       — Благодарю… вас.       Слова прозвучали глухо, но он не стал ждать ответа, лишь крепче сжал ладонь Катрин и поспешил потянуть её за собой, будто боялся, что если задержится ещё на миг, воля этого места изменится. Девушка шла рядом, сердце всё ещё колотилось, но взгляд её был прикован ко второму существу, и, проходя мимо него почти вплотную, она, повинуясь внезапному импульсу, подняла глаза и успела заглянуть в прорези маски, ожидая увидеть пустоту, мрак или нечто нечеловеческое, однако вместо этого различила человеческие глаза, золотые зрачки, смотрящие прямо на нее, слишком осмысленно для этого мира теней, словно существо знало о её любопытстве заранее и позволило себе эту тихую, почти дружелюбную шалость.       Оно не произнесло ни слова, лишь отступило на полшага, пропуская их вперёд, и Дориан с Катрин пошли дальше, держась за руки, ускоряя шаги, пока их дыхание не начало сбиваться, а впереди наконец не замаячил тёплый, дрожащий свет фонарей, освещающих вход в туннель. Существо в белом двигалось за ними беззвучно, не приближаясь и не отставая, словно тень, приставшая к их следам, и только когда они почти достигли света и на мгновение обернулись, желая убедиться, что оно всё ещё там, туннель оказался пуст, будто ничего и не было, кроме холодного камня и эха шагов.       И лишь Катрин, уже повернувшись обратно, почувствовала, как что-то холодное и невесомое коснулось её уха, и услышала едва различимый шёпот, от которого по коже побежали мурашки:       — Он спасёт тебя.       После этого наступила тишина, густая и давящая, страх снова опоясал пространство вокруг, но впереди был свет и люди, и у них не осталось ничего иного, кроме как идти дальше, не оглядываясь и не позволяя себе остановиться.