liber sum

Дану больше не страшно, но до сих пор ужасающе больно.       Кажется, оболочка его с черным золотом в единственной уцелевшей глазнице существует сама по себе, а сам он где-то не здесь. Словно все чувства давно-давно остались где-то на Терре — на планете, что три мериона была пристанищем для его души.  Терра.       До сих пор это слово горчит на кончике языка, терзает его сердце застарелой занозой, судорогой сводит что-то еле теплящееся в груди, пахнет приторно-приторно цветущими розами, гнильцой и фальшивым смехом, за которым прятался страх. За себя, за друзей, за Ханну.       Ханна...самое ценное, самое дорогое, что у него было; совсем неземная песочно-желтая лилия с колдовскими руками, способными снимать любую боль и лечить наравне с кометами. Сияя ярче любых звёзд, она, кажется, стремилась превратить его комнату в громадную оранжерею, оставляя у него горшки с заоблачными растениями, и играла на его фортепиано, словно ребенок: неумело, сбиваясь иногда, но с неугасающей улыбкой. Единственный луч солнца в той тюрьме, что гордо звалась соларумом.       Казалось невозможным, сюрреалистичным, что в этой клетке мог появиться кто-то столь чистый душой как Дева и не сломаться под грузом ответственности, что возлагался на люмен-протекторов Светом, хотя все их существование было даже незначительнее муравьиной возни. Но Ханне хватило духу не только не пасть самой в черную пропасть в области сердца, которую с разной степенью успеха скрывали практически все протекторы, ей ещё и удалось когда-то вытащить из этой дыры его самого, уже тогда осознавшего, что счастливого конца в его истории просто не будет, что всем им один путь — в Обливион, только выбор, как попасть туда, на совести каждого лежит.       Дан уже тогда понимал, что сам оборвать свою жизнь просто не сможет и бросался в любую котловину, в самое адское пекло, чтобы погибнуть достойно, храбро, только бы в один момент просто не вернуться назад, туда, где сами стены давят, а каждый сантиметр пространства уже давно въелся на подкорку памяти. Или вернуться, но скользить по знакомым коридорам и зеркальным шпилям пустым, невидимым взглядом и навеки остаться среди таких же товарищей по несчастью, постепенно стираясь из памяти всех, кто когда-то его видел и знал. И Дан день за днём, год за годом неумолимо забывался на заданиях, лишь бы не копаться лишний раз в самом себе и не признавать очевидного: уйти в Обливион от своих рук он просто не сможет.       И казалось бы, когда существование окончательно потеряло всякий смысл, а знакомых протекторов, что были в Соларуме до него, можно было пересчитать по пальцам одной руки, в его жизни появилась она. Ханна, та, кто полностью изменил его, заполнив собой все пространство где-то внутри его души.       Он понял, что потерял голову, влюбился словно мальчишка, так, как поклялся никогда не делать, потому что помнил как невыносимо больно было ему когда-то давно, ещё до вступления в протекторы, по ощущениям будто бы в прошлой жизни. Но все баррикады, что он методично расставлял в своей душе, в один миг пали под теплым блеском ее чистых, как норвежские фьорды, голубых глаз.       Дева подарила Волку тысячи тысяч воспоминаний и засушенную розу в ящике стола. Храбрая и неколебимая, что всегда бросалась с ним в любое пекло, до того, пока сам Дан не оттолкнул ее когда-то в попытке защитить, однажды вновь ушла на передовую с надеждой на лучшее, но выбралась оттуда уже серовато-пепельной, остывающей, с разорванным горлом и темными пятнами на мундире, оставив после себя лишь сеть бледно-пурпурных линий на правой руке и навсегда застывшую картину под единственным сохранившимся в той схватке веком. Солнечные деревья. Острый клинок. Свист чужого ножа, темные пятна на серебряной траве. Пустота. Черная пропасть, в которой не осталось места даже для скорби и боли. Может так и ощущается Обливион?       Она знала. Знала все, с первого дня, чувствуя кожей из-за своей метки. Способная улавливать даже самые незначительные эфиры, она лишь смотрела на него и ждала. А сам Дан сходил с ума: медленно, постепенно, измученный болью перестраивающегося организма и выбросами черни, поначалу даже не понимая, что с ним происходит и откуда взялись эти ломки, почему перестает работать метка и создавать кровное оружие с каждым днём всё сложнее.       Лишь когда на одном из заданий сплит рассек ему руку, и Волк увидел, что заливает ему руку не красным, а золотым, тогда же вконец осознал, что с ним и каким чудовищем он стал. Как тяжело было ему хранить в секрете свои метаморфозы. В каждом взгляде чудилось презрение и осуждение, в каждой фразе — подвох. Казалось, что все до последнего протекторы давно раскрыли каким монстром он стал и вот-вот придадут его тайны всеобщей огласке, вывернут наизнанку всю его душу и уничтожат, как темную тварь, коих за всю свою жизнь убил Волк бесчисленное множество, да и не один он.       Он был уверен, что Ханна не останется в стороне, расскажет даже тому же Паскалю, отомстит за всю боль, что когда-то пришлось испытать ей по его вине. Но даже когда Ханна ушла по дальнейшему пути, унеся в могилу его главную тайну, Дану все равно не хватило сил ни открыться кому-либо из протекторов, ни прекратить душевные муки, а вместе с ними и оборвать тонкую нить собственной жизни.       А ведь казалось бы так просто: возьми в руку ножичек обоюдоострый и надави глубоко-глубоко на вены — раз, другой, третий; расцветут кровавые цветы, да только вот кровь уже совсем другая цветом, и захлебнись в жидком золоте, что хлынет из разорванных вен толчками. Или же поднимись высоко, так, чтобы дух захватывало и ноги тряслись, а потом ринься вниз, как птица и лети, вниз головой лети, до самой земли, если духа хватит не совершить транзит в каких-то метрах, раз рассыпалась метка, которых не было и не будет у дэларов.       Думать об этом было мучительно тяжело, даже тяжелее чем пару сотен лет назад, но ещё ужаснее было то, что осуществить свои мысли он никогда бы не мог. Ведь должен был умереть героем в глазах света, пожертвовать собой, сжечь весь эфир в котловине или одному уйти на красное или чёрное задание, никого не предупредив. Да скажут - самонадеянно, неразумно, но лучше остаться в дураках, чем стать предателем, верно?       Но только сам ведь отчаялся, отдал себя в руки Шакаре, потерял себя окончательно: оружие, метку, ничего от него прежнего не осталось, стал даже не человеком, темной тварью, тем, что положено уничтожать, не жалея, тем, что так усердно искоренял все годы верной службы.       И раз дал слабину, так неси этот крест на плечах своих, пока не подкосятся коленки, не согнется спина под грузом. Иди со знанием того, что ты и не виноват вовсе, вот только есть ли разница: хотел ли ты этого или же не хотел; путь у тебя один - на эшафот. И никто не посмотрит, что ты Дан Вуйцик, отслужил столько лет свету, спас бесчисленное количество душ и лез иногда в такие дебри, куда троих отправлять боятся и каждый раз выходил живым, потому что было ради кого возвращаться вновь и вновь. А сейчас для кого жить, если для самого себя смысл давно утратил?       Он пришел к ней сам. Возвращение в Соларум Рамоны окончательно выбило его из колеи, хотя и до этого держался Волк с трудом. На что надеяться, Дан и сам не знал, но постучав в дверь и дождавшись ответа, переступил порог, вдохнув удушающе сладкий цветочный аромат, который всегда стоял здесь и понял, что он снова пропал, окончательно и бесповоротно.       Дан так и не смог открыться ей тогда, хотя понимал, что она давно все знает. Сказать вслух не хватало смелости, жалкие несколько слов застряли в горле рыбьей костью и он говорил что-то совсем бессмысленное, ненужное, скрывая самое главное. Ходил по кругу, говоря иносказаниями, о том что вот-вот сорвётся, что устал идти в темноте. Со стороны никто бы не понял того, что несут в себе эти строки, но даже такой разговор для Дана был сродни подвигу. Тарт, он и правда слишком устал справляться со всем этим в одиночку, неспособный открыться кому-либо. Некоторые кресты, наверное, слишком тяжелы, чтобы нести их в одиночку.       Потом достиг своего апогея хаос, круживший вокруг Терры, дамокловым мечом нависала над ними аннигиляция и Ханна загорелась идеей помочь ему во чтобы то ни стало, попытаться вернуть душу в исходное положение, пусть даже они все вот-вот будут мертвы. Дан лишь улыбался с горечью и уже перестал перечить. Он всегда слишком сильно любил ее неиссякаемый оптимизм.       И когда наконец стало болезненно ясно, что протекторы обречены, что жить Терре осталось не больше дня, что все заботы, проблемы, переживания и терзания, все это в масштабах огромной Вселенной лишь незримые доли песчинки, которые вот-вот исчезнут, ничего не осталось кроме надежды, что на дальнейшем пути им будет суждено встретиться вновь. Под покровом Света и Тьмы я отдаю тебе свою жизнь до самой смерти. Наши души связаны сквозь пространство и время.       Глаза напротив до боли знакомые, серо-голубоватые, такие теплые, с россыпью прожилок на радужке. И руки у Ханны тоже теплые, чуть шероховатые от застарелых шрамов, с въевшейся кометной пылью на самых кончиках. Мы разрушим преграды и создадим мосты. Рука об руку встретим добро и зло, не замрем в стазисе и будем вечно меняться       Светлые пряди лицо обрамляют, в беспорядке спадая на плечи. Слезы бороздят старый шрам и каждая ее слеза — Дану игла в сердце. Каждое слово её — хрустальный перезвон через толщу воды. Каждая черта — вершина искусства, какую и заоблачники не в силах вознести. Вольные в выборе, мы скрепляем наши судьбы. Одна связь. Один путь. Одна душа. Отныне едины. Отныне бесконечны.       Чужие губы давно знакомы, каждая трещинка на своем месте. По рукам сеткой линии расползаются бледные, души переплелись так крепко, связь эту не разрушить, не разорвать. Он отдал Ханне половину своей души, а на ее место встала ее половинка, так, словно всегда там была. И останется с каждым из них до конца дней, чтобы потом найтись вновь. Вот только Вселенная никому никогда не даёт лишнего времени. И ей его не досталось.       Дану больше не страшно — все, за что сделует душам бояться, он давно потерял: друзья остались на Терре, Ханна ушла по дальнейшему пути, а сам он словно тогда, в тот день, ушел вслед за ней. Дану все ещё ужасающе больно — боль рвет его изнутри каждый раз от одного вида правой руки, раздирает волком внутренности от одних лишь воспоминаний о Терре.       И эту рану никогда не вылечить кометной пылью.