Глава 8. Я не готова...

      Я могла бы с легкостью порвать на себе это чертово платье, просто избавиться от него. Однако ранее Елена почти угрожала, чтобы платье было в идеальном состоянии, так как его необходимо будет вернуть в магазин. Конечно, я знала, куда мне придется идти. — Я уверена, что Елена сделала это специально, — прошептала я себе, пока шла по коридорам башни.       Наши комнаты с Бобом были довольно близко, от чего я подумала, что стоит сначала зайти к себе, но передумала. Вздохнув глубже, я подняла руку и постучала в дверь. Мне были слышны шебаршения за дверью, а через несколько секунд я увидела Рейнольдса. На пороге стоял Боб, в слегка помятой пижаме и с торчащими в разные стороны волосами. В его глазах мелькнуло удивление, а потом — мгновенная настороженность. Свет из его комнаты хлынул в полумрак коридора, ослепив на миг. Я стояла там, в этом цвета ночного неба, облегающем платье из искусного шелка, от которого я мечтала избавиться прямо сейчас. — Боб, — мой голос звучал более хрипло, чем я хотела. Я даже не понимала, что так устала от шума и игры на миссии. — Извини, что поздно. Поможешь с платьем?       Он замер, широко распахнув дверь. Его глаза были огромными, как у совенка, попавшего в луч фонаря. Они метнулись к моему лицу, затем неизбежно скользнули вниз — к тому самому глубокому, почти неприличному вырезу, который так эффектно смотрелся на мероприятии, а сейчас казался просто нелепым и неудобным. Я видела, как глоток застрял у него в горле, как легкая краска залила его щеки, выступая яркими пятнами на фоне бледности от неожиданности. — Л-Лиса? — пробормотал он, его взгляд снова отчаянно рванулся вверх, к моим глазам. Он выглядел растерянным, даже испуганным. И… что-то еще. Что-то теплое, смущенное, от чего в его взгляде мелькал неподдельный восторг. Я, наконец, вошла в комнату. — Молния, — пояснила я коротко, поворачиваясь к нему спиной, прерывая этот тягостный взгляд. — Не могу дотянуться. А рвать нельзя — Елена меня прибьет… Все ушли. Выбора у меня не было, так что я пришла к тебе. — Хорошо, — дрогнул его голос. — Я помогу, конечно, Лиса.       Я чувствовала его присутствие за спиной — близкое, теплое, немного дрожащее. Он медленно шагнул ближе. Кончики его пальцев, когда он нашел верх платья у самой моей шеи, дрогнули. Прикосновение было осторожным, почти невесомым, но от него по спине побежали мурашки. Не от холода. От этой смеси его стеснительности, моего бессилия и общей, почти осязаемой неловкости ситуации. — Там… там маленькая застежка сначала, — прошептала я, чувствуя, как напряглись мышцы спины.       Его пальцы искали крошечный крючок у самого основания молнии — место, до которого я физически не могла дотянуться в одиночку. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось моей обнаженной кожи у шеи. Я закрыла глаза. А спустя пару секунд услышала, как он расстегнул. — А теперь… молния? — тихо спросил Рейнольдс, а по спине снова побежали мурашки. — Да, — выдохнула я, чувствуя, как холодок металла скользнул по позвоночнику вслед за его нерешительными, но уже более уверенными движениями.       Шипение расстегивающейся молнии было похоже на вздох облегчения. Ткань платья мгновенно ослабла, перестав сдавливать ребра. Свобода. Я тут же обхватила руками переднюю часть платья, чтобы оно не соскользнуло с меня. Иначе бы не только Боб стал помидором, но и я. — Спасибо большое, Бобби, — я слегка повернула голову. — Ты… ты меня буквально спас.       Дыхание Боба стало чуть ровнее за моей спиной, его пальцы только что освободили меня от плена. Я уже собралась повернуться и поскорее уйти в свою комнату, чтобы смыть с себя этот вечер и этот наряд… Но вдруг его рука замерла у самого основания моей шеи, чуть выше расстегнутой молнии платья. — Подожди, — его голос прозвучал тихо, с оттенком внезапной сосредоточенности. — Твои волосы… Они вцепились в застежку чокера.       Я замерла. Холодный ужас, острый и мгновенный, как удар ножом между лопаток, сковал меня. Нет. Не это. Не сейчас. Не перед ним. — Бобби, не трогай! Он… он сломан! — вырвалось у меня резко, почти панически. Но было уже поздно. Я почувствовала, как его пальцы — все еще неловкие, но пытающиеся быть осторожными — поддели хрупкую застежку бриллиантового чокера. Тот самого чокера, который я надела не для красоты, а чтобы скрыть.       Раздался тихий, но отчетливый щелчок — не такой, как от застежки платья. Это был звук окончательной поломки. Что-то холодное и тяжелое соскользнуло с моей шеи и упало мне в ладонь, которую я инстинктивно подставила. Бриллианты слегка впились в кожу, потому что я сжала руку.       И в тот же миг, там, на обнаженной шее, где секунду назад лежал бархатный чокер и камни, ощутимо заныло. Заныло от прикосновения воздуха, от его взгляда, который я почувствовала на себе с мучительной ясностью. Я стояла, вцепившись в обломки чокера, не в силах пошевелиться. Спина была оголена платьем, но теперь это казалось мелочью по сравнению с тем, что открылось сзади. Гребанный шрам, который я не хотела показывать ему. О чем он думает сейчас? Тишина медленно убивала меня, так что я отошла из оцепенения и направилась к выходу из комнаты. — Лиса! — воскликнул Боб и взял меня за предплечье, мягко развернув меня. В его глазах не было отвращения, лишь сожаление и чего-то еще. — Не уходи… Пожалуйста… — Боб… — я дрожала. Одной рукой я держала чокер и платье на груди, а второй пыталась прикрыть шрам на шее. — Я… Нет…       Впервые я чувствовала себя, словно голой, уязвимой. Я сделала резкий шаг и наступила на подол платья, а после начала падать назад. Рейнольдс на удивление быстро среагировал, так что поймал меня и…

***

      Красный свет. Он заползает в глаза, липкий и густой, как сироп. Один миг — я почти упала, но меня, вроде, поймали руки Боба. Следующий — вот это. Полутьма. Запах… Медь, железо, что-то сладковато-гнилое.       Глаза сами опускаются вниз, будто их тянет невидимая тяжесть. Пол… Он не ровный. Он блестит. Темными, почти черными лужами в этом адском красном полумраке. Они отражают тусклый свет и… очертания. Раскиданные. Бесформенные. Тела. Несколько? Много. Тени, сливающиеся с тенями, но слишком плотные. Рука там, нога тут, запрокинутая голова с открытым, немым ртом. Кровь. Всюду кровь. Она не алая, как в кино. Она темная, как вино, почти черная в этом свете. Липкая.       Паника, холодная и острая, сжимает горло, но я застываю. Парализованная. Взгляд скользит, предательски, не слушаясь, по этому кошмару. И натыкается… посередине. Там, на полу, в самом центре этой бойни, сидит девушка. Поджав колени к груди. Голова опущена на колени, спина мелко-мелко дрожит. Тихие, сдавленные всхлипы. Знакомые. До боли.       Это… это — я. Я восьмилетней давности. Лицо скрыто, но силуэт, этот жалкий, сжавшийся комок страха и беспомощности… Я узнаю. Ноги автоматически подкашиваются, а горло сжалось в ужасе. Отрывочные картинки бьют в виски, как молотком. Вспышки. Крик. Хрип. Холод металла в руке. Не моей воли. Лишь адреналин, жгучий и слепой. Я ничего не помню целого. Но это сделала я… Я.       Шаги. Тяжелые, мерные. Из темноты за красным светом. Фигура. Неясная, но я знаю его. Знаю этот голос, который звучит сейчас, низкий, довольный, как после хорошей работы: — Молодец, Василиса. Чисто. С заданием справилась.       Голос раздается в тишине, раздираемой только тихими всхлипами той, другой меня. Он звучит как похвала. Как одобрение. Но в моих ушах — это приговор. Окончательный и бесповоротный. Он смотрит на эту бойню, на плачущего подростка-убийцу и говорит «молодец». Эта картина. Этот запах. Эти темные лужи. Этот плач посреди смерти. Это мое самое страшное «я». И оно навсегда здесь, запертое в красном свете и в крике, который так и не вырвался тогда из перехваченного горла.