Глава 24. До самого конца

      Сзади послышались шаги. Тяжелые, размеренные, расставляющие точки над i. Я не обернулась. Не ускорилось дыхание. Сердце не забилось чаще. Спокойствие — холодное, абсолютное, бездонное — опустилось на меня, как броня. Конечно, он пришел не один. Это было бы смешно. Непростительной глупостью. А Стрижев не был глупым. Мне было плевать на себя. Пусть стреляют. Пусть ранят. Сыворотка в крови справится почти с чем угодно. Почти. Но Боб… он был прикован. Уязвим. Он бы справился с пулями, но тогда выпустил бы Стража или еще хуже…       В голове, со скоростью процессора, проносились расчеты. Количество шагов — двое. Позади, слева и справа, чтобы взять в клещи. Мое тело двинулось раньше, чем они успели издать предупреждающий крик. Левая рука, уже тянувшаяся ко второму пистолету у бедра, выхватила его. Разворот в ботинках был резким, точным, ввинчивающимся в бетон. Я не целилась. Не нужно. Мысли опережали глаза.       Два выстрела. Коротких, хлопающих, как удар плетью. Громких в гробовой тишине ангара. Первый — в переносицу девушке слева. У нее были карие глаза и шрам над бровью, оставленный мной же на спарринге лет десять назад. Марина. Второй — в висок той, что справа. Она всегда носил косу, уложенную в тугой жгут. Ирина.       Они рухнули. Беззвучно, будто куклы с перерезанными нитями. В замедленной съемке я увидела, как удивление сменяется пустотой в их глазах. Как кровь окрашивает их кожу. Мы вместе ели пресную кашу в столовой. Вместе плакали от боли после «наказаний». Вместе мечтали о свободе, которой добилась только я. Они сдались, слишком рано. В горле встал ком. Я подавила его. Не сейчас.       Теперь они были просто мусором на полу. И мусора становилось больше.       Из тени, из-за станков, из прорех в стенах — они появлялись повсюду. Безликие, в одинаковой тактической форме. Щелчки предохранителей сливались в угрожающий хор. Начинался ад. Тот, что я знала лучше всего.       Я уже двигалась, уходя с линии огня, два ствола продолжали плеваться свинцом. Каждый выстрел — в колено, в шею, в грудь. Безжалостно. Мне было все равно на себя. Пули, которые достигали меня, оставляли лишь синяки, хотя некоторые все же вошли в мою кожу и жгли ее. Я — суперсолдат. Практически неуязвима. А Боб…       Мой взгляд, на миллисекунду, метнулся к Бобу. Он сидел, прижавшись к трубе, его лицо было бледным от ужаса и беспомощности. Он видел это. Видел, кем я была на самом деле. Машиной для убийства. И тогда решение пришло мгновенно. Я не могла позволить ему видеть все. Не это. — Бобби! — мой голос прорвался сквозь грохот выстрелов, резкий, командный. Пули со звоном отскакивали от металлических конструкций вокруг нас. — Закрой глаза!       Он вздрогнул, уставился на меня, непонимание читалось в его широко раскрытых глазах. Зачем? — Пожалуйста! — это уже было не приказание, а мольба, вырвавшаяся из самой глубины души. Я умоляюще посмотрела на него, и в этот миг пуля прожгла рукав моей куртки. Я даже не моргнула. — Закрой глаза! Сейчас!       Наши взгляды встретились. В его — буря ужаса, протеста, вопроса. В моем — отчаянная, яростная мольба. И что-то в нем дрогнуло. Он кивнул, один раз, коротко и покорно. И зажмурился, опустив голову. Как ребенок, который не хочет видеть кошмар.       И этого было достаточно. Обещание, данное самой себе, пронеслось в сознании: Он не увидит. Не увидит монстра. Потом… потом я все покажу. Все расскажу. Всю папку. Всю правду. Но не так. Не здесь.       Довольно. Ослепляющая, всепоглощающая ярость, что всегда тлела под поверхностью, вырвалась на свободу. Она была неконтролируемая. Нет. Направленная. Острая, как бритва. Побочный эффект сыворотки. Топливо, на котором «Берсерк» и создавал своих идеальных солдат, хотя их по пальцам можно было пересчитать. Мир окрасился в багровые тона. Звуки слились в оглушительный рев. Каждый мускул наполнился стальной силой, каждый удар, каждый выстрел стал смертоносным танцем. В глазах помутнилось лишь на пару секунд.       Я двинулась вперед. Уже не уворачиваясь. Пуля прожгла другое плечо — горячая вспышка боли, тут же приглушенная бешеным метаболизмом. Я даже не зарычала. Просто повернулась и всадила три пули в грудь стрелявшему.       Пистолеты стреляли почти без перерыва. Смена магазинов занимала долю секунды. Я шла сквозь них, как жнец, оставляя за собой кровавое месиво. Ломала шеи. Стреляла в колени, а потом — в голову, когда они падали. Использовала все, что попадалось под руку — обломок трубы, который обрушила на череп одного из нападавших, нож, выхваченный из ножен другого.       Я была олицетворением смерти. Холодной, безжалостной, бездушной. Тем монстром, которым они меня сделали. И все это время краем сознания я помнила о нем. О том, что он сидит с закрытыми глазами, и я должна успеть закончить этот ужас до того, как он осмелится взглянуть.       Тишина.       Она обрушилась внезапно, оглушительная, после какофонии выстрелов, криков и хруста. Воздух гудел в ушах, пропитанный запахом пороха, крови и страха. Я стояла, тяжело дыша, сканируя помещение сквозь адреналиновую пелену. Тела. Повсюду тела. И тишина.       Директор.       Мой взгляд метнулся к тому месту, где он стоял. Пусто. Только пятно крови на бетоне, где он наблюдал за началом бойни. Трус. Спрятался, пока его пушечное мясо делало грязную работу.       Я рванулась к Бобу. Шаг. Второй.       И тут в бок, под ребра, вонзилась адская, разрывающая боль. Острая. Горячая. Знакомая. Ноги на миг подкосились. Я обернулась, уже зная, кого увижу. Он вырос из тени, как змея, его лицо искажено не злобой, а холодной, расчетливой яростью. В одной руке — окровавленный до рукояти нож. В другой — компактный пистолет, уже наводимый на меня.       Время замедлилось. Боль была огнем в жилах, но яростная сыворотка в крови уже тушила его, затягивая рану. Его палец потянул спусковой крючок. Моя рука с пистолетом дернулась сама собой, на мышечной памяти, на рефлексах, выдрессированных им же.       Грохот выстрела прокатился по ангару, громоподобный в мертвой тишине.       Пуля ударила его прямо в центр груди. Его глаза округлились от шока — не от боли, а от непонимания. Как она могла выстрелить? Как она могла двигаться? Пистолет выпал из его ослабевших пальцев, глухо стукнув о бетон. Он покачнулся, рухнул на колени, потом на бок. Замер.       Это… кончилось. Ад кончился.       Я повернулась, игнорируя пылающую рану в боку, чувствуя, как тепло крови растекается по коже под костюмом. Ярость, что пылала во мне, стихала, как отступающий прилив, оставляя после себя лишь леденящую пустоту и боль. Всюду боль. От пулевых ранений, от ножа, от растяжений, от нечеловеческого напряжения мышц.       Я дошла до Боба, мои шаги были неуверенными. Его глаза были зажмурены, губы сжаты. Он все еще слушался. Все еще не смотрел. Я схватила цепь у самого замка. Не было времени искать ключ. Мускулы на руках напряглись до предела, сухожилия заныли. Раздался оглушительный хруст ломаемого металла, и цепь разомкнулась.       Он вздрогнул и, наконец, открыл глаза. И увидел меня. Его лицо исказилось ужасом. Не от тел и крови вокруг. От меня. От того, во что я превратилась. Вся в крови, чужая и своя, с безумным блеском в глазах, которые еще не до конца отошли от бойни, с лицом, залитым потом и копотью. Я была воплощением кошмара. И в тоже время в его глазах горело беспокойство. — Все… все хорошо, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, сбивчиво. Я пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие гримасы. — Наконец-то… все хорошо.       Но он смотрел не на мои слова. Он смотрел на дыру в моем боку, из которой сочилась алая полоска, на другие темные пятна на костюме. Он смотрел на кровь на моих руках. — Лиса… Боже, Лиса… — его голос дрожал. Он потянулся ко мне, но его пальцы замерли в воздухе, будто боялись прикоснуться и сделать еще больнее.       Я хотела сказать еще что-то. Успокоить. Объяснить. Но мир вдруг резко накренился. Звук ушел в свистящую тишину. Свет померк, поплыл. Ноги окончательно подкосились. Темнота ударила в виски, сладкая и неумолимая.       Я не упала на холодный бетон. Я рухнула вперед, прямо в его распахнутые, дрожащие руки. Его объятия сомкнулись вокруг меня, не давая разбиться о землю. Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание уплыло, — это тепло его груди под щекой и отчаянный, прерывистый шепот где-то надо мной. — Еще немного, Лиса. Держись, прошу.