Часть 1

Главное прыгнуть с обрыва:

по пути у вас обязательно вырастут крылья.

© Рэй Брэдбери

      Слышать голос малышки Алехандры в трубке было и радостью, и медленной пыткой. Я старалась сосредоточиться на том, что она мне говорит, но мысли относили меня к воспоминаниям о ее отце.       Я до сих пор не могла понять, что произошло: стройка, стрельба, ранения Розауры, арест Рудольфо. И вот я потеряла Гильермо. Он просто ушел, выкинул меня из своей жизни, словно не было ни дней, ни тем более ночей рядом с ним.       О, Господи, если бы меня жгли тысячи костров, распинали на тысячах крестов, морили голодом и жаждой, я не страдала так, как сейчас.       Только природное упрямство и ответственность перед сестренками, монахинями, друзьями не дали мне сотворить глупость. Лишь это давало мне силу вставать по утрам, улыбаться, возможно, не самой искренней и радостной улыбкой и идти дальше.       — Ана, мы с папой поедем далеко-далеко, — радостно сообщила мне принцесса. — А ты не поедешь с нами?       Я сглатываю всхлип, глубоко вздыхаю. Несколько быстрых морганий помогают слезам не скатиться вниз.       — Нет, принцесса, но ты должна быть умницей.       Я не успела договорить, как голос Алехандры в трубке сменился на голос Гильермо. Я услышала его низкий обволакивающий тембр, ощущая, как всё в моем существе завибрировало, потянулось к нему, но тут же застыло, едва до меня дошел смысл:       — Я хочу сказать, что несмотря ни на что, мне есть за что благодарить тебя. Твой голос вдохнул новую жизнь, подарил новые иллюзии моей дочери, когда это было особенно нужно, но мне… Мне ты причинила сильную боль, — каждое его слово было сравнимо с острым кинжалом, что врезался в грудную клетку. Я онемела, не в силах не то что сказать слово, а вздохнуть.       — Я все еще люблю тебя, Ана, — эта фраза отразилась эхом в голове и повторилась в тысячи воспоминаний, где мы были рядом. — Даже Исабель я не любил так, как тебя, но клянусь всеми святыми. Клянусь своей дочерью… Я забуду тебя.       Слезы уже не просто капали, они лились, обжигая щеки, и я, опустив голову вниз, с недоверием посмотрела на стол; мне казалось, что на нем в смертельной агонии должно трепыхаться мое сердце, что не могло, не должно было оставаться в груди, после того как ту вскрыли. Сорвав с себя наушники, я аккуратно положила их на стол, не в силах больше слушать.       Мне нужно было уйти как можно дальше от его голоса. От его незримого присутствия рядом.       Бабушка Торнера спала, последние силы медленно покидали ее, но сейчас рядом с ней было тихо, и мне не было нужды прятать как свою боль, так и свои слезы.       Утром, набравшись отчаянной храбрости и с желанием, наконец, выяснить, что же я такого совершила, что Гильермо решил заклеймить меня позором предательства и вычеркнуть из жизни, пришла в особняк.       Мои колени тряслись, а ноги подгибались от каждого шага, но я все же дошла и постучалась в дверь.       Меня встретила сердобольная Матильда.       — Сеньор с дочерью уехали так быстро, даже вещей толком не взяли, — сокрушалась она.       — А ты не знаешь куда?       — Нет. Сеньор Гильермо ничего не сказал. Себастьян поехал к доктору Агилеро, возможно, он что-то знает. Сеньор сказал, что вообще не хочет возвращаться в этот дом.       Я вздохнула, размышляя о том, что делать дальше, когда самый противный и ненавистный голос на этой планете застал меня врасплох:       — Но он вернется! А я искала Себастьяна, — у входа стояла Магдалена, — но судьба снова свела меня с тобой, Ана Фернандес.       Она спустилась со ступенек и теперь встала передо мной:       — Что тут делаешь? — спросила она тоном хозяйки, которую побеспокоил незваный гость. — Пришла его домогаться?       Бедная Матильда, стоя между нами, переводила взгляд с Магдалены на меня и обратно:       — Анита, хочешь я позову слуг?       — Нет, иди. Оставь нас наедине, — женщина посмотрела на меня широко распахнутыми от ужаса глазами, но подчинилась.       — Так что ты здесь делаешь? — посмотрела на меня свысока Магдалена. — Все никак не можешь признать, что проиграла? Теперь ты тут, — она обвела пальцем комнату, — нежеланный гость.       Я чуть не закатила глаза, но сдержалась, стараясь не разрывать контакта с этой змеей.       — Не жди, что я так просто сдамся. Я знаю обо всех твоих интригах, обо всей твоей лжи, так что еще поборюсь за Гильермо. А то, что он так быстро уехал из города, лишь доказывает то, что он до сих пор любит меня. Ну, или это ты его достала своими домогательствами, — пожала я плечами, не в силах сдержать ухмылку.       — Я ненавижу тебя, — приблизилась она ко мне. — И буду ненавидеть всегда! Ты ворвалась в мою жизнь, отобрала у меня Начо, но Гильермо я тебе не отдам!       Я вздохнула. Господи, как она похожа на избалованную маленькую девочку, что в своих слепых капризах не желает признать очевидного:       — Магдалена, ни я, ни ты не являемся будущим Гильермо. Если ты его знаешь, как говоришь, то должна понимать, что, вернувшись, он начнет новую жизнь, — сказать все это легким и даже доброжелательным тоном было сложно, но я уже практически привыкла к этой мысли.       — О, нет! Нет! Ана, ты многого не знаешь, — она хитро улыбнулась. — Я придумала такую ложь, что после этого Гильермо даже звука твоего имени не сможет выносить. Ты для него станешь хуже, чем грязь под его ногами. И запомни хорошенько: Я — Магдалена Арредон буду стоять перед алтарем рядом с Гильермо Ламасом.       Я лишь резко выдохнула, стараясь держать спину прямо и не показать той волны ужаса, что на меня нахлынуло от ее слов.       «Не дай Бог», — с кем угодно, только не с ней, про себя взмолилась я.       Решив, что высказала мне все, что хотела, и не дожидаясь моего ответа, Магдалена ушла так же быстро, как появилась.       Я тут же почувствовала, как силы стоять прямо покидают меня.       — Анита, с тобой все хорошо? — в комнате снова показалась Матильда.       Я успокаивающе улыбнулась, будучи уверенной, что женщина не уходила далеко и все слышала.       — Что ж нам делать? — всплеснула она руками. — Если сеньора Магдалена станет тут хозяйкой, то не видать счастья ни нам, ни сеньору Гильермо, ни маленькой сеньорите. — Да уж, Алехандра терпеть не может эту злючку, — тут же вставила Элфросина. — Ана, давай все же ты выйдешь замуж за сеньора? — попросила она.       Я не смогла сдержать гримасу муки, а Элфросинья тут же получила полотенцем от Матильды:       — Думай, что говоришь, — зло шикнула она на служанку.       — А я что? — обиженно потерла она руку, на которую пришелся удар. — Что я такого сказала?       — Я пойду, — выдавила я из себя улыбку.       — Если Себастьян что-то узнает, то он тебе сообщит.       — Нет, не надо, — тут же запротестовала я, практически выбегая из особняка.

***

      Я думала, мне станет легче, когда я окажусь за стенами знакомого с детства прихода, но боль не затихала. Слова Магдалены тревожным набатом бились в моей голове. Как? И насколько еще можно очернить меня в глазах Гильермо? Неужели настолько, что даже вступись за меня все святые, то для него это будет пустой звук?       — Вот бы повернуть время вспять и никогда не влюбляться.       — Нет, Анна, — утешал меня падре Мигель. — Мы не должны хотеть изменить прошлое, ибо прожили его так, как желал Господь.       — Находясь тут, смотря на эти стены. Я бы хотела снова стать ребенком, даже с тем детством, что у меня было, — покачала я головой. — Я хотела бы снова петь в хоре. Чтобы рядом были мама и сестры, что самой моей большой проблемой были драки с мальчишками во дворе. Мне бы хотелось снова туда, где жизнь не причиняла столько боли.       Падре Мигель слушал мой монолог, прерывающийся судорожными всхлипами, со смесью жалости и доброты в глазах. Я понимала, как ему сложно найти слова для моего утешения, но я не просила слов. Мне хватало того, что он просто дал мне выплакаться.       Уже выходя из церкви, я снова встретила этого странного парня, что так напоминал мне Начо. Я помнила, как впервые столкнувшись с ним в церкви, я чуть было не лишилась чувств. Не понимала, схожу ли я с ума, игра ли это моего воображения, или просто шутка природы, что создала двойников. Незнакомец был старше Начо Нахера. С другой стрижкой, бородой и немой. Он ничего не помнил о себе, и все мои попытки хоть как-то пробудить его память и связать с Начо ни к чему не привели. Если бы донна Сильвия не уплыла в путешествия. Родная мать узнала бы сына, сколько бы не прошло лет. Сейчас мы сидели на лавочке в парке, и я, так остро желающая вернуться в прошлое, наслаждалась присутствием этого «призрака».       — Ты сегодня красива, принцесса, — показал он мне жестами.       Я невольно улыбнулась, спрятав лицо.       — Мне нравится называть тебя принцессой, но ты красива, как королевна, — продолжил он комплемент. — Почему ты не скажешь мне свое имя, сеньорита Фернандес?       — Я не думаю, что оно поможет тебе что-то вспомнить, — пожала я плечами, на самом деле лукавя.       Долгие три года, смотря на фотографию Начо и думая, что он погиб, я невольно представляла себе, что хоть для одного человека в этом мире я была важна, по особенному важна. И теперь мне было страшно, что если этот парень без воспоминаний и есть Начо, а мое имя окажется для него пустым звуком, таким же, как все другие имена тех людей, что он забыл. И сейчас я не могла потерять и эту иллюзию, хотя и осознавала всю глупость и эгоистичность этого поступка.       — Я считаю, что тебе все же стоит обратиться в больницу. Они могут провести обследование. Помогут вспомнить.       — Возможно, я бы согласился за… — он замолчал, переведя взгляд на мои губы. — Поцелуй.       Я отстранилась, размышляя. Когда я встретила Начо, мне было всего пятнадцать, и ни о каких поцелуях я даже не помышляла, то, что у меня было перед глазами, это жестокие и насильственные домогательства отчима, которые и вовсе заставляли сторониться мужчин. И тут меня охватило любопытство, а каким бы был его поцелуй? Поцелуй Начо — моей первой любви, моего прекрасного принца?       Я чуть наклонилась к нему. Его губы коснулись моих, сначала осторожно, но с каждой секундой углубляя поцелуй. Я закрыла глаза, стараясь раствориться в этой нежности. В этих аккуратных, практически невесомых прикосновениях, но не могла.       Поцелуи Гильермо отрывали меня от земли, уносили куда-то ввысь, даря крылья. Казалось, одним мимолетным прикосновением губами губ он захватывал всё мое существо. Пробуждал бурю эмоций и желаний. Я тонула в них, как в океане: пугаясь и одновременно желая зайти глубже и почувствовать больше. Оборвав поцелуй, я отстранилась, смущенно улыбаясь, в растерянности не зная, что сказать.       — Это был очень нежный и сладкий поцелуй, — вставая со скамейки, произнесла я. — Но теперь ты должен пойти в больницу. Ты обещал.       — Слушаюсь, моя принцесса, — шутливо отозвался он, тоже поднимаясь со скамейки.       — Мне пора в «Улей», — стараясь не встречаться с ним взглядом, произнесла я.       Мы вместе вышли на дорогу. Я чуть ускорила шаг, все еще чувствуя себя смущенной и растерянной.       — Ана! — вдруг услышала я позади себя знакомый голос.       Я обернулась. Начо стоял посреди дороги, ошеломленный и узнавший меня. Тут же услышала режущий и протяжный звук тормозов.       — Осторожно! — выкрикнула я.       Начо отступил назад с дороги, но недостаточно, чтобы машина не задела его. Он перекувыркнулся через капот, упал на асфальт.       — Начо! Начо! — я подбежала к нему.       Он дышал. По лицу стекали капли крови. Нога была странно вывернута, но он дышал.       — Ана, я вспомнил тебя! Вспомнил, — шептал он мне, практически теряя сознание.       — Да, вспомнил, — сквозь слезы улыбнулась я ему.       Потом подняла голову, прося остановившихся водителей вызвать скорую.

***

      Что может случиться за два дня? Но я уже не раз убеждалась, что даже такой короткий промежуток времени может перевернуть жизнь с ног на голову или разделить на две части. Я это точно знала. Я уже переживала такое не раз. Вот и сейчас стоило Начо попасть в больницу и врачам задавать вопросы, как мир вокруг закружился со скоростью карусели.       — Сеньорита?! Сеньорита? — обратилась ко мне медсестра, стоило мне проводить каталку с Начо до дверей операционного отделения.       Я замотала головой, заставив себя сосредоточиться на словах медсестры.       — Как зовут пациента? — она держала в руках бланк для заполнения.       — Начо. Начо Нахера.       — Гонщик? — расширенными от удивления глазами переспросила медсестра. — Вы уверены? Разве он не погиб три года назад в авиакатастрофе?       — Уверена, — твердо сказала я.       С того самого момента, как он окликнул меня на дороге, как я услышала его голос, то никаких маломальских сомнений у меня не осталось.       Надо было попытаться связаться с сеньорой Сильвией.       — Я могу позвонить? — спросила я.       — Да, конечно, — показала она на телефон за стойкой.       Набрав знакомый номер, я услышала строгий и обеспокоенный голос матери-настоятельницы:       — Ана, где ты? Падре Мигель сказал, что ты ушла от него несколько часов назад.       — Матушка, послушайте. Мне нужно, чтобы вы связались с сеньорой Сильвией, — перебила я ее, игнорируя ее вопрос.       — Что? Зачем? Что произошло, Анита? — видимо, услышав в моем голосе дрожь, она.       — Начо Нахера жив.       А дальше все закрутилось, и вот через два дня, после восторженных возгласов, слез счастья и слов благодарности, я даже как-то позабыла о собственной душевной ране. Сидя на скамье в церкви «Улья», молилась про себя, радуясь совершенному Господом чуду возвращения Начо. Жаль, что эти чудеса так редки, но все же они есть.       — Спасибо тебе, Господи. И тебе спасибо, пресвятая Тереза, — неустанно благодарила я в молитве. — Теперь я точно стану монахиней и буду служить вам.       — Ана? — голос позади заставил меня оглянуться.       В дверях церкви стояла донна Сильвия. С тех пор как ей позвонили и объявили, что ее сын жив и что он в больнице, я не видела ее, но знала, что она не отходит от Начо ни на минуту.       — Донна Сильвия, — вскочила я со скамейки. — Вы плачете? Что-то случилось с Начо? — заметила я слезы на ее щеках.       Ничего мне не ответив, она быстрым шагом пересекла расстояние между нами и заключила меня в объятья.       — Анита! Дорогая моя Анита. Я всегда знала, что ты ангел, посланный на Землю. Я буду в неоплатном долгу пред тобой за то, что ты вернула мне Начо! — она отстранила меня от себя только для того, чтобы расцеловать в обе щеки и продолжать произносить слова благодарности.       Я не могла ее остановить и сама начала заливаться слезами, украдкой стирая их с щек ладонью.       — Перестаньте, перестаньте, донна Сильвия, — успокаивала я ее и себя. — Не надо плакать и благодарить надо вовсе не меня, а Бога.       — Бог творит свои дела через людей, — покачала женщина головой, все же беря себя в руки и промокая слезы платочком. — А через таких, как ты, Ана, он творит чудеса.       Я смущенно заулыбалась от такой похвалы и решила прервать поток благодарностей.       — Как он себя чувствует?       — Всё хорошо, — улыбнулась донна Сильвия. — У него черепно-мозговая травма, но она не слишком серьезная, а еще перелом ноги. Память постепенно возвращается, но врачи просили не торопиться с этим.       — Да, конечно, — кивнула я, на примере мамы помня, как опасны бывают травмы головы.       — А еще Начо спрашивал о тебе, — донна Сильвия взяла мои ладони в свои. — Он очень хочет тебя видеть и очень боится, что ты не придешь.       — Я просто не хотела мешать, — виновато опустила я голову. — Вы только что обрели сына, снова стали семьей, ни к чему вам сейчас чужие люди.       — Анита! — чуть сжала мои ладони женщина, в ее голосе прозвучало неподдельное возмущение. — Я давно считаю тебя частью своей семьи. И думаю, если ты будешь приходить к Начо, он быстрее пойдет на поправку. А вот кого видеть мне совсем не хочется, это Магдалену, — поморщилась женщина.       — А она приходила?       — Пыталась, когда прочитала в газетах о «воскрешении знаменитого гонщика», но я ее не пустила и попросила весь медперсонал не давать ей никакой информации о Начо. Хотя, попытавшись один раз, она больше не давала о себе знать.       Я вздрогнула. Магдалена уже столько времени преследует Гильермо, могла ли она после возвращения Начо попытаться вернуться к нему? Были ли ее чувства к «умершему» жениху живы? А мои?       — Я еще не рассказывала Начо о том, что она убила его нерожденного ребенка, но как только он окрепнет, то я обязательно скажу ему об этом. Чтобы у него не было даже мысли связаться с Магдаленой, — решительно заявила женщина. — Хотя, — она хитро улыбнулась, вновь посмотрев на меня. — Насколько я помню, три года назад, после встречи с тобой, он и так не хотел слышать ни про какую Магдалену, так очаровала его девушка на велосипеде.       — Донна Сильвия, — покачала я головой. — Ни мне, ни Начо сейчас не до сердечных дел. Так что давайте оставим эту тему.       Женщина виновато опустила глаза, вздохнув:       — Да, прости, ты права.       Я подозревала, что от падре Мигеля или от матушки-настоятельницы она слышала о том, что происходило между мной и Гильермо. В конце концов, это только благодаря ее вмешательству удалось разоблачить Магдалену с ее лживой беременностью.       — Все хорошо, — улыбнулась я. — Передайте Начо, что я навещу его на днях.       Внезапно в церковь буквально убежала Ольга Суарес — одна из девушек, что не так давно прибыли в «Улей».       — Ана, пожалуйста, прости меня, — упала она на колени передо мной.       Я испуганно отстранилась:       — Что случилось?       Следом за Ольгой в церковь вошли матушка-настоятельница и доктор Диас.       — Я не хочу возвращаться в тюрьму, — причитала Ольга. — Да, здесь почти рай.       — Ольга, встань! — приказала я ей, все еще ничего не понимая. — Никто не отправляет тебя в тюрьму!       Девушка поднялась с колен и продолжила:       — Ана, прости меня. Если хочешь, я разоблачу Магдалену. Я все расскажу Гильермо Ламасу.       Она смотрела на меня с таким отчаяньем и мольбой, сбивчиво объясняя, за что просит прощение. Я должна была злиться на завистливую и жадную девчонку, что помогла Магдалене очернить меня в глазах Гильермо. Что озвучила до дрожи и тошноты в горле грязную ложь о том, что я была любовницей своего отчима и просто обманывала Гильермо, смеясь за его спиной.       Я должна была ненавидеть ее, но с тем же самым понимала, что у Гильермо тоже был выбор, верить или нет этой лжи. Увидеться со мной, постараться выяснить всё до конца или выкинуть меня из своей жизни. И он его сделал.       — Я прощаю тебя.       — Но Ана, — хмурясь, посмотрела на меня матушка-настоятельница.       — Господь велел прощать, — посмотрела я на нее. — Из-за этих действий пострадала я, и я вправе решать, понесет виновник наказание. Так вот, Ольга не отправится в тюрьму.       Матушка-настоятельница перевела взгляд с меня на Ольгу и обратно, и, устало вздохнув, кивнула:       — Как скажешь, Анита, свое наказание она будет отрабатывать тут.       Я почувствовала, как меня снова начинает трясти, а слезы наворачивались на глаза так быстро, что я не успевала их вытирать.       — Простите, — извинившись, я выбежала из церкви.