Часть 2

      Два месяца то тянулись, то бежали. В какие-то моменты я и вовсе словно отключилась от реальности. Дни шли за днями. Я ходила, говорила, навещала сестренок в приюте, Начо в больнице, но словно окружила себя тончайшим пузырем, сквозь который любые эмоции проходили как сквозь вату.       Единственное, что на несколько дней прорвало этот пузырь, это смерть бабушки Торнеры. Все вокруг понимали, что ее жизнь скоро прервется, но в нас жила слепая эгоистичная надежда удержать ее рядом еще хоть на мгновение.       Я, кажется, до сих пор ощущала на щеках ее теплые, шершавые и морщинистые ладони:       — Не переживай, крошка моя. Я прожила долгую и хорошую жизнь, а теперь я вернусь домой. Все души хотят вернуться к Богу, но в свое время, — стирала она с моих щек слезы.       — Бабушка, — всхлипывала я, понимая, что это неправильно, но ничего не могла с собой поделать. Слишком многих так или иначе я потеряла в своей жизни.       Ее прах рассыпали, как она и просила, под кустами роз, которые она так любила.

***

      — Принцесса, ты снова грустишь? — Начо взял меня за подбородок и повернул мое лицо к его. Мы сидели на креслах на заднем дворе их дома.       Три недели назад его выписали из больницы домой. Память возвращалась рывками, так что знакомая обстановка дома должна была в этом помочь. Голос тоже вернулся. Хотя Начо все еще был молчалив, и я ловила его на том, что он иногда переходил на язык жестов, чем пугал донну Сильвию и остальных.       — Я просила так меня не называть, — его «принцесса» отзывалось в моей голове эхом другого голоса.       — Хорошо, — согласился он, — но как мне тогда тебя называть?       — Ана — это мое имя.       — Ана — тысяча коктейлей, — тут же подхватил он, вспомнив то прозвище, которое дал мне три года назад, когда я попросила его купить мне тысячу молочных коктейлей, что показались мне удивительно вкусными.       А Гильермо научил меня ценить вкус вина. Я замотала головой, отгоняя мысли о нем.       Посмотрела на Начо, что смотрел на меня с любопытством, словно не узнавая.       — А ты изменилась, — проговорил он задумчиво.       — Ну да, выросла.       — Нет, дело не только в этом, — покачал он головой. — Я слышал кое-что урывками, ты вроде была помолвлена?       Я почувствовала, как все внутри меня мелко задрожало. Хотелось вскочить и убежать, уйти от этого разговора, но, несколько раз глубоко вздохнув, я просто кивнула.       — Я ждал, что ты сама расскажешь.       — Расскажешь, — эхом повторила я.       Начо был прав, если в его сердце теплилась хоть какая-то надежда на мое ответное чувство, то лучше сразу объяснить все как есть.       — Его звали, точнее, зовут Гильермо Ламас, — собравшись с духом, начала я.       — Тот самый всемирно известный дирижер?! Так ему, наверное, лет шестьдесят!       — Гильермо только исполнится сорок пять, — тут же я встала на его защиту.       — Все равно он тебе в отцы годится.       — А ты в братья, — огрызнулась я.       Начо примирительно поднял руки.       — Его дочь — Алехандра, прелестная девочка. Однажды она случайно не туда позвонила и попала на коммутатор «Улья». Я не смогла проигнорировать печальный детский голос в трубке, а через какое-то время и ее отец присоединился к нашим длинным ежедневным разговорам. Он рассказывал о музыке, литературе, истории.       Я поймала себя на том, что улыбаюсь, вспоминая те бесконечно длинные вечера, когда даже ворчание сестры Хосефины не могло заставить меня положить трубку, точнее, только оно и могло.       — Позже меня отправили в дом Ламаса, чтобы я ухаживала и развлекала Алехандру.       — То есть была нянькой?       — Не совсем, — поморщилась я. — Алехандра получила травму во время аварии и не могла ходить. Принцесса перенесла очень много операций и очень скучала, сидя дома одна.       — Бедный ребенок, — покачал головой Начо. — А потом вы с Ламасом влюбились? — подытожил он, когда я снова замолчала.       — Все немного сложнее, но в общем да.       Мы замолчали на несколько долгих минут, каждый размышляя о своем. Я невольно проматывала день за днем, кадр за кадром мою жизнь в особняке Ламас. Эти первые прикосновения, комплименты, странные взгляды. Все это тугим и тяжелым камнем осело где-то внутри.       — А что теперь? — задал Начо, пожалуй, самый важный и самый болезненный вопрос.       — Я стану монахиней, — не смотря на него твердо и решительно произнесла я.       — Ана, неужели нет…       — Стой, Начо! — резко перебила я его. — Если ты только заикнешься о любви или замужестве. Я встану с этого кресла, выйду из этого двора и никогда больше не вернусь.       Он тут же замолчал, резко выдохнув.       — Как дела у твоих сестер? — после нескольких секунд молчания, когда я уже думала о том, чтобы действительно уйти, спросил он.       — Все хорошо, через месяц будут готовы документы о назначении меня опекуном и они переедут в Улей, — с гордостью сообщила я. Теперь Мария и Луиса были моей ответственностью.       — Если тебе будет нужна помощь, — серьезно посмотрел на меня Начо.       — Я знаю, — улыбнулась я ему, — но я справлюсь. А ты как? Когда снимут гипс?       — Думаю, дело пары дней и меня освободят от этого сапога.       — Здорово, уверена, что все пройдет хорошо.       — Я тоже.       — А что дальше? Ты вернешься в гонки?       — Гонки? — помрачнел Начо. — Все не так просто. Боюсь, что как профессиональный гонщик я уже не котируюсь. Это довольно сложно и опасно.       — Да, — перед глазами всплыли кадры из той аварии на трассе, что показали по телевизору, и даже сейчас по спине прошли мурашки от страха. — Возможно, оно и к лучшему.       — Мама тоже так говорит, — грустно улыбнулся Начо.       Я положила ладонь на его руку и чуть сжала:       — Начо, ты нашел путь домой. Я уверена, что ты найдешь свое место в жизни, снова.       — Спасибо, Анита, — улыбнулся он, погладив мою ладонь.       Я тут же отдернула руку и сжала ладони вместе, сцепив пальцы в замок.       — Мне пора идти, — встала я с кресла. — Пока, Начо.       — До встречи, — улыбнулся он мне, так открыто и искренне, как умел только он.

***

      — Ана!       — Ой, прости! Я совсем забыла про время, — заходя в коммутационную, извинилась я перед одной из девушек «Улья». — Я уже должна была тебя сменить?       — Нет, я позвала тебя не потому, что моя смена закончилась, — стянула она наушники с головы, протягивая их мне. — Звонит какая-то девочка, назвалась принцессой и просила позвать тебя к телефону.       «Принцесса» — я заулыбалась, услышав это, и тут же надела наушники.       — Здравствуй, принцесса!       — Анита! Как я скучала! — веселый голос Алехандры звенел от радости. — Я так хотела тебе позвонить! Мы уже неделя как вернулись из Швейцарии, где я была на реабилитации, — по слогам произнесла Алехандра сложное слово. — И знаешь что?       — Что?       — Я уже почти что могу бегать! Да-да, мои ножки стали намного сильнее, и даже сейчас я стою на них сама… Ну, правда, держусь за стул, — замялась она.       — Это прекрасно! Ты большая умница, принцесса! И совсем скоро будешь бегать быстро-быстро, — поспешила приободрить я ее.       — Да, доктора тоже так сказали. Они мне понравились, потому что не делали мне больно. Мне вообще там понравилось, если бы не Магдалена.       — Магдалена? — сердце пропустило удар.       — Да, она приехала к нам месяц назад. У нее до сих пор такие противные духи, и целует она меня бе., но хорошо, что видела я ее не так часто, потому что была на процедурах.       — Да, хорошо, — на автомате ответила я.       Магдалена все же добилась своего и нашла Гильермо, и они снова вместе. Я не знала, что она наболтала Гильермо, или просто без слов в очередной раз утащила его в постель, но ей с завидным постоянством он прощал многое, а она с феноменальным упорством разыскивала его в любой точке Земли.       Я фыркнула, не сдержавшись, может, действительно стоит оставить этих двоих в покое?       Алехандра говорила о чем-то еще, но я уже ее плохо слушала.       — Ана, а когда мы увидимся? Я так соскучилась по тебе.       — Прости, малышка, но не думаю, что твой отец разрешит, — я почувствовала, что снова плачу.       — Да, он до сих пор злится, и я звоню тебе, пока его рядом нет, — шепотом ответила она.       — Если он узнает, то разозлится не только на тебя, но и на Эфросинью, что тебе помогает, так что, Алехандра, не звони сюда больше, не расстраивай папу, — каждое слово давалось мне ужасно сложно.       Я словно наяву видела, как гаснут счастливые огоньки в глазах девочки, как с губ сползает улыбка, ссутуливающиеся плечики.       — Почему, Анита? — ее шепот ужасно громкий. — Ты меня больше не любишь?       — Я тебя люблю больше всего на свете, но… — я не находила слов, чтобы объяснить все происходящее восьмилетней девочке. — Я просто очень люблю тебя.       В трубке уже слышались всхлипы и нотки начинающейся истерики. В тот же момент в трубке раздались гудки, и я сдёрнула с себя наушники, кинув их куда-то в сторону.       Сама готовая разрыдаться не меньше Алехандры. Никогда я не хотела причинить этому ребенку боль и теперь буквально ненавидела себя за это.       Меня затрясло как в ознобе, а к горлу подступила тошнота, готовая вырваться наружу. Я подскочила и выбежала из комнаты в ближайший туалет.

***

      Я принес Криспину приглашение на венчание с Магдаленой, которое должно состояться через шесть дней. Тот смотрел на праздничную бумажку, как на приказ о моей казни, и в чем-то я его понимал.       — Неужели ты все же решился жениться на… — он сдержался, но взмах руки в сторону стола, на котором это приглашение и лежало, говорил обо всем и так.       — Да.       — И ты просто простил ей всё, что она творила? Обман и шантаж, пьяные скандалы, угроза самоубийства?       — Она всё это делала из-за любви ко мне, — развел я руками, хотя и сам понимал, насколько это слабое оправдание всем ее поступкам. — Криспин, я хочу покоя, а моей дочери нужна мать.       — И ты думаешь, Магдалена сможет дать тебе покой и стать хорошей матерью для Алехандры? — в словах старика звучало неприкрытое сомнение. — Еще скажи, что ты забыл Ану.       — Не забыл, конечно, — я слишком пристально рассматривал рисунок ковра под ногами. — Я не смогу ее забыть, но я стараюсь не думать о ней. Она обманывала не только меня, но и Алехандру. В том ее письме она жестоко и зло говорила, насколько ей противно находиться со мной, но ради денег… Я видел, как она целовалась с этим Рудольфо, Марио ли… Я видел! — я задохнулся от боли и гнева.       Я помнил тот вечер, когда в мои руки попало это письмо, и как я второй раз в своей жизни потерял землю под ногами, падая в черную, бездонную яму. И если бы не дочь и мое собственное упрямство, то лежать мне на ее дне. Моя рука бы снова потянулась к рукоятке пистолета, как после смерти Исабель.       — Давай оставим эту тему. Моя женитьба на Магдалене — дело решенное. У нее уже есть все, что надо для свадьбы, еще со времен, когда я тогда предложил ей обручиться, так что не будет этих месяцев подготовки и раздумий. Идти или нет, конечно, твое дело, но мне бы очень хотелось, если бы ты был в этот день со мной.       Криспин вздохнул, но, посмотрев на меня, закивал:       — Конечно, чемпион, я буду там.       — Вот и хорошо, — я похлопал старого друга по плечу.

***

      — Ана, — в комнату вошла матушка-настоятельница, и я вскочила с постели.       — Да?       — Я знаю, что ты нехорошо себя чувствуешь, и не хотела тебя беспокоить, но тут к тебе пришла сеньорита Онтиверос и буквально требует, чтобы ты ее выслушала.       — Розаура? — удивилась я. — Я поговорю с ней.       Не понимая, что ей от меня нужно, я вошла в кабинет матушки-настоятельницы. Розаура стояла возле стола, отсутствующим взглядом смотря на изображение святой Терезы, что висело над рабочим столом, и не сразу заметила мой приход.       — Здравствуй, Розаура, — специально поздоровалась с ней как с равной.       — Ана, — от ее взгляда, как обычно, пошли неприятные мурашки по спине.       В ее взгляде всегда читалось некое пренебрежение, когда она смотрела на меня. Возможно, мне это казалось, либо Розаура сама не осознавала этого. Красивая и успешная дочка богатых родителей, никогда ни в чем не нуждалась. Хотя даже такая женщина, как она, не избежала извращенных и хитро расставленных силков Рудольфо, но мне совсем не хотелось вспоминать про своего отчима.       — Что вам нужно? — спросила я.       — Это твой почерк, — протянула она мне письмо.       Я пробежалась глазами по строчкам и почувствовала волну холода.       — Я этого не писала, — отодвинула я от себя листок, — но тот, кто это сделал, прекрасно подделал мой подчерк.       — Ты знаешь, кто это сделал, и должна все прояснить. Гильермо и Магдалена поженятся через несколько дней.       — Я тоже. Через неделю я стану монахиней.       Розаура закатила глаза, словно я сказала какую-то глупость.       — Разве ты не понимаешь?! Она не любит его, и Гильермо согласился на этот брак, только чтобы сбежать от своих чувств к тебе! У тебя нет призвания стать монахиней! Борись за него!       Розаура не просила. Она требовала. Меня охватило негодование.       — Бороться?! Я устала бороться! Я устала ждать от Магдалены очередной лжи, попытки меня унизить, оболгать и даже убить, после того как Гильермо в очередной раз сбежит из ее постели! У меня есть доказательства, но я не стану разоблачать Магдалену. Это сделает жизнь и Бог.       — Ты так говоришь потому, что ты обижена и уязвлена. Задета твоя гордость! Тем более ты должна бороться за него!       — А кто будет бороться за меня! — не выдержала я. — Гильермо было легче закрыться, убежать, принять факт моей вины, чем попытаться просто поговорить, выслушать! — Я преодолела то небольшое расстояние между мной и Розаурой, посмотрела ей прямо в глаза. — Мне очень больно, и эта боль не пройдет никогда.       Я отошла к стене и облокотилась на нее:       — Единственное, что я хочу: покоя. Стать монахиней — это мой путь.       Розаура поморщилась от моих слов:       — Какая ты глупая. Ты упускаешь чудесный шанс быть рядом с мужчиной, обуреваемым безумством и страстью.       Я смотрела на нее и понимала, что Розаура отдала бы всё, чтобы Гильермо любил ее так, и что ей больно видеть, как я упускаю эту любовь сквозь пальцы.       Мне нечего было ей сказать. Нечем утешить. Не прощаясь, она развернулась к двери и вышла.       Не прошло и пары дней, как еще один гость из прошлого посетил «Улей».       — Ана, умоляю, прости меня, — были первые слова Себастьяна, как только я вошла в дверь.       Когда Магдалена так ловко подставила и оболгала меня, дворецкий дома Ламас был одним из тех, кто поверил в ее ложь.       — Я усомнился в тебе. Мужчины так доверчивы.       — В этом нет вашей вины, — улыбнулась я ему. — После стольких интриг и фальшивок любой бы поверил.       — Нет! Я не должен был, но с каким мастерством Магдалена подделывает почерк, — он помахал сложенным вдвое листом в своих руках. — Вот, смотри, — он протянул мне его. — Это предположительно письмо сеньора Гильермо, где он прощается со мной, а также передает расчетный чек.       — Это не может быть подделкой, — всматривалась я в строчки. — Я прекрасно знаю почерк Гильермо. Готова поклясться, это писал он.       — Я тоже так подумал, — кивнул Себастьян. — Ты знаешь, Эфросинья любит подслушивать чужие разговоры.       Я кивнула.       — Так вот, она слышала, как Магдалена рассказывала сеньору Гильермо свою версию событий. Она сказала, что я сам уволился и весьма демонстративно. Из себя же она сделала жертву, сказав, что я ее презираю. Хотя тут она не обманула, — фыркнул Себастьян.       — И Гильермо поверил?       — Да.       — Как же так, — я аж подскочила на месте. — Гильермо должен знать, что вы никогда не оставите эту семью. Я не понимаю Гильермо. Мне казалось, что, вернувшись из поездки, он найдет Розауру.       — Я тоже так думал, — опустив взгляд, признался Себастьян. — Не суди его строго. Магдалена окружила его очень тонкой и изящной паутиной лжи. Она совсем не глупа, как можно о ней подумать. Я пришел не только чтобы попросить у тебя прощения. — На глазах Себастьяна навернулись слезы. — Сеньор Гильермо все еще любит тебя. Он никогда не будет счастлив с Магдаленой, а уж что будет с малышкой Алехандрой.       — Гильермо не даст ее в обиду, — покачала я головой, понимая, что и сама уже не совсем в это верю.       — Я боюсь, что у Магдалены хватит изворотливости и хитрости выставить Алехандру капризной и неуравновешенной девчушкой и уговорить Гильермо отвести ту в какой-нибудь реабилитационный центр. Для ее же блага, конечно.       Слезы снова жгли глаза:       — Вряд ли я смогу помочь. Даже если он любит меня, он не поверит.       — У нас же есть доказательства, — кивнул на письмо Себастьян. — Если показать его, сеньор поверит.       — Хорошо, но я же не могу просто так войти в дом. А если там в это время будет Магдалена? И если честно, я очень боюсь встречи с Гильермо. Боюсь увидеть холод и презрение в его глазах. Боюсь его жестоких слов и что он просто вышвырнет меня за дверь, не став слушать. Если кто-то мог бы показать Гильермо доказательства. Тот, кому он верит.       — Я знаю! Я знаю такого человека! — вскричал Себастьян, испугав меня. — Криспин, его тренер. Я напишу тебе его телефон. Только вспомню, — взял он карандаш и подвигая к себе листок.       — А может вы сами? — посмотрела я на мужчину с надеждой.       — Ана, пожалуйста, — посмотрел он на меня.       Вид у Себастьяна действительно был болезненный. Поэтому я сдалась:       — Хорошо, — забрала я протянутую мне бумажку с номером. — Сделаю все, что смогу.       — Спасибо тебе, Анита. Я верю, что не все еще потеряно.       Весь следующий день слова Себастьяна, а до этого Розауры не выходили из головы навязчивым эхом. Я не могла ни на чем сосредоточиться. Бумажка с незнакомым номером жгла руки, и легче было закрыть глаза, убежать, пустить все на самотек или, как бы сказала матушка, положиться на Божью волю, но стоило мне закрыть глаза, как я видела перед собой заплаканное личико Алехандры.       — Черт! — выругалась и тут же мысленно извинилась, но дрожащими руками набрала номер.       Гудки в трубке оборвались слишком быстро, и я услышала голос на том конце провода:       — Алло, слушаю.       На секунду меня взяла оторопь. Воздух застрял в горле, мешая произнести слова, но я взяла себя в руки и произнесла:       — Здравствуйте, сеньор Криспин?       — Да.       — Вы меня не знаете, — быстро произнесла я. — Меня зовут Ана, и, пожалуйста, не бросайте трубку, — взмолилась я.       — Я и не собирался, — совершенно спокойно ответил он.       — Мне нужно кое-что передать Гил… сеньору Ламасу. Документы, которые докажут, что Магдалена обманывает его.       Мужчина на том конце трубки замолчал, но потом ответил:       — Записывайте адрес.       Было странно ехать в довольно бедный район города, а также представить тут Гильермо, но тут же напомнила себе, что он не всегда был богат и знаменит. Я вышла из такси, держа в руках пакет с документами. Попросила водителя подождать. Поднявшись на крыльцо, постучала.       Мне открыл мужчина лет шестидесяти. Он обвел меня взглядом:       — Ана?       Я кивнула. Мне хотелось всунуть ему в руки документы и уйти, но он открыл дверь шире, приглашая.       Шагнула в дом. Смотря на небогатую, но довольно уютную обстановку гостиной. Положила пакет с документами на длинный стол.       — И что там? — кивнул на пакет Криспин.       — Вы можете посмотреть, но в основном письма от меня, Гильермо и другие, которые мы не писали.       — То есть?       — Магдалена умеет подделывать чужой почерк. Отдайте эти документы Гильермо, и я надеюсь, этого хватит для того, чтобы он поверил.       Я уже хотела попрощаться и уйти, но стук в дверь заставил меня вздрогнуть и испуганно посмотреть на Криспина.       — Криспин, ты дома? — голос Гильермо за дверью породил во мне волну паники, словно воровка, застигнутая на месте преступления.       — Старик, я вижу свет в твоих окнах, — продолжал стучать Гильермо. — Не пугай меня так. Криспин, ты в порядке? — в его голосе уже зазвучали нотки тревоги.       Казалось, что вот-вот, и он выбьет дверь.       Криспин посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на меня. Я медленно выдохнула в тщетной попытке успокоиться. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а на глаза начала надвигаться темнота. Я мотнула головой, отгоняя ее.       Криспин тоже вздохнул и пошел открывать двери.       — Что так долго? Ты меня напугал! — проходя в дом, проворчал Гильермо, а я поймала себя на том, что не могу оторвать от него взгляд и вздохнуть не могу.       До того как Гильермо меня заметил, прошло меньше секунды. Он так и застыл в дверях с ошарашенным выражением на лице.       — Что ты тут делаешь? — зло прошипел он.       Злость в его голосе резанула больнее ножа. Я невольно опустила голову, как провинившаяся ученица.       — Как ты здесь оказалась?! — голос Гильермо стал громче.       Он сделал шаг в мою сторону, а мне показалось, что пол дрогнул.       — Отвечай!       Видя, что я продолжаю молчать, слово взял Криспин:       — Она сказала, что принесла доказательство того, что Магдалена обманывает, — он протянул Гильермо бумажный пакет.       — Что там?! Очередная ложь?! — потряс он пакетом. — Ты считаешь, что мало принесла боли?! Мало сломала мне жизнь?!       «Я сломала ему жизнь?! Я лгала?!» — несправедливые обвинения разожгли во мне злость, заставив и страх, и боль спрятаться где-то в глубине.       Резко подняв голову и игнорируя мгновенное головокружение, я посмотрела прямо в глаза Гильермо:       — Думай, что хочешь! Ты уже все равно все решил, осудил и вынес приговор.       — А ты решила разыграть из себя невиновную?! — еще один шаг в мою сторону.       — Я решила попытаться спасти единственного человека, что ни в чем не виноват: Алехандру.       — Неужели ты считаешь, что я способен навредить своей дочери?! — взревел Гильермо. — Как низко нужно пасть, чтобы обвинять меня в таком?!       — Не тебя! — не выдержав, я тоже перешла на крик. — Я не хочу верить в то, что ты настолько слеп, что не видишь, насколько Магдалена не любит Алехандру… и тебя, — не выдержав, произнесла я.       — Не тебе говорить о любви! — Гильермо весь горел от ярости.       Его глаза метали молнии, ладони разжимались и сжимались в кулаки. Обычно, когда он находился в таких приступах гнева, я сжималась от страха, стараясь быть как можно незаметнее, а на глаза помимо моей воли накатывали слезы, но в этот раз я лишь вздохнула и выпрямилась еще прямее.       — Наверное, ты прав. Я и не хочу больше любви. Ничьей любви, кроме любви Бога. Я даже не хотела с тобой встречаться, поэтому и принесла документы сюда. Ты в праве не читать их, разорвать, сжечь. Но ради Алехандры… Я посмотрела Гильермо в глаза.       В них горела обида и злость. По всей его фигуре было видно, что он еле сдерживает себя, и если бы передо мной был кто-то другой… Был Рудольфо. Я бы стояла, не чувствуя себя от страха, но с Гильермо такого не было. Он подарил мне ощущение уверенности, непоколебимого знания того, что, чтобы ни случилось, он не тронет меня и пальцем.       — Я видел, как ты его целовала, — в этой фразе было столько боли, что я поморщилась.       — Это он насильно меня поцеловал, а я просто застыла, — шепотом ответила я, на что-то более громкое не хватало сил.       Я больше не могла тут находиться. Спорить, доказывать свою правоту, да просто видеть Гильермо, такого чужого, закрытого. Боль снова выбиралась наружу и грозилась пролиться потоком слез.       — Простите, мне пора, — я попыталась пройти мимо к двери.       Гильермо схватил меня за руку и притянул к себе. Я не повернулась к нему, лишь почувствовала его дыхание рядом с ухом. Его пальцы, сжимающие мое запястье, были горячими, обжигающими.       Запах его парфюма, тепло кожи, даже ткань костюма были как возвращение домой. Сердце пронзило тоской. Я так скучала по нему. Хотелось просто прижаться. Оказаться в его объятьях и застыть так навечно. Не помня ни про обиды, ни про обвинения, ни про Рудольфо, ни про Магдалену.       — Ана, скажи мне, что всё это неправда. Скажи, что ты не была со мной только ради денег? — шепот Гильермо защекотал висок, а слова заставили отпрянуть.       Значит, вот кто я для него: мошенница, что готова продавать свое тело и душу ради денег? Я вырвала свою руку из его, отшатнувшись, и выбежала из дома.       Такси, стоящее неподалеку, быстро среагировало на мой сигнал. Когда Гильермо попытался меня нагнать, автомобиль уже тронулся, оставляя его позади.       Всю дорогу меня трясло. Было ощущение, что я вот-вот потеряю сознание, но я цеплялась за какие-то несущественные детали. Цвет обивки сидений, небольшое пятно на рукаве кофты. Как я раньше его не заметила?       Перевела взгляд на дорогу за окном. От мелькающих за окном домов замутило. Я просто откинулась на сиденье, закрыла глаза и повторяла слова молитвы. Пожалуй, мне нужно было быть благодарной за это внезапное недомогание. Благодаря ему я не могла думать о произошедшем. Мысли путались, ускользали, оставались только ощущения: извращенная смесь боли, радости и наслаждения, что хоть на миг была с Гильермо рядом.       — Сеньорита, мы приехали, — обратился ко мне водитель, притормозив у ворот «Улья».       — Спасибо, — я протянула ему купюру, надеясь, что этого хватит.       Водитель благодарно кивнул, но не успела я выйти из салона и сделать несколько шагов, как в глазах снова потемнело, а земля резко ушла из-под ног.       — Эй, сеньорита, что с Вами?! — выглянул из машины еще не успевший уехать таксист, но ему уже никто не ответил.       Мужчина не знал, что делать? Кого позвать на помощь? Он оглянулся в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы встречать девушку, но никого не было. Уже стемнело, и оставлять бесчувственную девушку вот так лежать, его передернуло от этой мысли. У него самого была жена и маленькая дочь, и представить, что они тоже окажутся в такой ситуации, мурашки идут по спине.       Выйдя из машины, он подошел к ней, склоняясь.       — Эй, девушка! Эй, вы живы? — похлопал он ее по щекам.       Реакции не последовало, но походу у незнакомки поднималась температура.       — Черт! — выругался он.       Выхода не было. Подняв девушку на руки, он отнес ее обратно в машину, на ходу вспоминая, где ближайшая больница.

***

      Огни удаляющихся фар последний раз вспыхнули и исчезли за поворотом. Первым моим порывом было сесть в автомобиль и догнать такси, но Криспин взял меня за плечо:       — Не надо, чемпион. Вы и так наговорили друг другу много всего. Возвращайся в дом.       Я устало вздохнул и послушался.       — Как она тебя нашла? — спросил я у старика.       — Позвонила, — пожал он плечами. — Сказала про документы, и я подумал, а чем черт не шутит.       Я взглянул на пакет с документами, что снова оказался на столе. Что задумала Ана? Насколько она была искренна? Ладонями я словно все еще ощущал жар ее кожи, а по воздуху летал аромат ее шампуня. Я не знал, чего мне хотелось больше: вдыхать как можно глубже или вовсе перестать дышать.       — Ты был прав, она красавица, правда, бледновата и синяки под глазами, словно уже несколько ночей не спит.       Я нахмурился, стараясь припомнить, как выглядела Ана. Я был слишком ошарашен, когда увидел ее. Слишком разозлен ее словами и очарован ее присутствием. Едва. Коснувшись ее, едва оказавшись рядом, настолько близко, чтобы взять ее за руку, я ощутил, насколько тосковал по ней, как изголодался даже по ее присутствию, не то что по ее прикосновениям или поцелуям.       Похоже, все мои клятвы и попытки забыть Ану в течение этих двух месяцев, в том числе и в объятьях Магдалены, пошли прахом, стоило мне взглянуть в ее глаза. Мысли об Магдалене заставили меня взглянуть на пакет, придвинув его к себе, я высыпал все содержимое. Там была и фальшивая справка о беременности, и какие-то выписки. Там же нашлось и письмо Аны, что заставило меня поморщиться и откинуть его в сторону. Ничего нового я не увидел и не понимал, что должно было заставить меня отменить свадьбу.       — А это что? — подал мне Криспин сложенный вдвое листок.       Я раскрыл его и на секунду почувствовал, что теряю связь с реальностью. Письмо было написано моей рукой. Это был мой почерк, но ни одной фразы из этого письма я не то что не писал, даже не видел.       — Что за чертовщина! Это письмо Себастьяну, где я благодарю его за службу и увольняю!       — Себастьян — это твой дворецкий?       — Да. Он служил еще при родителях Исабель и является скорее не слугой, а членом семьи, но Магдалена сказала мне, что он сам уволился, не желая служить под ее началом.       — То есть Магдалена тебе солгала?       Я покачал головой, возвращаясь к письму и перечитывая его еще раз.       — Ана что-то говорила о том, что Магдалена мастерски умеет подделывать чужой почерк.       — Теперь это многое объясняет, — я вытащил сложенный листок из кармана и отдал его Криспину: — Это письмо от Рикардо. Его мне принесла мать Магдалены со словами, что он не принял приглашение. Я подумал, что он уязвлен, ведь Магдалена ушла от него ко мне.       — Значит, ее мать тоже в курсе проделок дочери и покрывает ее?       — Боже, какой же я непроходимый идиот! — отшвырнул я письмо от себя, хватаясь за голову.       — Что ты намерен делать, чемпион? Рассказать Магдалене, что обо всем знаешь? Отменить свадьбу? Первым моим порывом было именно это. Вскочить в машину. Приехать к Магдалене и швырнуть ей в лицо все эти письма. Мне ни разу в жизни не хотелось ударить женщину до этого момента, но я, выдохнув, остался сидеть на месте.       — Нет, Криспин, — покачал я головой. — Ничего не отменяется. Я хочу, чтобы все шло как идет, и, как положено, все собрались в церкви в назначенный день.       Криспин посмотрел на меня непонимающе, но спорить не стал.