Часть 3

      Противный запах лекарств грозил вызвать новый приступ тошноты. Я отвернулась и закрыла лицо ладонью в попытке отгородиться. Очнуться в больнице было неожиданно и неприятно. Первые мгновения я не понимала, как оказалась тут. Воспоминания приходили рывками, вызывая новую волну тошноты. Я отдала документы. Увидела Гильермо. Он обвинил меня во лжи. Дальше: холод, такси и темнота. Можно сказать, что мне повезло, что тот водитель не оставил меня на улице.       — О, вы очнулись, сеньорита, — в палату вошла медсестра. — Я сейчас позову доктора.       До того как я успела что-то сказать, она вышла из палаты, и практически сразу в дверях появился врач.       — Здравствуйте, сеньорита… — он посмотрел на меня в ожидании.       — Фернандес. Ана Фернандес, — представилась я.       — Хорошо, сеньорита Фернандес, — улыбнулся мне доктор. — Вас привез сюда водитель такси. Никаких внешних повреждений найдено не было, но температура тела была повышена, и вы не приходили в себя. У вас раньше такое случалось?       — Повышение температуры — да. Обычно после переутомления.       — Хорошо, но мы все равно взяли у вас кровь на анализ при поступлении. Я бы посоветовал сделать несколько анализов и пройти обследование. Вы молодая девушка, и падать без причины в обмороки совсем не нормально.       — Но сейчас я в порядке? — осмотрела я свое тело на наличие каких-либо повреждений.       — Температура еще чуть повышена, — мельком взглянув в карту, врач. — Все же пройдите дополнительное обследование, — продолжил настаивать врач.       И я согласно кивнула, хотя по факту хотела лишь уйти отсюда поскорее.       — Еще один вопрос, — продолжал улыбаться мне врач, словно я была неразумным ребенком: — Кому-то нужно сообщить о том, где вы?       — Сообщить? — его вопрос заставил меня вздрогнуть, мгновенно представляя, какой переполох и непонимание вызвало мое отсутствие в «Улье».       Матушка — настоятельница наверное не в себе от беспокойства. Да и остальные тоже.        — Вы, можете позвонить вот по этому номеру, — я быстро продиктовала цифры.       — Да, конечно, — записал за мной врач. — Я передам медсестре.       Меньше чем через час в дверях моей палаты появились сестра Хосефина и падре Мигель. Я была очень удивлена, что вместе с ними не приехала сама матушка-настоятельница.       — Анита, девочка моя, — тут же бросилась ко мне сестра Хосефина. — С тобой все хорошо?! Мы так волновались, когда ты не вернулась в «Улей». Полночи искали тебя. Позвонили сеньору Нахера.       — Вы звонили Начо?! — я даже приподнялась на постели.       — Да, — кивнул падре Мигель. — В волнении за тебя мы чуть ли не подняли на уши все окрестности.       «Хорошо, что не догадались позвонить Гильермо», — подумала я про себя, но вслух сообщила самым жизнерадостным тоном, на который была способна:       — Незачем было так нервничать. Я всего лишь переутомилась. Водитель такси отвез меня в больницу. Вот и всё. Врач назначил несколько анализов и сказал, что можно собираться домой.       Рассказать, что один из этих анализов на беременность, духа у меня не хватило. В голове же я проматывала вероятность такого, и чем больше об этом задумывалась, тем сильнее убеждалась, что положительный результат более чем вероятен.       Я посмотрела на взволнованные лица сестры Хосефины и падре Мигеля и чуть не застонала в голос, совершенно не зная, как им всё это объяснить. Я даже сама не знала, как относиться к этой новости.       Ребенок от Гильермо. От этой мысли сжималось сердце. Дети — это благословение Божье. Я любила своих сестренок, искренне обожала Алехандру, но иметь собственного ребенка. Готова ли я к такой ответственности? Что я смогу дать малышу?       А Гильермо? Если я появлюсь перед ним с такой новостью. Как он отреагирует? Уж слишком это будет походить на лживые уловки Магдалены. А если он объявит о том, что ребенок вовсе не от него?       «Любовница Рудольфо», — вспомнила я ложь Ольги, придуманную Магдаленой, и к горлу снова подступила тошнота.       — Ана! Анита! Врач пришел, — тронула меня за плечо сестра Хосефина, заставляя очнуться от невеселых дум.       — Доктор, результаты анализов готовы? — спросила я дрогнувшим голосом.       — Да, сеньорита Фернандес. Вас можно поздравить, наверное, — даже врач сомневался в уместности своего диагноза.

***

      — Беременна! — вскричала матушка-настоятельница, кажется, уже в третий раз.       Все, кто услышал эту «радостную» весть в больнице, собрались в кабинете матушки-настоятельницы и взирали на меня с испугом, удивлением и осуждением.       — Ана, но как?! — разочарованный взгляд матушки-настоятельницы остановился на мне, и я невольно опустила глаза.       Я не сомневалась, что, несмотря на свой статус, женщина знала, откуда берутся дети, и ее вопрос был скорее риторическим. Лишь пожала плечами.       — Я полагаю, отцом является сеньор Ламас? — в этом вопросе падре Мигеля звучало скорее утверждение, но я все равно кивнула. — Он знает?       — Конечно нет, — фыркнула я.       — Но должен узнать, — безапелляционно заявила матушка-настоятельница.       — Нет! — не удержала я протестующий возглас.       — Анита! — вскричали все хором.       — Гильермо женится на другой! Это его выбор! И я не хочу навязываться.       — Но он отец ребенка и должен знать, — настаивала настоятельница. — Возможно, услышав о твоей беременности, он изменит свое решение.       — Либо решит забрать ребенка себе, — произнесла я намного жестче, чем собиралась.       — Сеньор Ламас — благородный человек и ни за что не поступит так жестоко, — тут же постарался успокоить меня падре Мигель, но я лишь грустно ухмыльнулась.       — Что ребенку может дать сирота без образования, которая еще вчера хотела стать монахиней? Да еще и с двумя несовершеннолетними сестрами под опекой, — без прикрас обрисовала я ситуацию, похоже, заставив всех вокруг стать еще мрачнее.       — Тем более тебе нужна помощь, — покачала головой матушка-настоятельница. — Ана, ты же понимаешь, что теперь не может быть и речи о твоем постриге. Да и твое нахождение в «Улье», особенно когда беременность станет явной.       — Матушка! Неужели вы выгоняете Ану! — соединила руки в молитвенном жесте сестра Хосефина.       Я растерянно осмотрела кабинет и почувствовала, как сердце сжалось от тоски. Я привыкла считать реабилитационный центр своим домом, планировала остаться в стенах монастыря при нем навсегда, а что теперь?       Все затихли в тягостном молчании.       — Возможно, я смогу помочь? — все обернулись на голос, как в какой-нибудь театральной постановке.       В дверях стоял Начо. Гипс уже сняли, и о травме ноги напоминала только небольшая хромота.       — Давно ты тут? — чувствуя, как смущаюсь, спросила я.       — Достаточно, чтобы понять затруднения твоего положения, — пожал он плечами.       — Как ты вообще об этом узнал? — непонимающе посмотрела я на мужчину.       — Я сегодня был на приеме в больнице и случайно услышал твою фамилию. А вчера в наш дом звонили в поисках тебя. Так что сложить дважды два оказалось совсем не сложно.       — Мало ли в городе еще девушек с такой же фамилией, — фыркнула я, не особо веря в такое совпадение.       — Может и не мало, — согласился он со мной, — но я решил проверить, и, как оказывается, не зря. Так ты объяснишь то, что я не успел услышать? — Начо смотрел на меня выжидающе, испытывающе, а я же чувствовала себя всё более смущенной и виноватой.       Зная о его чувствах ко мне, было крайне неловко и даже жестоко рассказывать ему о беременности от другого.       Все остальные, кто был в комнате, заговорчески переглянулись и решили потихоньку выйти, чтобы дать нам поговорить наедине.       — Знаешь, мама не так давно рассказала мне о том, что сделала Магдалена, — на одном дыхании признался Начо.       — Мне очень жаль, — произнесла я.       — Это был ее выбор. Да, эгоистичный, несправедливый, но ее. Горько ли мне от него? Да, но хочу ли я винить Магдалену? Возможно, она была также растеряна, ошарашена известием о авиакатастрофе. Да и расстались мы с ней, насколько я помню, на плохой ноте.       Я не стала напоминать Начо, что в отличие от меня Магдалена всегда была любимой и избалованной дочерью богатых родителей, которые в любом случае не оставили ее. одну. Да и донна Сильвия, раздавленная гибелью сына и мужа во внуке или внучке не чаяла бы души.       — Ана, я взрослый мужчина и понимаю, что ты меня не любишь…       — Люблю, — тут же возразила я, — но иначе…       — Хорошо, — миролюбиво согласился Начо. — Будем считать, что я тебе как друг или брат, притом что моя мама вполне серьезно считает тебя своей приемной дочерью. А в семье помогают друг другу. Так что переезжай из «Улья» к нам, забирай сестренок и живи хоть всю жизнь.       — Это очень щедрое предложение, Начо, и вряд ли я могу его принять.       — Перестань, Ана! Так говоришь, словно я предлагаю тебе стать моей женой. Хотя, готов признаться, что предложение такого толка я бы сделал с большим удовольствием, — натянуто улыбнулся он. — Ты спасла мне жизнь. Вернула меня домой. Позволь мне отплатить тебе хотя бы такой малостью, — умоляюще посмотрел на меня Начо, и я сдалась:       — Хорошо, но это не навсегда. Максимум на год, — согласилась я, поставив условие.       — Как скажешь, принцесса, — подняв руки вверх, примирительно произнес Начо. — Иди собирай вещи.

***

      Празднично украшенная, величественная церковь выделялась на ярко-голубом фоне безоблачного неба своим бело-желтым фасадом и должна была внушать трепет и радость от предстоящего события, но я ощущал только горечь и раздражение.       Несколько раз за эту долгую неделю я уже порывался поговорить с Магдаленой. Разоблачить ее, расставив все точки над «и», и выгнать из собственного дома и из своей жизни.       Сколько раз я проклинал и ее саму, и собственную глупость, и тот день, когда Рикардо представил мне ее в клубе по поло.       С самого начала я удивлялся тому, что так легко поддался на ее очарование. Не юное и наивное, как у той же Аны, что едва начала осознавать свою женскую притягательность, а хищное, опасное. Словно пред тобой стоит дикая кошка, и стоит только отвести взгляд, как последует смертельный прыжок. По факту кошка оказалась гиеной, вгрызающейся в любой лакомый кусок, что увидит перед собой.       Было глупо отрицать, что увлеченность Магдалены мной играла на моем мужском самолюбии, не давая равнодушно пройти мимо ее слез и умоляющих жестов. Теперь же это все обратилось огромной черной дырой, готовой пожрать не только мою жизнь и счастье, но и людей рядом со мной.       Перед мысленным взором возник образ Аны, такой, какой я видел ее последний раз. Я поморщился от чувства вины и стыда, как от боли. Эта храбрая и честная девушка не перестала бороться за меня, даже когда я сам увяз в трясине лжи.       Простит ли она меня, или лимит ее милосердия уже исчерпан? Думая об этом, мне вдвойне хотелось закончить весь этот фарс и помчаться в монастырь.       — Жених волнуется, что невеста опаздывает? — спросил кто-то из гостей, замечая мой растерянный взгляд на дорогу, что вела к церкви.       Я лишь кивнул.       — Не волнуйтесь, сеньор Ламас, все невесты такие. В этот день для них главное — быть идеальными, а это не терпит спешки.       Не слушая мужчину, обвел взглядом окружение. Практически все сливки нашего города собрались на это венчание, которому не суждено состояться, но об этом знают пока лишь двое: я и Криспин, что переминается с ноги на ногу: то ли из-за неудобных туфель, что надевает лишь на торжества, то ли из-за волнения.       И вот белый лимузин, украшенный цветами, показывается из-за поворота. Гости, как по команде, заспешили в церковь. А меня продолжает будоражить мысль о побеге. Когда же я все же пересилил себя и сделал шаг по направлению к церкви, меня окликнула незнакомая девушка:       — Сеньор Ламас, вы меня не знаете. Точнее, знаете, но мы с вами только разговаривали по телефону, — сбивчиво объясняет она.       Я лишь киваю, безошибочно узнав форму воспитанниц «Улья». Ана пришла в мой дом в таком же нелепом наряде, делавшем ее чуть ли не тринадцатилетней школьницей.       — Мне нужно вам кое-что рассказать, — шепчет она, испуганно озираясь по сторонам.       — Да, сеньор Ламас, мне тоже нужно кое-что вам рассказать, — вдруг присоединяется откуда-то со стороны к нам Андреа — подруга Магдалены.       Они быстро, но довольно доходчиво, дополняя друг друга, рассказывают обо всех интригах Магдалены. Как, подтверждая ее умение подделывать чужой почерк, а также и кое-какие новые факты: такие как связь с моим импресарио Луки и даже этим проходимцем Рудольфо. Вся та сцена, что я видел на стройке, тоже была спланирована Рудольфо и Магдаленой.       Ярость и острое чувство, что меня чуть было не обвели вокруг пальца, как безмозглого осла, застилали глаза. На миг в груди стало тяжело, и воздух, казалось, отказался заходить в легкие. Я закрыл глаза, заставив себя вернуть хладнокровие ради себя, ради Алехандры и ради Аны.       Меньше чем через полминуты я уже заходил под своды церкви, проходя к алтарю и вставая на место жениха. Надеясь, что мое непроницаемое выражение лица все примут за скрытое волнение.       Зазвучали первые звуки свадебного марша, и Магдалена, прекрасная в своем модном модельном платье и гордая от своей победы, шла под руку с отцом в мою сторону. Я позволял ей эти последние минуты триумфа. Насладиться им до конца, ощутив себя если не самой умной, то самой хитрой.       В эти недолгие минуты я словно под другим углом посмотрел на всю эту ситуацию. На свою будущую жизнь. Между мной и Магдаленой на самом деле очень мало общего. А если быть совсем честным, то лишь физическая близость была этой точкой соприкосновения. Да и то, я несколько раз ловил себя на том, что прикусывал себе язык, чтобы не назвать Магдалену в постели совсем иным именем.       Ей была скучна музыка. Мне — ее разговоры о моде и путешествиях. И Алехандра. В последнее время она пыталась это скрыть от меня, но я знал, что дочь никогда не любила Магдалену. Я долго мог оправдывать это детской ревностью, обманывая себя, но не сейчас. Сегодня был день прозрения для всех.       Магдалена встала рядом со мной у алтаря. Поднимая на меня победный взгляд, как на желанный трофей, что удалось прибрать к рукам. Какое эгоистичное создание. Всё стихло в немом ожидании, и священник начал свою речь. Дойдя до стандартного вопроса о том, согласен ли я взять в жены Магдалену Аррегон, я громко и четко, так, чтобы точно услышали все собравшиеся, ответил:       — Нет!       Ошеломленное лицо Магдалены могло бы стать для меня достаточной наградой, но я даже не взглянул в ее сторону. Тут же срывая с себя до одури надоевший галстук и под всеобщие вздохи изумления выбежал из церкви.       Чуть ли не схватив за шиворот первого попавшегося мотоциклиста, я торопливо всунул ему свои часы, как оплату за проезд, и уехал в сторону монастыря.

***

      Часовня была пуста. Я взирал на пустые скамьи. Абсолютно безлюдный церковный зал и внутренне вздрагивал от ужаса.       От Розауры я знал, что по прихоти судьбы на сегодня была назначена не только моя свадьба, но и постриг Аны в монахини. И если собственное нелепое бракосочетание я сумел прервать, то неужели опоздал остановить чертовых монашек от совершения глупого обряда?       В один миг ноги перестали держать, а перед глазами все поплыло нечеткой дымкой. Последний раз я чувствовал себя подобным образом, когда Алехандра и Исабель попали в аварию.       Но Ана была жива! Даже если она надела на себя монашеские одежды! Я смогу переубедить ее. Вымолить прощение и переубедить. Я встал со скамьи, чтобы уже пойти на поиски Аны и, если понадобится, перевернуть весь этот монастырь вверх дном, как на моем пути возникла матушка-настоятельница.       — Сеньор Ламас?!       — Где Ана?! — грубо перебил я ее. — Где вы ее прячете?       — Прячем? Нет, сеньор Ламас. Аны тут нет, — развела женщина руками.       — Нет? А где она?       Монахиня нахмурилась, продолжая молчать. И с каждой секундой я ощущал, как тревога и нетерпение захлестывали меня все сильнее. Сжав кулаки, я боролся с собой, чтобы не закричать.       — Ана сейчас живет в доме Начо Нахера.       Эта короткая фраза выбила весь воздух из легких и окончательно выбила землю из-под ног, что я сел обратно на скамью. Глупо было надеяться, что, узнав о воскрешении своей первой любви, Ана не свяжется с ним или даже захочет возобновить отношения. Мог ли я винить ее за это? Когда буквально сам оттолкнул ее от себя.       — Сеньор Ламас? — матушка-настоятельница коснулась моего плеча, на секунду возвращая меня из бездны отчаяния, в которую я не то что спускался, а летел с космической скоростью.       — Вам стоит поехать и поговорить с ней, — вкрадчиво произнесла монахиня, словно я снова стал потерявшимся ребенком. Сбежавшим мальчишкой-сиротой на улицах города. Чужим и одиноким.       — Вы меня слышите, сеньор Ламас? — продолжала добиваться моего ответа женщина.       Я кивнул, медленно поднимаясь, будто не доверял своему телу:       — Хорошо. Можете ли вы подсказать адрес этого гонщика?       Начо Нахера, знаменитый на всю страну гонщик «Формулы 1». Я смутно помнил тот день, когда он представлял нашу страну на чемпионате три года назад. Именно при полете обратно произошла авиакатастрофа, унесшая жизни практически всех, кто был в самолете.       Тогда же я впервые мельком встретил Ану. Нет, не увидел, а скорее услышал. Звонкий, ангельский голос, который с удивительной точностью выводил мелодию молитвенных песнопений. В памяти она проскользнула живой, бегущей куда-то. Девчонкой, что едва посмотрела в мою сторону. Да, и я забыл о ней тут же, всё мое внимание тогда поглощала уже болеющая Исабель.       Теперь же я стоял у дверей дома семьи Нахера, и открывшая мне домработница с тревогой смотрела на меня и не собиралась пускать дальше порога, пока не получит прямой приказ хозяев.       В холле появился сам хозяин дома: Начо Нахера. Случившиеся с ним трагедия и трехлетнее блуждание практически не оставили на нем видимого следа. Он разве что стал взрослее и мужественнее. Влюбиться в такого было совсем не сложно, особенно такой девушке, как Ана.       Ревность горячей иглой обожгла сердце, но я постарался сохранить хотя бы внешнее спокойствие.       — Сеньор Ламас, я полагаю, — оценивающий взгляд в мою сторону говорил о многом.       Так один соперник оценивает другого.       — Сеньор Нахера. Поздравляю вас с чудесным воскрешением.       — А вас можно поздравить со свадьбой? — видимо, он судил по моему наряду.       — К счастью, не состоявшейся, — развел я руками, не скрывая улыбки.       — Так что вам нужно, сеньор Ламас?       — Поговорить с Аной?       — А вы уверены, что она этого захочет?       Это был второй укол, но я не собирался сдаваться:       — Пожалуй, стоит спросить это у нее самой. Вы так не считаете, сеньор Нахера?       Те несколько секунд, что он размышлял над моими словами, показались мне вечностью. Потом он все же отступил, давая мне дорогу:       — Она в саду. Ей приглянулись розы. Говорит, что скучает по тем, что росли в «Ульи».       Быстрым шагом я пересек холл и гостиную, чтобы застыть перед стеклянными дверьми, что выходили в сад.       «Гильермо, черт, ты не боялся в детстве жить на улице! Не боялся, когда тебя пырнули ножом! Когда наставили пистолет! Но сейчас…» — я чувствовал, что внутри меня все дрожит от страха.       Разозлившись на себя, я, наконец, открыл дверь так резко, что стекло в ней протестующей задрожало.       Ана стояла у куста алых роз в дальней части сада и, видимо, о чем-то задумалась настолько сильно, что не услышала шагов. Ее руки быстро и ловко отрывали от кустов пожухлые листья с таким рвением, словно те были в чем-то виноваты. Ее тихое «Ай» и отдернутая рука были закономерным итогом. Ана смотрела на пораненный палец, на котором выступила капелька крови, с удивлением человека, впервые увидевшего кровь.       Я подошел достаточно близко, чтобы дотронуться до ее руки. Перехватив ее до того, как Ана успела двинуться, поднес ее руку к губам, целуя пораненный палец. Ана вздрогнула всем телом, смотря на меня ошалевшими от удивления и страха глазами, словно я был привидением.       — Прости меня, — прошептал я, медленно отстраняя ее руку от своих губ.       Она резко вырвала свою ладонь из моей и тут же сделала шаг назад.       — Что ты тут делаешь?       — Пришел забрать тебя.       Ана нахмурилась, осматривая меня с ног до головы:       — А как же свадьба?       Я поморщился. Больше всего мне хотелось просто закинуть ее себе на плечо и уйти отсюда, а не признаваться во всех своих ошибках на заднем дворе дома ее поклонника, но понимал, что говорить все равно придется.       — Я бросил Магдалену перед алтарем, перед всеми собравшимися. После такого позора, я уверен, что она примет свое поражение и уйдет из нашей жизни. Хотя за все ее интриги и махинации ей место в тюрьме или психбольнице, но…       — Бог ей судья, — перебила меня Ана, смотря в сторону, на розы и потирая пораненный палец.       — Как только я это сделал, я поспешил в церковь, но она была пуста… Ты не представляешь какое ощущение потери, ужаса и боли я испытал, — признался я на одном дыхании, стараясь поймать взгляд Аны.       — Думаю, что понимаю, — грустно улыбнулась она.       — Ты передумала? Из-за него? — я кивнул в сторону дома, где был мой соперник. — Или из-за меня? — спросил я с надеждой.       Она посмотрела на меня очень внимательно, возможно, стараясь убедиться в моей искренности. Потом резко выдохнула и тут же набрала воздух в легкие вновь. Так Ана делала всегда, когда готовилась открыть мне какую-нибудь свою страшную тайну. И я мысленно напрягся, готовясь к ее ответу, который, возможно, навсегда разрушит мою жизнь.       — Из-за того, что, — она положила ладонь на живот, — беременная монахиня — это нонсенс.       Тут я почувствовал, как настало мое время ошарашенно смотреть на Ану. Еще ничего не выдавало ее положение, но у меня не было ни малейшей причины не верить ей. Я и так очень сильно обидел ее своим недоверием. У меня будет ребенок от Аны?! Эта мысль наполнила меня радостью, восторгом, который я испытывал в жизни только раз, при рождении Алехандры.       — Если ты думаешь, что это ребенок не твой, то можешь разворачиваться и катиться на все четыре стороны, — мгновенно ощетинилась Ана, превратно расценила мое молчание.       Я рассмеялся, сделав ровно противоположное: двумя большими шагами преодолел расстояние между нами и схватил ее в свои объятья, чуть приподнимая над землей. Ана сначала отшатнулась, тут же схватилась за мои плечи, чтобы сохранить равновесие.       — Отпусти! — запротестовала она.       — Нет! Теперь не отпущу. Не сделаю снова эту глупую ошибку! Ана, я клянусь всем, что у меня есть, что теперь не отдам тебя никому, даже самому Богу!       — Ты уже клялся, что забудешь меня, — фыркнула Ана.       — Это была глупая и искренняя клятва, которую я не мог выполнить и за тысячу лет, именно потому что люблю тебя, Ана! Люблю тебя сильнее, чем Исабель! И теперь я даю обещание перед Богом, что не отпущу тебя и никогда не усомнюсь в тебе. Лишь могу надеяться на ответное чувство.       Ана смотрела на меня сверху вниз, серьезно и очень внимательно. Потом ее ладонь коснулась моей щеки в ласковом, нежном прикосновении, стараясь стереть все те следы, что оставила на мне тоска и боль от нашей разлуки.       — Я люблю тебя, — ее ответ не громче шепота проник в меня глубже, чем пуля, и, застревая внутри, неся с собой возрождение.       — Ана, — выдохнул я, прежде чем окончательно прижать ее к себе и наконец завладеть ее губами.

***

      Опушка возле стен церкви окрасилась в ярко-зеленый цвет свежей зелени, создавая контраст с белоснежным платьем, что переливалось атласным блеском в лучах солнца. Все собравшиеся были едины в одном: невеста была прекрасна, как лесная нимфа. Еще сильнее такую ассоциацию поддерживал венок на голове невесты, с вплетенными в него белыми лентами.       Хотя платье дошивали в ужасной спешке, что не нравилось швеям-монахиням, но аргумент жениха о том, что если выдерживать положенный срок в два, а то и три месяца, то невеста буквально не влезет в платье, быстро отмел все протесты.       Весь этот день от пробуждения до этого момента, когда, выйдя из церкви после венчания, я, прищурившись, взглянула на солнце, казался мне сном. Даже держа горячую ладонь Гильермо в своей, я словно не шла, а плыла по воздуху, а такое возможно только во сне.       — Мы все сегодня женились на счастье! — слышались вокруг восторженные вздохи.       Я же старалась хоть немного удержать улыбку, что растягивала губы каждую секунду, так что те уже начали болеть.       — Желаю тебе счастья, дочка, — подошла ко мне донна Сильвия.       Голос ее был искренним и добродушным, но в глазах плескалась грусть. Я знала, что женщина испытывала разочарование, что я все же не выбрала ее сына.       — Спасибо, — поблагодарила я, ощущая чувство вины.       Рядом с матерью стоял и Начо. Он сбрил бороду и теперь еще больше напоминал мне того сказочного принца, что чуть не сбил меня на машине.       — Будь счастлива, — поцеловал он меня в щеку. — Если он тебя обидит, звони, — украдкой шепнул он мне на ухо.       — Дурачок, — фыркнула я беззлобно. — Ты тоже обязательно станешь счастливым.       Не успела я договорить, как почувствовала, как Гильермо тянет меня за руку. Он отвел меня в сторону, собственнически заключая в объятья.       — Не могу дождаться, когда смогу забрать тебя домой и остаться с тобой наедине, — он тут же коснулся моих губ в поцелуе, что с каждой секундой становился все глубже и откровеннее.       — Но пока мы не одни, — смущенно фыркнула я на него, отстраняясь.       — Фотография. Нужно сделать совместную фотографию с молодоженами! — предложил кто-то, и тут же все немногочисленные гости начали собираться вокруг нас.       Гильермо на миг закатил глаза, но тут же взял себя в руки и улыбнулся.       — В одном все они правы, — шепнул он мне на ухо, пока фотограф настраивал кадр и менял людей местами.       — В чем же? — обернулась я на него.       — Сегодня я женился на счастье!