|5|

Он сидит на ней. Нож блестит в его руке — тонкий, почти игла. А он — улыбается. Глаза как огонь. Горят. Страшно. Красиво. Безумно. — Ну давай, скажи ещё раз, что не скажешь. Мне даже нравится, когда ты упрямая, — шепчет он, держа нож у её шеи. — Особенно когда подо мной. Он близко. Гораздо ближе, чем должен. Дышит ей в губы. Пахнет железом, кровью, чем-то тёмным и тёплым. — Где флешка, принцесса? Или мне начать с твоих пальцев? Он давит чуть сильнее. Она всхлипывает, но не от страха. От злости. От того, что он прав. Она дрожит — а он пьёт это дрожание как вино. Хищник. — Не хочешь говорить? — тянет он. — Окей. Значит, будем играть. Он наклоняется. Губами почти касается её уха. — Я буду задавать вопросы, а ты… будешь стонать. Как тебе такая версия? Она резко бьёт его лбом в нос. ХРУСТ. Он отшатывается, смеётся даже сквозь кровь. — Сука. Вот за это я тебя и не забыл. Она пинает его. Бежит. Поднимается в комнату. Тумба. Пистолет. Она готова. Он заходит спустя секунду. Кровь течёт из носа, он вытирает её тыльной стороной руки. Чёрная одежда. Маска спущена. Волосы — дикие. И улыбка. Проклятая улыбка. — Ты с оружием. Я с носом в крови. Романтика, да? Пижамка с мишками и пушка. Становишься всё милее, зайка. Она направляет пистолет. Он приближается. — Стой! Ещё шаг, и я… — И ты что? — усмехается он. — Выстрелишь в меня? Маленькая лгунья. Ты даже в муху бы не попала, если б она на меня села. Он подходит. Плавно. Не отрывая глаз. — Ну давай. Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Он берёт за ствол. Направляет его на себя. Прямо в лоб. — Вот он я. Весь твой. Одним нажатием ты избавишься от меня. Она дрожит. Смотрит. Пытается выстрелить. Но палец не двигается. Он это чувствует. Видит. Наслаждается. — Знаешь почему ты не стреляешь? Потому что если я умру — ты сойдёшь с ума. Не от вины. От желания. Он улыбается. Безумная, дикая, разрывающая улыбка. — Ты хочешь, чтобы я остался. Признайся, ты скучала по моим пальцам на своей коже. — Последний шанс, — говорит он тихо.— Стреляй, детка. Стреляй, или я начну играть по своим правилам. Он смотрит на неё. Тихо. Без слов. Затем — резким движением выбивает пистолет. Он падает на пол с глухим стуком. — Игрушки — это мило, — говорит он. — Но давай по-взрослому. Она хочет отступить. Сделать шаг. Сказать «уйди». Но он уже рядом. Один поворот. Один толчок. И она — под ним. На диване. Мягкая ткань под спиной. Тяжесть его тела сверху. Тёплое дыхание у виска. Она толкает его в грудь — руками, дрожащими, с силой, которой не хватает. Он смеётся. Тихо. Густо. — Тебе нравится меня лапать, — говорит он. — Не притворяйся, принцесса. Он берёт её руки, легко. Как будто они невесомы. Заводит за голову. Прижимает к подушке. Теперь она не может двигаться. Только смотреть. Только дышать. Он нависает. Губы — в миллиметре. Глаза — в упор. — Всё. Больше нет никого. Ни мамы, ни папы, ни защиты. Только я. И ты. И его голос. Шершавый. Опасный. Такой… Минхо. — Интересно, ты думала обо мне? Когда лежала там, в больнице… С закрытыми глазами, дрожащая, вся такая хорошая… Он приближается к её щеке. Проводит носом по скуле. Медленно. С наслаждением. — Ты знала, что я вернусь. Ты чувствовала. Она замирает. Дышит через раз. Ненавидит его. Но тело — предатель. Дрожит не от страха. Губы — приоткрыты. Руки — напряжены. Он улыбается. — Не бойся. Я ведь пока не кусаю. Пауза. — Хотя… нет. Вру. Он резко склоняется. Касается её губ губами — почти. Почти. Потом отстраняется. Мучительно медленно. — Хочешь меня ударить? Сделай это. Только знай — потом я тебя укушу. И уже не отпущу. Он держал её. Долго. Сильно. Словно боялся, что она исчезнет, если отпустит. А потом — медленно… почти с уважением — разжал пальцы. Её руки остались там, где он их оставил. Над головой. Прижаты к подушке. Она не двинулась. Он это видел. Он это чувствовал. Он знал — она ещё в игре. — Послушная, — шепчет он, слегка склонив голову. — Я думал, ты будешь злее. Он опускает руку. Медленно. Его пальцы скользят по её шее, по ключице, к плечу. Она дрожит. Но не отодвигается. — Что? Всё? — усмехается он. — Где та дикая девочка, что кусала меня до крови? Он вдруг резко берёт её за подбородок. Не больно — но так, что она не может отвернуться. — Может, она испугалась? Или... — Привыкла ко мне? Молчание. Только дыхание. Только они. Он наклоняется. Касается её щёки носом. Шепчет в самую кожу: — Где флешка? Она не отвечает. Губы дрожат. Взгляд уходит в сторону. Но он не отпускает. — Не уходи от меня, милая. Тон другой. Мягкий. Ласковый. Опасный. Как шёлк с лезвием внутри. Она всё-таки говорит. Тихо. — Я… Отдала её. После того, как вернулась. Её нет здесь. Он замирает. Смотрит на неё. А потом — улыбается. Той самой, сумасшедшей, дикой улыбкой, в которой нет тепла — только признание. — Хорошая девочка. Он наклоняется. Губы касаются её шеи. Сначала чуть. Потом — крепче. Он целует её. Медленно. Жадно. С благодарностью — в своей манере. — Я бы тебя наказал, Но мне… — Чёрт, мне так чертовски нравится, как ты меня злишь. Она молчит. Но глаза — горят. В ней ещё пульсирует адреналин. Желание. Страх. Вызов. Его губы — скользят по её шее. Не торопясь. Почти нежно. Почти свято. Она чувствует — каждое движение. Каждый вдох. Он не целует — он метит. Как будто хочет, чтобы её тело помнило. И вдруг — он останавливается. Тепло исчезает. Он чуть отстраняется, взгляд становится далеким. — Знаешь, — произносит он тихо, с его фирменной усмешкой, смешанной с чем-то странным. Почти… печалью, — Мне пора. Она не верит. В смысле? После всего? Вот так — уйдёт? — Тебе же здесь хорошо… — вырывается у неё почти шёпотом. Он замирает. Наклоняется к ней. Совсем близко. Лоб к лбу. Тепло. Гул в ушах. — Опасно хорошо, — отвечает он, — А значит — слишком. И на этом всё. И вдруг… Он чуть отодвигает край её пижамы. Поднимает ткань — до линии под грудью. Там, где татуировка. Знак. След. Символ, который вшит в её кожу. Он смотрит. Долго. Пальцем проводит по контуру. А потом — целует. Точно в сердце этого знака. Губы обжигают. Дыхание — держит её, как клятву. — Такая ты... — Святая и чёртова одновременно. Он отстраняется, встаёт. Всё так же спокойно. Легко. Словно ничего и не было. — Улыбайся, милая. Это ведь только начало, — бросает он, направляясь к окну. Она смотрит, не дыша. Он исчезает в темноте, как будто растворяется в ней. Тишина. Холод. И только одно чувство внутри: Что-то началось. И уже не остановится. Она подносит пальцы к губам. Они дрожат. В них вкус — соли, жара… и чужой крови. — Что… это было? Она не спит. Просто лежит. На спине. На боку. Лицом в подушку. Снова на спину. И снова — ничто. Только тишина. Но внутри — гул. Что это было? Что ЭТО было? Руки сжимают виски. Сердце колотится будто всё ещё под ним. Запах — остался на её коже. Его губы — как ожог. Она почти шепчет в темноте: — Почему это… было хорошо?.. Всё было неправильно. Дико. Грубовато. Но это был рай. В изломе. В безумии. Его безумии. И, чёрт подери, она почти не хотела, чтобы он останавливался. Нари резко садится. Дышит. — Ты больная, — говорит себе, — Реально поехавшая… Окно — открыто. Занавески дрожат. Ночь, наконец, уходит. --- Утро. Она, кажется, всё-таки провалилась в сон около шести. Не глубокий, а болезненный, как умирание. И проснулась — от голосов. — Нари, — тихо зовёт мама, — Мы дома. Она поднимает голову с подушки. Свет — режет глаза. Пижама мятая. Волосы — в хаосе. Губы опухшие. Следы от его рук — ещё на запястьях. Но она встаёт. Улыбается. Механически. — Всё хорошо, — отвечает она. — Просто… тяжёлый сон. Отец рядом, строгий, как всегда. Он смотрит на неё, взгляд острый, будто сканирует. — Свет ночью выключался, — говорит он просто. Сбой по системе. Она моргает. Чувствует, как сердце делает лишний удар. — Правда? Я не заметила. Уснула быстро, — отвечает она. Голос не дрожит. Ни на грамм. Мама кивает, целует в висок. Отец продолжает смотреть. Ничего не говорит. Но он что-то чует. Нари улыбается. Так, как всегда умела — прятать огонь под кожей. Утро было странным. Слишком светлым. Слишком… тихим. Нари почти не ела. Передвигалась медленно. Плечо — ныло, спина — будто сломана. Отец заметил это с первого взгляда. Он поставил чашку и спокойно спросил: — Что с тобой? Она подняла глаза. — Всё нормально. Он не отреагировал на ложь. — Ты хромаешь. — Просто нога затекла… Он поднимается. Медленно. Как всегда — не теряя ни грамма контроля. — Садись в машину. Мы едем в клинику. — Нет, папа, я… — Сказал — едем, — спокойно, но так, что спорить не хочется. Мама улыбается из кухни: — Господи, вы же копия друг друга. Оба упрямые, оба скрытные… — Только один из них умеет приказывать, — шутит она. Нари закатывает глаза. Но в итоге — сдаётся. --- Клиника. Чистая. Сканеры. Сотрудники в белом. Только свои. Она сидит на кушетке, в халате, рука на животе. Доктор изучает снимки. Молчит. Потом поворачивается: — Вам нужно остаться у нас. Как минимум — на неделю. — Что? — Нари моргает, — Нет, спасибо, я… Отец за её спиной отвечает за неё: — Она останется. — Но… — Ты не в том состоянии, чтобы спорить, — холодно. Нари хмурится. Дует губы. Отворачивается. — Я не люблю больницы. Отец улыбается. Один из тех редких, стальных полуулыбок: — Привыкай. После вчерашнего — ты больше не просто дочь. Ты — цель. Она не спрашивает, откуда он знает, что что-то было вчера. Просто стискивает кулаки. Палата. Уютная. С видом на город. Всё идеально стерильно. И безопасно. Слишком безопасно. Она ложится на кровать. Смотрит в потолок. Где-то внутри — злость. Не на отца. Не на врача. Даже не на Минхо. На себя. Как можно было… хотеть его? В этом безумии. В этом кошмаре. Но тело помнит. Шея — пульсирует. Тату — всё ещё горячее. Она закрывает глаза. — Ну и дерьмо, — шепчет. В палате тихо. Чисто. И немного душно от слишком стерильного воздуха. Нари лежит в кровати, скучает, перебирает в уме всё, что случилось. Лицо Минхо — как вспышка. Губы. Его голос. Его руки. Она чуть сжимает простыню. И тут — резкий стук. — Сюрприииз! — врывается Хаён с пакетом, почти танцуя, — Я знаю, как ты ненавидишь больничную еду, поэтому... — вытаскивает одно за другим: кимбап, пирожные, банановое молоко, шоколад. Нари улыбается впервые за день. — Ты — святая. Они сидят на кровати, ноги под себя, уплетают всё подряд. Хаён болтает, как всегда, быстро: — ...а потом он ей говорит: «Если ты ещё раз забудешь пароль от сейфа, я сменю фамилию». Ты прикинь? Даже не угрозы, а чисто пассивная агрессия! Нари смеётся: — Это звучит, как ты. — Я так и сказала! — подмигивает Хаён. Молчат немного. Кончилась шутка — и наступает короткая тишина. Но не тяжёлая — тёплая. — Хаён... можно глупый вопрос? — С тобой других не бывает. — А что бы ты сделала... если бы вдруг — чисто теоретически — поняла, что влюбилась? Тишина. Хаён поднимает брови. Медленно. — Влюбилась? Кто ты и что ты сделала с Нари? — Я серьёзно. — Окей. Теоретически? Я бы офигела. Потом паниковала. Потом сказала бы об этом тебе. — А если бы ты знала, что человек — опасный? Что тебе с ним не по пути? Что он может всё разрушить? Хаён смотрит внимательно. Слишком внимательно. Словно уже знает ответ. — Нари… Кто это? — Никто. — Ты врёшь. — Это просто теоретически... Хаён прищуривается. — Не говори, что это он. — Кто — он? — ОН. С ним? Нари молчит. Хаён выдыхает. — Ты — больна. — Ты — в палате с больной, спасибо что заметила. — Ты же знаешь, кто он. Зачем? — Я не знаю. Я просто... Когда он рядом — я как будто вся на грани. Весь мир сжимается до одного взгляда. Хаён резко замолкает. Смотрит на неё. Потом хмыкает. — Знаешь, что самое страшное? — Что? — Ты не отрицаешь. Ты просто боишься признаться. И не за него... За себя. — Ты. Сошла. С ума. Хаён сидела на краю больничной койки, пучок на голове стал ещё растрёпаннее, чем был. — Я знала, что тебе нравятся ненормальные в дорамах, но чтоб вот так — в жизни?! Нари отвела взгляд. На губах — упрямая, почти детская улыбка. Как у того, кто не хочет, но не может скрыть. — Он не просто ненормальный... — Ох, щас. Не продолжай. — Я... просто... Хаён поднимает руку. — Стоп. Ты хотя бы знаешь, как его зовут? Пауза. Нари кивает. — Минхо. Имя звучит из её уст почти с кокетством, с теплотой, как будто имя — это секрет, который она носит на шее. Хаён вскидывает брови и — бах — легонько бьёт подругу по плечу. — Серьёзно?! Ты называешь его по имени с таким тоном, будто это какой-то айдол, а не человек, который хотел тебя... ну, ты знаешь. Нари откидывается на подушки, глаза в потолок, выдох. — Он... такой... — Не смей. — Такой, что... Я не знаю, как описать! Он красивый... — Все психи красивые, чтобы легче заманивать. — Решительный. — Маньяк тоже решительный. Особенно с ножом. — И он... он может быть нежным. — ... Тишина. Хаён медленно моргает. — Блять, Нари. — Я серьёзно! Когда он был рядом… его взгляд. Он не такой, как у других. Он как будто... видит меня целиком. Не только тело. Не только страх. Он видит то, что я даже сама не понимаю. — Так. Стоп. Погоди. Хаён встаёт. Начинает ходить туда-сюда. — Давай разложим. Чувства — ОК. Даже к опасным людям. Но ты не просто влюбилась в кого-то «не того». Ты влюбилась в того, кто держал тебя за горло. Кто угрожал. Кто… — Не угрожал. — перебивает Нари, — Он... предупреждал. Хаён замирает. — Ты его защищаешь? Нари выдыхает. — Я просто... не знаю, как не защищать того, кого боишься меньше, чем терять. Хаён ушла. С шумом. С фразами вроде: — Если он появится ещё раз — дай мне знать. Я приеду с тапком и битой. И не вздумай мечтать о нём ночью, поняла? Ненормальная. Всё равно люблю. А потом — дверь. Щелчок. И тишина. Палата была тёмной. Вечер медленно съедал белые стены, превращая всё в тени и полутени. Шторы закрыты. Тишина. Хаён ушла — пахло её духами, шоколадом и теплом. Нари осталась одна. Она лежала под одеялом, глаза прикрыты. Не спала. Или спала? Всё плыло, будто она парила между. И вдруг — щёлк. Дверная ручка. Медленно. Плавно. Как будто её не открыли, а разрешили ей открыться самой. Нари замирает. Всё тело — струна. Рука — под подушку. К пальцам прилипает холод металла. Нож. Маленький. Острый. Шаги. Не тяжёлые. Но и не лёгкие. Уверенные. Как у того, кто не сомневается, что имеет право здесь быть. Он подходит. Ближе. И когда тень касается края её кровати, она резко вскидывает руку — лезвие почти касается горла. Почти. Но в последний миллиметр её запястье перехватывают. Холодно. Быстро. — Милая, — шепчет знакомый голос. — Ты встречаешь всех с ножом? Или только тех, кто пришёл без приглашения? Его лицо рядом. Опять. Слишком рядом. Минхо. Нахальный. Опасный. Красивый до дрожи. — Ты… — выдыхает она. — Ты псих… Он улыбается. Беззвучно. Безумно. На нём всё та же чёрная одежда. Волосы растрёпаны. Под глазами — тень бессонных ночей. — Возможно. — Уходи. — Она пытается выдернуть руку — он не пускает. — А если я скажу, что пришёл не по приказу? Она замирает. Смотрит ему в глаза. Слишком глубоко. Там нет ни страха, ни извинений. Только он. И огонь. — Просто так? — её голос дрожит. — Просто так. — Он склоняется ближе. — Просто… захотел тебя видеть. Тишина между ними стала плотной, почти вязкой. — Ты не боишься, что я закричу? — шепчет она. Он усмехается: — С чего ты решила, что хочешь, чтобы я ушёл? — Не верю, — тихо, но чётко. Она всё ещё лежала. Нож уже выпал из пальцев. Минхо — сидел рядом, на краю кровати. Смотрел на неё, как на свою собственную тайну. Опасную. Неподконтрольную. Дорогую. — Не верю, что ты пришёл просто так, — повторила она. — Не ты. Он чуть наклоняет голову, будто разглядывает её. Скользит взглядом по шее, по губам, по глазам. И шепчет: — А если я скажу… что пришёл навестить свою любимую? Тишина. Мир остановился. Сердце пропустило удар. Она не могла выдохнуть. — Что? — одними губами. — Ты услышала. — Он говорит просто, без пафоса, без театра. Просто — как будто это давно было в нём. И теперь вырвалось наружу. Она не отвечает. Просто смотрит. В его глаза. Он наклоняется. Ближе. Берёт её лицо в ладони. Пальцы касаются щёк. Большой палец скользит по скуле. Медленно. Почти нежно. — Ты думаешь, я шучу? — шепчет он. — Смотри в глаза. Долго. — Я... — голос дрогнул. — Ты сумасшедший. — Да. — Ты... больной. — Абсолютно. — Но ты… — — …принадлежишь мне, — заканчивает он. — И я это понял слишком поздно, чтобы отступить. Их взгляды сплетаются. Он — одержим, как будто видел её в каждом сне. Она — напугана. Но в ней есть то, чего он не ожидал: доверие. Она не отводит взгляд. Не говорит "нет". Просто дышит рядом с ним. В одном ритме. Как будто привыкла. Он чуть улыбается. Слишком близко. — Видишь? — шепчет он. — Твоя ошибка в том, что ты надеешься. — А твоя? — чуть слышно. — В том, что я начал чувствовать.