|4|

Двор. Тишина. Машина тормозит у ворот. Фонари — тусклые. Асфальт мокрый от недавнего дождя. Дом — тёмный, высокий, обнесённый системой защиты, камерой, сеткой. Но за всем этим — дом. Настоящий. Её. Нари выходит. Шатко. Колени гудят. Пальцы дрожат. В глазах всё плывёт — не от боли, а от усталости. И вдруг — объятия. Отец. Он вышел навстречу, не дождавшись, пока она войдёт. Высокий. В чёрной рубашке, без оружия. Но в его взгляде — то же, что было у Минхо: сталь. — Ты дома, — только и сказал он. И прижал к себе. Она уткнулась в его плечо. Запах его рубашки — как детство. — Папа… Он не сказал «тише». Не сказал «всё в порядке». Просто держал. Долго. Молча. Сильно. Они заходят внутрь. Коридор в мягком свете. Полы — тёплые. Там — Хаён. Она подрывается с дивана. Кричит: — НААААРИ! И влетает в неё с такой силой, что они чуть не падают. Рыдания. Смех. Дрожь в голосе. — Ты дура… ты… ты опять всё на себя… Нари крепко прижимает её к себе. Хаён цела. И этого уже достаточно, чтобы мир стал терпимее. Мама — чуть дальше. Стоит в дверях кухни, руки дрожат, глаза — как озёра. Нари подбегает, обнимает её тоже. Семья в сборе. Позже. Тёплый чай. Одеяло. И отец — сидит рядом. Внимательно смотрит. — Ты справилась, — говорит он, — Я видел. Они не успели тебя отследить. — Ты знал, что я приду? — спрашивает она. Он молчит. Потом медленно кивает. — Ты — не просто моя дочь. Ты — Вышшая. Она достаёт флешку. Маленькая. Серая. Почти невидимая. Но в ней — ключ ко всему. Она кладёт её ему на ладонь. — Вот. Он долго смотрит на неё. — Ты знаешь, что ты только начала войну? Она улыбается. Слабо. — Поздно бояться. Через час — больница. Только свои. Подпольная. Чистая. Неоновый свет. Сканеры. Её осматривают. Фиксируют переломы, ушибы, следы насилия. Она не плачет. Не дергается. Когда снимают майку, врач замирает: — Этот... знак... Отец рядом. — Запишите. И забудьте. Нари лежит на столе. Тело подрагивает от холода. Но глаза — живые. Она жива. Она цела. Он сидел на стуле у кровати, почти не двигаясь. Спина прямая, пальцы сцеплены в замок. Смотрел на Нари — внимательно, будто читал её, как карту. Каждую царапину, каждый синяк. — Я хочу домой, — сказала она. Тихо. Не жалобно — твёрдо. Он не ответил сразу. Только мышцы на челюсти дрогнули. Он смотрел — долго. Как человек, которому предложили проигрышную сделку, но ставка слишком личная. — Здесь тебе лучше, — наконец сказал. — Здесь — стены. А мне нужен воздух. — Ты думаешь, воздух спасёт? — Он точно не навредит. Он встал. Прошёлся до окна, обратно. Словно взвешивал что-то невидимое. — Один день. Если станет хуже — возвращаемся немедленно. Нари кивнула. Он подошёл ближе, опустился на корточки перед ней. И впервые — не как командир. А как отец. — Я не потерплю второго раза. Слышишь? — Я тоже, — прошептала она. — Только в этот раз — я не буду молчать. Позже. Машина. Салон тёплый, стекло запотело изнутри. Снаружи — мелкий дождь. Город скользит мимо, как старые сны. Рядом — отец. Водит сам, как раньше. Как тогда, когда ей было семь. Он молчит. Но иногда косится на неё. Проверяет, не дрожат ли пальцы. Она ловит его взгляд — и улыбается. Он хмыкает, чуть качает головой. Не победа — перемирие. Дом. Тот же высокий забор. Камеры. Экраны. Но за всем этим — дом, где пахнет жасмином и рисом. Где есть мама. И подушки с прострочками, которые она шила в пятом классе. Отец выходит первым. Обходит машину, открывает ей дверь. Помогает выйти. Почти незаметно придерживает под локоть. На крыльце — мама. С халатом накинутым поверх платья. У неё дрожат губы. — Малышка… Нари не сдерживается. Бросается в объятия. Пахнет корицей и кремом для рук. — Ты совсем отощала, — шепчет мать. — Надо срочно накормить тебя. — Не смей. Я герой, — шутит Нари. Отец отходит чуть в сторону. Он не любит лишних слов. Но в его взгляде — облегчение. Комната. Ничего не изменилось. Тот же плед, те же книги у окна. Но всё пахнет... по-домашнему. Чисто. Тепло. Нари садится на кровать, стягивает капюшон. Мама приносит тёплое молоко. Отец появляется в дверях. — Если поднимется температура — сразу говори. — Я не развалюсь, пап. — Мне нужно быть уверенным. Он кивает. Задерживается в дверях. Потом всё-таки заходит. Садится рядом. — Ты действительно справилась, — говорит он, глядя перед собой. — Ты знал, что я не сдамся? Он усмехается. — Нет. Я знал, что ты Ким. В доме пахло едой. Настоящей, домашней, не из пакета и не из больничной кухни. Острый кимчи, тёплый рис, рыба на пару — всё как в детстве. Даже немного дымка, потому что мама, как всегда, чуть передержала мясо. Они сидели втроём за большим деревянным столом. Никаких охранников, слуг и камер — только они. Отец — справа, в чёрной рубашке. Мама — напротив. А Нари — между. Между огнём и теплом. Они ели. Смеялись. Говорили глупости. Отец даже позволил себе бокал рисового вина. Мама — два. Потому что "день особенный". Нари откинулась на спинку стула, чуть улыбнулась, и сказала: — Я давно хотела спросить… — Что такое? — сразу насторожился отец. — Как вы познакомились? Мама прикрыла рот рукой — то ли от смеха, то ли от вина. — О, нет… — Ха, — сказала Нари. — Я-то знаю, что мама влюбилась, когда ты был... ну, скажем, на пути вверх по криминальной лестнице. Отец уставился на неё. — Кто тебе сказал? — Сама догадалась, — она сделала глоток чая. — У тебя тогда была прозвище вроде… — Не продолжай, — буркнул он, но в голосе не было злости. — Кровавый Тигр? — подсказала мама и прыснула от смеха. — Я запрещал тебе использовать это дома, — сказал он, глядя на жену. — Но это же так романтично… — выдохнула мама, уже почти плача от смеха. — Преступность — не романтика, — сказал он. — А ты был в белом костюме, с золотыми перстнями и шрамом через бровь. Как в дорамах! — мама вздохнула. — И такой угрюмый… Я сразу подумала — мой. Нари хохотнула. — И ты не испугалась? — Конечно испугалась. Но это же было красиво. Я работала медсестрой в подпольной клинике. Он пришёл с простреленной рукой. Молчал. Ничего не говорил. Только смотрел. Так и сидел всю ночь. — Я не мог уйти, — буркнул отец. — У тебя были красивые глаза. — И ужасный почерк в карточке, — фыркнула мама. — Но ничего. Я всё поняла. — Ты знала, кто он? — спросила Нари. — Конечно. Я не глупая. Но он не тронул никого. Даже не приказывал. Просто сидел. — Потому что у меня было пулевое ранение. Я не мог встать, — добавил отец сухо. — Ну-ну, — мама покачала головой. — Не скромничай. Они засмеялись все трое. Даже отец. Не громко, но искренне. На мгновение всё стало таким простым — семья, свет, голоса. Словно войн, врагов и прошлого не было вовсе. — Это… это так мило, — сказала Нари, вытирая слёзы от смеха. — И романтично. Даже не верится, что ты был таким. Она кивнула на отца. Тот откинулся на спинку стула, поднял брови — будто хотел что-то возразить. Но вместо этого только нахмурился и сказал: — Не всё в прошлом достойно смеха. — Но всё в прошлом ведёт к нам, — ответила мама, и её голос стал мягким. — Не злись. Она просто гордится. — Я не злюсь, — пробормотал он. Молча взял чашку, отпил. Отвёл взгляд. Нари улыбнулась. Смущённый отец — зрелище редкое, почти легендарное. — Кстати, — вдруг сказал он, явно стараясь сменить тему. — Завтра прилетает Ынво. Нари выпрямилась. — Правда?! Он вернулся? Мама заулыбалась, как девочка. — Да! Он завершил задание в Сингапуре. Завтра утром должен быть в Инчхоне. — Я так по нему скучала, — сказала Нари. — Он хоть знает, что я… ну… — Он в курсе, — кивнул отец. — Но ты расскажешь всё сама. Он захочет услышать это от тебя. Нари кивнула, и в груди потеплело. Ынво. Старший брат. Всегда рядом, даже на расстоянии. Если он возвращается — значит, всё ещё можно назвать это домом. Мама поднялась, собирая тарелки. — Ах да… завтра же пир, — бросила она. — У господина Юн. По случаю объединения Севера и Востока. Отец фыркнул. — Назвали бы это как есть: демонстрация силы. — Всё равно нужно идти, — пожала плечами мама. — Я выбрала платье. Тебе тоже надо переодеться, — добавила она в сторону мужа. — Не будешь же ты идти в своём траурном чёрном? Отец ничего не ответил, только хмыкнул. А потом мама взглянула на Нари и тихо сказала: — Придётся остаться дома. Мы вернёмся к утру. Ты ведь справишься? Нари удивлённо моргнула. — Конечно. Всё же спокойно. — Система безопасности полная. Камеры, датчики, охрана у периметра, — добавил отец. — Если что — ты знаешь коды. — Будет странно спать без всех вас, — призналась она. — Но я рада за вас. Серьёзно. Мама подошла, поцеловала её в макушку. — Мы вернёмся быстро. Отдохни. Просто побудь дома. Это тоже нужно. Нари кивнула. И вдруг ощутила, как что-то в груди сжалось — не страх, нет. А что-то другое. Чувство тишины, которое бывает перед грозой. Свет. Мягкий, ранний, будто солнце только учится вставать. Нари спускается по лестнице — босиком, в пижаме с мишками. Шорты, растянутая кофта, волосы спутаны. — Доброе утро, — хрипло говорит она, ещё со сна. — Ну, вот, — отзывается отец, не поднимая взгляда от телефона. — Никто и не скажет, что этой барышне скоро двадцать два. Нари закатывает глаза. Мама смеётся и локтем толкает мужа в бок. — Не дразни её, она и так еле проснулась. — Вы оба слишком бодрые для утра, — бурчит Нари, подходя ближе. Она целует маму в щёку. Потом отца. Тот улыбается, чуть заметно. На кухне пахнет апельсинами и чаем. Мягкая музыка играет на фоне — старый джаз, который мама любит включать по выходным. — Мы уезжаем через пару часов, — говорит мама, открывая морозилку. — Так что, я считаю, это вполне подходящее время для… мороженого. — Утром? — хмыкает Нари. — Утром, — подтверждает мама, протягивая три ложки и коробку с надписью "сливочная карамель с ирисками". Нари смеётся. — Я вас обожаю. Честно. — Мы тебя тоже, — тихо отвечает мама. Они садятся за стол, втроём, без формальностей. Просто ложки, мороженое, и солнце, бьющее в окно. Нари всегда была любимой. С самого начала. Она не была случайностью. Не была бременем. Её ждали. Её защищали. Её никогда не пытались переделать. С отцом у неё было особое: он не говорил много, но его взгляд всегда был рядом. С мамой — наоборот: слова, смех, прикосновения. Баланс. Многие в их мире росли среди приказов, страха, тренировок. Она — среди тепла. Пусть и в доме, где стены помнят кровь. И всё же — в этом доме всегда было безопасно. До сих пор. Машина отъезжает от ворот. Нари стоит на крыльце, в шортах и светлом свитшоте, волосы ещё не расчёсаны. Солнце бьёт в глаза, щекочет нос. Она щурится и машет им вслед. Мама — в длинном платье, жемчуг в ушах, духи с нотками розы. Отец — чёрный костюм, перчатки, оружие под полой пиджака. Он не улыбается. Никогда не улыбается в такие дни. — Не открывай никому, — говорит он, подходя ближе. — Даже если скажут, что это мы, — добавляет мама. — Даже если скажут, что друг. — Даже если это кто-то из своих. Нари кивает. — Я поняла. — Сигнализация включена, охрана под периметру, — бормочет отец, как всегда, в полголоса. — Если что — чёрная кнопка под тумбой в спальне. — Я вас люблю, — перебивает их Нари. — Мы тебя тоже, — отвечает мама. Отец не говорит ничего, только долго смотрит, как будто запоминает. Потом садятся в машину. Тонированные стёкла. Хлопки дверей. И дом — замирает. Проходит час. Нари включает музыку на кухне, ставит кастрюлю, кидает в неё лапшу, приправы. Пахнет чесноком и бульоном. Рамён — еда одиночек, студентов, и бойцов на перерыве. Она ест медленно. Смотрит в окно. За окном уже темнеет. Потом выключает свет, поднимается наверх. Её комната — светлая. Никаких тяжёлых штор, никаких потайных дверей. Обычное место. Где можно просто лечь и быть человеком. Она переодевается, ложится. Телефон рядом, экран гаснет. Тишина. Лишь гудит сигнализация где-то на первом этаже — ритмично, спокойно, как сердце. Минут двадцать она ворочается, не может уснуть. Потом — вот-вот… Щёлк. Как будто дверь. Или окно. Или… Она замирает. Сердце грохочет. Потом — шорох. И… треск. Будто дерево. Или… шаг? Нари резко садится на кровати. В доме — темно. Только свет луны через жалюзи. Она встаёт. Медленно. Очень медленно. Пальцы сжаты в кулак. Телефон — в руке. И шепчет: — Мама? …тишина. — Папа?.. …тоже тишина. Она выходит из комнаты. Шаг за шагом. Пол скрипит — предательски громко. Снизу — снова звук. Теперь явно — шаги. Медленные. Уверенные. Что-то не так. Очень не так. Она спускается вниз — босиком, в пижаме. Тишина, от которой звенит в ушах. Дом — погружён в темноту, лишь тусклый лунный свет льётся из окон. Нари достаёт телефон, включает фонарик. Луч скользит по стенам, полу, лестнице… — Мама? — тихо. — Папа? — чуть громче. Ответ — чужой. Низкий голос. Чуть хриплый. — Разве они не на пиру? Нари замирает. Луч фонаря дёргается — и находит его. Он стоит у окна. Чёрная одежда — словно слился с тенью. На лице — маска, опущенная до подбородка. Растрёпанные волосы падают на глаза. Кожаные перчатки. Мокрые от дождя ботинки. Он улыбается. — Привет, принцесса. Скучала? Нари делает шаг назад. Потом ещё. Он не двигается. Просто стоит, слегка наклонив голову, как будто наблюдает за каким-то экспериментом. И тут она поворачивается — и бежит. — А вот и началось, — слышит она его шёпот. К лестнице, вверх, к спальне, к чёрной кнопке, к оружию — к спасению. Но он быстрый. Как всегда. Шаги за спиной. Хлопок. Тяжесть. Она не успевает добежать до середины пролёта. Он валит её на лестницу. Спина бьётся о ступени. Стон. Воздух выбит. Он сверху. Наклоняется, упираясь руками по бокам от её плеч. — Где флешка? — спокойно. Без крика. Нари с трудом поднимает голову. — Я… ничего тебе не скажу. Он усмехается. Медленно. В его глазах — игра. Опасная. Привычная. — А я и не прошу. Пока. Она сжимает зубы. Он смотрит на неё, скользит взглядом — не вожделеюще, а оценивающе, почти с интересом. — Ты знаешь, — шепчет он, — ты была куда сговорчивее, когда плакала от боли. Нари плюёт ему в лицо. Он моргает. Пауза. А потом — смеётся. Настояще. Глухо. Грязно. — Вот за это ты мне даже больше нравишься. Он вытирает лицо, откатывается назад, давая ей глотнуть воздуха. — Но всё же… — он наклоняется ближе. — Где. Флешка? — У тебя её нет, — выдыхает Нари. — И не будет. Он улыбается. Его сумасшедшая, та самая улыбка. Половина лица в тени, другая — озарена лунным светом. — Проверим. Лестница врезалась в спину. Боль — как напоминание, что она живая. Он был над ней. Колени прижаты по бокам от её бёдер. Руки — по перилам, отрезая пути к отступлению. В темноте — только его глаза. Чёрные, как ночь. И голос. Тихий, тягучий: — Где флешка? Она не отвечает. Он наваливается сильнее. Вес — тяжёлый, горячий. Её спина сильнее врезается в лестницу, боль сильная. Она чувствует каждую мышцу его тела. Он не срывается, не орёт. Просто давит. Уверенно. Холодно. — Принцесса, — выдыхает. — Мы оба знаем, что ты не из хрупких. Она сжимает зубы. Ощущение безысходности давит на грудь. Но в глазах — не страх. Гнев. Ярость. Вызов. Он склонился ниже. Лицо почти у её щеки. — Я могу продолжать это бесконечно, — шепчет. — Но ты, похоже, начинаешь уставать. И тогда — она делает это. С выдохом, с криком, с бешенством — она резко приподнимается и вгрызается в его шею. Обеими руками хватается за его горло, как будто держит за жизнь. Сила укуса — безумная. До крови. До металла на языке. Он замирает. Глубоко втягивает воздух. — Чёрт… — выдыхает, — так сильно скучала, да? Но не отстраняется. Не бьёт. Не толкает. Он смеётся. Хрипло. Пьяно. — Ты точно безумна, милая. Он медленно опускается к её уху — и резко кусает мочку, отчего она выгибается. Потом — слизывает кровь с её губ. Медленно. Смакуя. — Такая вкусная, — шепчет прямо в её рот. — Ты не флешка. Ты — весь грёбаный архив. Он прижимается ближе. Его нос касается её скулы, губы — почти касаются её подбородка. — Я мог бы забрать тебя прямо сейчас. — Он замолкает, чуть усмехается. — Но зачем так быстро заканчивать игру? Он не уходит. Он остаётся. Сидит на ней. Смотрит. Дышит. Нари тяжело дышит. Сердце колотится как бешеное. Губы в крови. Руки дрожат. Но она — не отводит взгляда. — Убей меня, — выдыхает. — Или отойди. Он смотрит ей в глаза. В этот момент — что-то трескается. Не в ней. В нём. — Не могу, — тихо говорит он, — Потому что ты уже под кожей.