Часть 1. Февраль 2022. Юнги

      Февраль 2022       ***       Музыка.              Она была повсюду — словно невидимая нить, переплетавшая все моменты моей жизни в единое полотно. Сколько я себя помнил, она окружала меня, обволакивала теплом и дарила облегчение. Она несла освобождение от тяжести мыслей, от бесконечных сомнений и страхов. Музыка придавала смысл даже тогда, когда сам я едва ли хотел жить, когда казалось, что всё вокруг теряет краски и цели.       По этой причине я никогда не мог всерьёз возненавидеть будильник, складывающийся из дребезжащих нот, хотя сегодня он прозвенел в пятом часу утра — в такое время, когда мир кажется сонным и чуждым. Несколько секунд ушло на то, чтобы тихо выругаться, не глядя нажать на кнопку выключения и попытаться сообразить, зачем же был организован такой ранний подъём.       Точно. Выходные.       В расписании образовалась дыра длиной в целых двое суток — редкое и драгоценное свободное время. Я все же продрал глаза и в который раз открыл календарь, чтобы просто полюбоваться одной заветной надписью: «До понедельника ничего не запланировано».       Значит, наконец-то можно провести день дома. Ну как, «дома»... В квартире.       Поспать на своей кровати, где никто не потревожит, посмотреть давно отложенный фильм, спокойно заказать доставку — сделать всё то, что обычно сдвигается на задний план из-за бешеного ритма жизни. Несколько часов назад, когда я закончил все дела в студии, сил ехать куда-то уже не было, и я уснул прямо там, где упал — на неудобном кожаном диване, из-за которого шея теперь безбожно ныла, словно напоминая о том, что мне скоро стукнет тридцать.       Глаза невольно скользили по высоким стенам без окон, ощущая неожиданно гнетущую замкнутость пространства. Везде, куда ни взгляни, следы беспорядка: разбросанные вещи, хаотично лежащие тетради с текстами песен, бутылки с водой и кофейные стаканчики, которые я не выбрасывал неделями. И только музыкальные инструменты стояли на своих местах, словно немые свидетели всех моих бессонных ночей и бесконечных репетиций.       Я невольно хмыкнул — горько и с каким-то странным, почти болезненным оттенком иронии.       Как это ни парадоксально, именно студия звукозаписи была моим местом свободы. Здесь, среди звуков и ритмов, я чувствовал себя живым, здесь могла рождаться часть меня настоящего. Но в то же время это было и самой прочной, самой надёжной клеткой, в которую я сам себя заключил.       Вся моя жизнь, которую когда-то я так страстно желал и за которую боролся — теперь оказалась кандалами. Одни сплошные ограничения. Даже, чёрт возьми, просто сходить домой — и то уже некогда. Дом превратился лишь в пункт на карте, в пункт между хореографией и записями, между встречами и съемками. Место, куда едва успеваешь бросить вещи и рухнуть на диван, чтобы отдохнуть. Изредка.       Я на мгновение закрыл глаза, ощущая, как в груди привычно сжимается тяжесть.       Музыка, которой я жаждал — стала обузой, и эта клетка звуков и нот — моё настоящее заточение.       Дверь с табличкой «Genius Lab» выпустила меня в пахнущий утром коридор, и первый глоток воздуха расправил лёгкие так, что хрустнула спина. Стараясь не шуметь, я направился в комнату, чтобы привести себя в порядок и побриться, но на первом же повороте натолкнулся на Чонгука.       — Блять, напугал, — голос спросонья не хотел слушаться. — Ты чего так рано?       — У меня тоже выходной, — Гук пожал плечами, его взгляд скользнул по мне с лёгкой долей подозрения, словно он пытался разгадать, что я тут делаю в такую рань. — Ты опять в студии что ли ночевал?       Я едва сдержался, чтобы не зевнуть.       — Если несколько часов сна ты называешь ночевкой — то да, — протянул я, проведя ладонью по лицу. — И давай не будем читать друг другу нотации, кто и где ночевал, лады? Насколько я помню, твоя комната вообще в другом конце.       Чонгук закатил глаза и посторонился, пропуская меня. И когда он успел стать ещё выше?       — Оставлю завтрак на столе.       Я в ответ лишь показал большой палец, не оборачиваясь. Господи, как спать хочется... Приеду домой и первым делом лягу на нормальную кровать.       ***       Утро встретило меня ранней, по-февральски колючей прохладой — той особенно влажной, въедливой стужей, которая не просто обдувает кожу, а словно просачивается внутрь, пробираясь по позвоночнику до самых костей. Даже воздух, казалось, был серым, словно ещё не успевшим определиться, будет ли сегодня день или всё так и останется этим бесцветным промежутком между ночью и чем-то непонятным.       Первый же порыв ветра, резкий и дерзкий, ударил в лицо так, что я невольно отшатнулся и чуть не потерял равновесие. Куртка сразу показалась слишком тонкой, рваные широкие джинсы — недостаточной защитой, а вся идея выходить наружу — по меньшей мере, безрассудной. В тот момент короткая мысль — вернуться, забраться обратно в студию и доспать хоть час на неудобном, скрипучем диване — показалась не просто заманчивой, а почти гениальной.       Но... Было поздно.       Водитель уже вызван, а стоять и мерзнуть, колеблясь на пороге, — казалось слабостью.       Не поворачивать же назад.       Не сейчас, не после того, как я всё-таки решился выйти. Это был не просто путь домой — это было что-то вроде внутреннего шага. Пусть ноги и дрожали от холода, а лицо немело, но назад — значит признать, что ты проиграл даже этой утренней вьюге.       А я не хотел проигрывать. Не ей. И уж точно не себе.       Ненавижу поворачивать назад.       Мысленно проклиная и февраль, и ремонтников, которым приспичило чинить ворота на парковке именно в мой выходной, и весь этот гребаный мир, я безысходно ступил на скользкую мостовую, встречая новый день и…       Чье-то неожиданное присутствие.       Прямо перед зданием «HYBE» стоял человек.       Девушка.       Она смотрела вверх, задрав голову, и не шевелилась, практически сливаясь своей тёмной курткой с таким же тёмным утром, поэтому я заметил её не сразу, а лишь подойдя почти вплотную.       Первая мысль была нецензурной. Такая короткая, резкая, как удар током, из разряда тех, что прорываются прежде, чем ты успеваешь себя одёрнуть. Я совершенно не рассчитывал сегодня наткнуться на безумных фанаток, тех самых, что раньше могли денно и нощно дежурить у офиса, прячась за кофе в бумажных стаканах и выражениями невинного интереса. Но в последнее время всё было на удивление спокойно — настолько, что я даже расслабился и, как дурак, даже не взял с собой маску. Фатальная ошибка.       Я уже приготовился ретироваться обратно в здание под любым предлогом, но внезапно вторая мысль, намного мягче, но не менее навязчивая, обогнала первую:       «А она — ничего».       Нет, это не было классическое «обернуться вслед» из разряда глупых клише. Я бы не стал замирать в толпе и таращиться с открытым ртом, просто… Взгляд сам собой скользнул по ней, как магнит.       Что-то в ней притягивало. Неуловимое, но вполне ощутимое.       То ли осанка — уверенная, но без вызова.       То ли копна пушистых, чуть взъерошенных волос, которые в тусклом свете фонаря отливали мягкой рыжиной, будто в них жила осень.       То ли длинные ноги в плотных чёрных колготках. Не вульгарные, а как-то по-естественному, ненарочно красивые.       Всё это было... Неожиданно. Как будто в привычный, обкатанный до автоматизма сценарий вдруг вкрался чужой персонаж.       Я уже почти прошел мимо, когда девушка наконец-то тоже заметила постороннего и опустила голову, встречаясь с моим скучающе-настороженным взглядом. Она оказалась почти моего роста, может быть ниже на пару сантиметров. Как и ожидалось, не кореянка.       Господи, только бы не разоралась.       Только бы не захлопала ладонями, не взвизгнула, не бросилась с телефоном. Только бы не сцена. Только бы не это. Тогда это утро, и без того промозглое и странное, окончательно превратится в фарс. В липкое, неуютное воспоминание, которое потом будет тошно прокручивать в голове, мысленно морщась от каждого «а можно ещё один кадр с другого ракурса».       Я уже чувствовал, как напрягаются плечи, как в груди всё сжимается, готовясь к отражению атаки — пусть даже словесной.       Но… нет.       Моё напряжение оказалось напрасным. Как будто сжался в ожидании взрыва — и вдруг понял, что это просто стук двери на ветру.       Во взгляде девушки, конечно, мелькнул момент узнавания. Он был — тот самый полусекундный, когда глаза чуть расширяются, зрачки будто фокусируются точнее, а губы едва заметно приоткрываются. Я уже научился его считывать безошибочно.       Но за этим не последовало ничего безумного. Ни крика, ни вопросов, ни эмоционального всплеска.       Она просто кивнула. Как-то заторможенно, даже рассеянно. Не вымученно-вежливо, как это бывает у тех, кто хочет подойти, но стесняется, а скорее так, будто встретила знакомого у кофейного автомата в офисе. И, всё так же спокойно, вынула один наушник, сжимая его в замерзшем кулаке.       Этот жест — до странности бытовой, будничный — будто перевернул ситуацию с ног на голову. В мире, где меня либо игнорировали, либо обожествляли, её равнодушное спокойствие было почти дерзостью. И, чёрт возьми, именно это заставило сердце стукнуть немного сильнее.       — Привет. Шуга?       — Привет. Автограф? — я дежурно улыбнулся и показал жестом подпись в воздухе, не зная, насколько хорошо эта АРМИ знает английский.       — Что? — на ее лице почему-то промелькнуло замешательство. — А, да, подожди минутку, пожалуйста.       Она начала неторопливо, почти лениво, рыться в своей объёмной сумке. А я стоял и чувствовал, как раздражение во мне медленно, но неумолимо нарастает.       Может, это холод. Промозглый февраль давил сквозняком даже через плотную ткань куртки, пробирался под ворот, заставлял плечи подниматься всё выше, как будто я пытался спрятать голову, как черепаха.       Может, это голод. Я ведь так и не впихнул в себя тот дурацкий бутерброд, что Гук заботливо оставил на столе. А теперь в животе звенело пустотой, и голова начинала гудеть, словно в ней поселился маленький обиженный комар.       И вот я стою — в начале шестого утра, в полусне, в уличной тишине, будто сдерживающей дыхание — и жду. Жду, пока какая-то девушка найдет клочок бумаги, чтобы я мог на нём расписаться. И, что самое глупое, это не она меня попросила — это я, похоже, сам зачем-то замер в ожидании. И ощущение от этого было настолько абсурдным, что хотелось закатить глаза.       Что за бред. Идиотизм какой-то, ей-богу.       — Извини, — она наконец оторвалась от своей бездонной сумки и развела руками. — Кажется, у меня нет ничего, на чём можно расписаться.       За годы мне совали на подпись всё, что только можно и даже то, чего бы в здравом уме никто не стал бы предлагать: купюры любых номиналов и стран, паспорта (иногда чужие, иногда — подозрительно пустые), свидетельства о рождении младенцев, которых держали прямо передо мной, как иконы. Туалетную бумагу — исписанную, между прочим, цитатами моих песен. Голые плечи, ключицы, животы, а однажды… И такие части тела, которые даже вспоминать неловко. И всё это с одной единственной целью: «Распишитесь, пожалуйста».       И вот сейчас — она.       Стоит спокойно, смотрит в глаза без намёка на маниакальный блеск или нервную улыбку, не достаёт маркер из-под пальто, не оголяет плечо, не тянет фотографию, не лезет в карман в панике. В этом было что-то настолько… нехарактерное, что я даже слегка растерялся.       То, что она не предложила ничего из вышеперечисленного, казалось окончательным и неоспоримым подтверждением её поразительной адекватности. Почти даже пугающей. Но... у неё что, и денег с собой не завалялось? Хотя бы банкноту сунула что ли, для приличия. Внутри что-то ухмыльнулось.       Скорее уж действительно я должен был просить у неё автограф. За то, как легко она расшатала мой привычный порядок вещей.       Абсурдность ситуации и в самом деле ввела меня в небольшой ступор.       — У меня тоже, как видишь, ничего, — для убедительности я даже вынул из карманов ладони и тоже развел их в стороны. Движение вышло до забавного зеркальным, поэтому её уголки губ дернулись в улыбке.       — Значит, в другой раз, — она пожала плечами. По дежурному тону можно было расслышать то, что было понятно нам обоим: другого раза не будет. Но... Ей и правда поразительно безразлично.       То, как её рука с наушником дёрнулась обратно к голове, вызвало во мне лёгкую тень досады. Серьёзно?       — Что слушаешь? — вырвалось практически неосознанно.       — Radiohead, «Exit music». Трачу последний процент заряда на то, чтобы добить себя морально, — она неловко хмыкнула, мимолетно напомнив мне Хосока, который так же криво улыбался, когда ему было особенно хреново внутри.       — Тяжелое выдалось утро? — сам не понял, зачем продолжил спрашивать. Просто проявил участие, видимо. Намджун бы сейчас мной гордился.       — Да, есть немного, — неожиданно призналась она, поджав губы и недвусмысленно показывая, что не хочет разговаривать на эту тему.       Взгляд невольно вновь зацепился за её тонкую куртку. Совсем не по погоде — лёгкая, скорее осенняя, чем зимняя, едва прикрывающая бёдра. От неё прямо веяло наивной беспечностью, с которой только и можно отправиться куда-то в пять утра без плана, без термоса и без нормальной одежды.       Что она вообще здесь делает?       Зачем вообще притащилась к офису «HYBE» в такую погоду? Ни денег, ни заряда на телефоне. Стоит тут, дрожит, переминается с ноги на ногу, нос уже весь красный, как у мультяшного оленя.       Это и раздражало, и сбивало с толку.       А потом — как будто кто-то незримо прошёлся пальцем по внутренней стороне груди — вдруг шевельнулась гаденькая, неприятная догадка.       Может, всё это — потому что я ей просто не интересен?       Вот так просто. Не потому что она слишком адекватна, не потому что стесняется. А потому что... нравится кто-то другой из группы.       Конечно. Это же очевидно. Она здесь не ради меня, может, ждала кого-то другого… А я просто попался под руку.       И всё бы ничего, но это почему-то кольнуло. Чуть-чуть. Где-то в том месте, где обычно живёт спокойная самоуверенность. Странно. Ведь я давно привык, что вкусы у всех разные. Это логично. Это нормально.       И всё же... сейчас — не нормально. Сейчас — лично. Ощущение было такое, будто кто-то молча повернулся спиной и ушёл, даже не поздоровавшись.       — Поджидаешь кого-то конкретного? — всё же спросил, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти лениво. Как будто просто поддерживаю светскую беседу, а не выуживаю информацию, которая почему-то начала меня волновать больше, чем хотелось бы. Не знаю, зачем, но добавил: — Чонгук уже уехал, и он никогда не пользуется главным входом.       Реакция последовала мгновенно — неожиданно резкая, почти театральная. Девушка вскинула голову, словно я обвинял её в чём-то постыдном, и фыркнула так, что пар вырвался изо рта тёплым облачком.       — Никого я не поджидаю, ещё чего, — в её голосе появилась жизнь, досада, может, даже лёгкая обида. Будто я потревожил что-то личное, нарушил хрупкую тишину, в которой она пребывала до моего появления. — Просто… случайно оказалась поблизости. Решила взглянуть. Стало интересно.       — Взглянуть? — я чуть прищурился, продолжая изучать её лицо, словно оно могло выдать правду, если смотреть достаточно долго. — На что?       Она ненадолго замолчала, в глазах мелькнула тень — не то воспоминания, не то сомнения. Но в следующую секунду она уже смотрела прямо на меня, спокойно, с неожиданной твёрдостью.       — На то, — сказала она, — как выглядит самая большая в мире золотая клетка.       Слова прозвучали негромко, но в них было столько чёткости, что воздух между нами, казалось, чуть похолодел. Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — нервно, почти болезненно.       Такого ответа я не ждал.       В голове словно раздался глухой хлопок — нечто среднее между выстрелом и раскатом грома — заставивший меня окончательно замереть на месте.       В этот миг время потеряло ход: ноги приросли к земле, воздух стал вязким, как сироп, а сердце застыло, как будто боялось нарушить эту секундную тишину. Я мгновенно забыл, куда вообще шёл и зачем, и просто уставился прямо в глаза незнакомке.       Её взгляд был пронзительным, почти неприлично внимательным, как будто она не просто знала, кто я — а словно видела меня насквозь.       Почему она это сказала?       И почему именно это?       Те самые утренние мысли — навязчивые, ржавые, разъедающие — на самом деле терзали меня весь последний год. Я научился жить, оттесняя их вглубь, как старый чемодан на верхнюю полку шкафа. Но её фраза — простая, с виду ничем не примечательная — словно ключ, открыла замок, который я сам давно пытался заклеить пластырем.       В голове зазвенело. Мысли, чувства, тревоги — всё вошло в прочный, гулкий резонанс с её голосом, и волнами нахлынуло на сознание, сметая всё на своём пути. Меня затопило. В груди сжалось — не от боли, а от чего-то большего. Узнавания? Страха? Истины? Словно я оказался на краю чего-то важного, неведомого и почти сакрального.       Что за чёрт?..       Находясь в глубокой прострации, я всё ещё откровенно пялился на девушку. В мозгу проскочила едва уловимая мысль: не помню, когда я в последний раз так долго смотрел кому-то в глаза. Откровенно говоря, я плох в зрительном контакте. И другая мысль: зелёный. Как много зелёного.       — Это так парадоксально, на самом деле, — девушка продолжила свой ответ. — В целом ведь совершенно неважно: кто ты, где живёшь, на каком языке говоришь и сколько денег у тебя на счету. Мы все по-своему скованы обязательствами и в большинстве своём катастрофически несвободны. И в этом... одинаковы. И чем больше человек приближается к понятию своего призрачного абсолютного счастья, тем больше цепей замечает вокруг себя. И самое ужасное то, что иногда клетка становится настолько привычной, что ты боишься из неё выйти... Потому что не знаешь — а вдруг снаружи ещё хуже?       Она вновь посмотрела вверх, и я, с трудом сфокусировав взгляд, обернулся и тоже задрал голову.       Несколько минут мы молча стояли рядом, почти касаясь плечами. Казалось, даже дыхание стало тише, чтобы не спугнуть эту странную, зыбкую тишину. Там, в высоте медленно светлеющего неба, огоньки уличных фонарей угасали в градиенте — от теплого янтаря до насыщенной, вязкой черноты, растворяясь где-то на границе с наступающим утром. Всё вокруг будто затаилось, оставив нас вдвоём — меня и её — внутри хрупкого кокона безвременья.       Туда, наверх, где скорее угадывались, чем различались очертания последних этажей здания «HYBE», взгляд тянулся сам собой. Здесь было другое измерение — замерший миг, в котором смешались восхищение, растерянность и необъяснимое чувство вечности.       И вдруг — лёгкий, почти неуловимый шорох плечевого ремня, зацепившегося за ткань куртки, резко вернул меня в тело, в настоящий момент. Этот нелепый будничный звук разрушил атмосферу интимной тишины. Я вздрогнул и инстинктивно тряхнул головой, отгоняя от себя остатки наваждения, тени мыслей, которые только что были столь яркими и обволакивающими.       Словно проснувшись, я почувствовал, как по коже пробежал холодок — от свежего воздуха или от собственного замешательства, сказать было трудно. Всё, что только что казалось вечным, вдруг стало зыбким, ускользающим. И всё же, глубоко внутри осталась дрожь — не страха, нет... Чего-то большего.       Намёк на то, что эта встреча была не случайна.       Что она — не просто человек, а послание. Или зеркало.       — Прости, — голос девушки прозвучал мягче, словно она тоже только что вышла из внутреннего оцепенения. — Это было бестактно. Я, наверное, пойду.       Она вновь улыбнулась, и на этот раз улыбка была куда более настоящей. Тёплой и открытой, как будто она действительно хотела передать мне что-то важное, что не уместилось в простых словах.       — Безумно здорово было встретить тебя здесь, правда! — продолжила она с лёгкой нотой радости и растерянной доброжелательности. — Иногда включаю ваши треки по вечерам, когда готовлю, и день становится не таким уж плохим. Спасибо за это, и береги себя.       Я машинально кивнул, всё ещё находясь в небольшом ступоре, но сквозь пелену неожиданного оцепенения пробилось ясное осознание — она действительно готовит ужин под мои песни. Простая, повседневная сцена, но для меня она вдруг заиграла особенным смыслом.       Действительно, не так уж плохо.       А потом девушка просто развернулась и направилась в сторону станции, лёгкой походкой растворяясь в сумерках утра. Я же машинально повернул на парковку, где уже ждал водитель.       Но в голове моих мыслей не умолкал один повторяющийся мотив, словно тихий, но настойчивый зов: что-то не так.       Что-то не так.       Что-то не так.       Эти слова эхом отражались в каждом углу сознания, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Спать уже не хотелось — внутри начало странно покалывать. Это ощущение напомнило детство, когда в преддверии праздника — Нового года* или дня рождения — появляется неуловимое предчувствие. Не просто ожидание, а смесь волнения, предвкушения и лёгкой тревоги.       Ощущение свободы.       Но вместе с этим — и неясной угрозы. Как будто за горизонтом ждёт что-то важное, что перевернёт привычный мир.       В прострации, на легкой смеси невроза и любопытства я наконец-то добрел до машины, но... Каждый шаг, казалось, отдалял меня от самого себя — от того спокойствия, которого так хотелось. И стоило мне только коснуться металлической двери, как внезапно, с полной силой, пришло осознание.       Я не хочу ехать домой. Я вообще уже не хочу никуда ехать.       — Господин Мин, Вы сегодня долго, — заметил водитель без упрека, но с лёгкой улыбкой в голосе. — Неужели проспали?       Я быстро открыл дверь, залез в салон и нащупал в ящике чистую маску. Водитель скосил на меня взгляд, явно удивившись.       — Во сколько открывается метро? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие.       — Прошу прощения? — он повернулся ко мне, с интересом наблюдая за моими действиями.       — Извините, что поднял в такую рань, но поездка отменяется. Так во сколько?       Водитель пожал плечами.       — Примерно через пятнадцать минут, — потом с интересом добавил: — А в чём дело?..       Но я уже захлопнул дверь, на ходу натягивая маску на лицо, и рванул прочь, назад, стремительным бегом направляясь в сторону станции.       Я же... ненавижу поворачивать назад? ______________________________       * Здесь имеется в виду не «Солнечный» Новый Год, а «Лунный» — Соллаль, празднуется обычно в январе-феврале по лунному календарю. Это один из самых важных праздников года в Корее, с семейными традициями, ритуалами и национальной кухней. ______________________________