Часть 2. Февраль 2022. Юнги

      Пока я бежал, в голове немного прояснилось. Пульс стучал в ушах, дыхание сбивалось, но сквозь адреналин пробился он — упорный, рациональный голос. Мой мозг, наконец, очнулся от оцепенения и начал задавать резонные, логичные вопросы.       А если она не пошла в метро?       Или выбрала другую станцию?       Что, если я всё просчитал неправильно, если уже слишком поздно?       Чёрт. Мысли роились, как разъярённые осы. Слишком много рисков. Слишком много переменных.       Это не решение — это опасная авантюра.       Что ты делаешь? Зачем ты туда бежишь? Какой в этом смысл? Что ты скажешь, если её действительно встретишь?       И самое главное — что ты сделаешь, если не встретишь?       Каждый вопрос — как подзатыльник. Звонкий, болезненный, обескураживающий. Но я продолжал бежать, будто между мной и смыслом была заключена безмолвная сделка: сначала ты — туда, а потом уже — ответы.       Мысль вспыхнула, как тревожный маяк, разрезая мрак в голове. Чёрт. Если что-то пойдёт не так... И если кто-то узнает... Агентство пеной у рта изойдёт. Меня — и не только меня — разнесут в клочья. За глупость, за слабость, за эмоции. За неосторожность, которую нам всегда вдалбливали как первородный грех.       Нам всем твердили, почти как мантру, с первого дня после дебюта — сурово, жёстко, с холодным блеском в глазах:       Никакого личного флирта с фанатками.       Никаких знакомств на улице.       Никаких случайных кофе, переписок, прогулок.       И уж тем более — никаких, упаси господи, свиданий.       Никакого секса с поклонницами. Никогда. Ни при каких условиях.       Смотреть можно. Сценический флирт — инструмент. Часть образа.       Но руками не трогать. Никогда.       И если ты забыл, кто ты — тебе напомнят. Вежливо. Один раз.       Потом — жёстко. Бескровно. Но навсегда.       Случайные девушки, которые знают, кто ты на самом деле — это всегда опасность. Это минное поле. Это суд и социальная казнь, если оступишься.       И всё же я продолжал бежать.       Может, это ошибка. А может... Единственное правильное решение из всех возможных.       Когда я долетел до ближайшей станции, часы на табло показывали 5:27. Вокруг входа уже начали собираться люди — редкие, полусонные, с термосами и тяжёлыми взглядами. Они ждали открытия дверей, неосознанно жались друг к другу, кутаясь в утреннюю тишину и промозглый воздух.       Риск. Это был огромный риск. Неоправданный. Бесполезный. И всё же…       Я натянул капюшон глубже, закрыв полностью лицо, подтянул маску, прячась не только от посторонних взглядов, но и от самого себя, и пошёл вперёд. Прямо сквозь толпу.       Я ловко лавировал между людьми, стараясь не задевать, не привлекать внимания. Сердце грохотало где-то в горле, а взгляд бегал, всматриваясь в лица, в силуэты, в движения. Я вертел головой, чувствуя себя всё более глупо. Навязчиво. Навязчиво и уязвимо.       Блять, такой идиот.       Я почти потерял надежду, уже готов был отступить и раствориться в утреннем потоке, когда взгляд вдруг зацепился.       Вот она.       Совсем рядом. Стоит у самых дверей, чуть поодаль от остальных, словно отделённая от мира невидимой плёнкой. Обнимает себя руками — от холода или от напряжения, не знаю.       — Хэй! — вырвалось у меня, слишком резко, слишком громко. Голос предательски дрогнул, надломился на вдохе и прозвучал почти как крик. Всё из-за того, что я до сих пор не мог отдышаться — лёгкие горели, грудь ходила ходуном.       Но главное — цель была достигнута.       Девушка вздрогнула и обернулась. Сначала растерянно, будто её выдернули из сна. Затем удивлённо, с прищуром — не сразу поняла, кого видит перед собой. И только потом её глаза расширились.       Я молча мотнул головой, указывая в сторону. Она кивнула в ответ, и мы отошли к краю толпы, туда, где меньше людей, меньше шума, меньше глаз.       Встали друг напротив друга. Она молчала. И я молчал. Я и сам не знал, зачем вернулся. Просто… пришёл.       — Давай зайдём в ближайшую кофейню и попросим бумагу с ручкой? — выговорил я, наконец.       Она нахмурилась, склонив голову набок.       — Зачем?       Я пожал плечами, стараясь улыбнуться, но вышло неуверенно.       — Автограф. Ты сказала: в другой раз. Так вот — это он самый и есть.       Маленькая пауза.       Её брови чуть приподнялись. И на секунду — всего на одну — уголок губ дрогнул. Улыбка.       — Да, можно. Я как-то… не догадалась.       Мы молча прошли в ближайшую кофейню, ту, что открывается одновременно с метро — прямо под офисным зданием. Внутри пахло свежим тестом, первой заливкой кофе и чем-то нейтральным, как будто воздух специально фильтровали от запахов ночи.              В кафе, несмотря на ранний час, уже была небольшая очередь. Мы заняли место в хвосте, стояли почти вплотную — так близко, что я ощущал тепло, идущее от неё, и холод, затаившийся внутри себя. Не из-за погоды — из-за того, что дальше.       Что сказать?       Как объяснить своё появление, свою нелепую просьбу про автограф, за которой пряталась совсем не автографическая причина?       Нужно было что-то взять. Официантка за стойкой мельком взглянула на нас — и я почувствовал, как в животе несильно, но скрутило.       Чёрт. Здесь меня и правда могут узнать.       Слишком близко к работе, слишком много знакомых и ожидающих айдолов лиц, слишком тонкий лёд.       — Лучше я, — вдруг сказала девушка, тихо, почти неслышно.       — Да, спасибо, — ответил я с благодарностью. Рад, что она верно истолковала моё замешательство, не задавая лишних вопросов.       Она полезла в сумку, застучали монеты. Девушка выгребала мелочь, как студентка перед закрытием магазина. Видимо, у неё и правда нет с собой даже банкнот.              — Ты что, ограбила торговый автомат? — спросил я, пытаясь разрядить паузу.       — Если бы умела, выбрала бы не с мелочью, — то ли проворчала, то ли беззлобно огрызнулась она, продолжая обшаривать сумку. — Телефон сел, а карточку я с собой не взяла.       Я не стал думать, просто достал телефон и сунул ей в руки.       Никогда никому не давал свой телефон. Даже ассистенту. Даже ребятам.       — Приложи мой.              Она на секунду зависла, словно не сразу поняла, что происходит, а потом осторожно взяла.              — Спасибо, но у меня вряд ли будет возможность вернуть тебе стоимость кофе.       — Я вроде не самый бедный на свете человек, переживу как-нибудь.       — А, точно. Забыла, — усмехнулась. — Тогда возьму ещё круассан с ветчиной.       И, уже не глядя на меня, смела всю мелочь со дна сумки в стакан для благотворительности. А потом попросила у бариста зарядку для телефона, словно всё происходящее было самой обыденной частью утра.       Не сговариваясь, мы направились за самый дальний столик — тот, что частично скрыт от стойки пышными пальмами в горшках.       Я присел, и только тогда меня начало накрывать.       Не тревогой, не сомнением, а чем-то более странным — необычностью момента, его хрупкостью. Как будто всё это — не совсем по-настоящему. Как будто я смотрю на себя со стороны: кофе, утро, эта девушка напротив.       — Зачем ты взял кофе, если не пьёшь? — спросила она спокойно, с лёгкой иронией.       — За компанию.       — А ты бы его пил, если бы не этот… намордник? — голос чуть насмешливый, но в нём — не злоба, а осторожная проверка.       — Да, — усмехнулся. Какое точное слово.       Она кивнула, глядя в сторону, потом вдруг произнесла:       — Нужны ножницы.       — Что ты хочешь делать?       — Дырочку для трубочки.       Я приподнял брови. На секунду усомнился — может, не так понял с английского, может, ослышался?       — Что, прости?       — Дырочку. Для. Трубочки, — повторила она отчётливо, по слогам. — Можешь сделать сам, но тогда придётся снять маску.       Сходила на стойку, затем вернулась и протянула ножницы. Я смотрел на них и на неё, потом тихо сказал:       — Давай ты.       Сердце стучало, словно я был на сцене, но под прикрытием, под прицелом, под давлением. Одно лёгкое движение тонкой женской руки — и у меня могут быть проблемы на недели вперёд: камеры, скандалы, нарушения протоколов. Да и в принципе, давать малознакомому человеку подносить ножницы к лицу — не самое разумное решение не только в моей профессии, но и в любой другой.       Но... Но.       Она это тоже понимала.       И именно поэтому делала всё медленно, чётко, без единого резкого жеста. Поднесла ладони к моему лицу, пальцы — ледяные, даже сквозь ткань маски. Осторожно оттянула её буквально на пару сантиметров и вырезала крошечное, плоское отверстие — строго по центру, напротив губ, аккуратно, как хирург.       Я не шелохнулся и почти не дышал, а потом просунул трубочку в отверстие и втянул в рот немного жидкости.       — Давно не пил вот так кофе. В кафе. С кем-то, кроме стаффа или ребят.       Слова прозвучали неожиданно даже для меня самого. Просто... вырвались. Она кивнула, словно поняла, о чём я, без лишних уточнений.       — Ну как? — спросила, чуть наклонив голову и пальцами вертя стакан.       Я попробовал ещё раз.       — Ничего особенного, — привычная кислота, немного жжёного вкуса, чуть тепла. Пустота и кофеин.       Она фыркнула в ответ.       — У меня тоже какое-то дерьмо, — поставила стакан на стол. — Можем поменяться, этот хотя бы тёплый.       — Давай.              В этот момент что-то внутри сжалось — мелькнуло разочарование.       Банальный флирт. Опосредованный поцелуй через трубочку — типичный символизм для дешёвого ромкома.       Но... снова обман ожиданий.       Она просто переставила трубочки.       Без паузы. Без взглядов. Без игры. Взяла новый стакан, отпила, не глядя на меня, а смотря куда-то в сторону — на крышку, на стол, на пустое утро за окнами.       Ни тени кокетства, ни желания понравиться. Просто жажда, просто кофе, просто человек, которому холодно и который хочет согреться хоть чем-то.       И, наверное, именно это — задело сильнее всего.       Я мог бы включить всё своё обаяние.       Без особого труда. Просто — чуть изменить интонацию, добавить взгляд, низкий голос, хитрую улыбку. Я знал, как это работает.       Она бы не выдержала. Сто процентов.       Они никогда не выдерживали.       Но…       Не хотелось.       Почему-то — совсем.       Абсолютно никакого желания.       Не потому что сложно.       Не потому что нельзя.       А потому что бессмысленно.       Бессмысленно давить, когда человек перед тобой не играет, не строит, не притворяется.       Она просто есть. С холодными пальцами, мятой сумкой и терпким кофе.       Как мантра вертелся в голове голос Намджуна: «Смотреть можно. Трогать руками — нельзя». Строгий, твёрдый принцип, выученный наизусть, вбитый в подкорку за годы.       Мы все знали, как это устроено. Где проходит грань. Что позволено на сцене — и что запрещено в реальности.       И всё же…       Смотреть можно. И я смотрел. Только не на тело. Не на губы. Не на открытую шею. Я смотрел на то, как она держит стакан, как поправляет волосы. Как просто сидит напротив.       Хотя… Кому я вру. На остальное я тоже смотрел.       У девушки включился телефон, она тут же мельком глянула на экран, и я — автоматически — тоже.       Обои. Пейзаж. Сухая, потрескавшаяся земля, серое небо и жёлтое палящее солнце.       — Что это за место? — спросил я, кивая на экран.       — Долина Смерти, в США.       Пальцем провела по изображению, будто касалась не телефона, а воспоминания.       — Ездила в прошлом году.       Я отметил про себя: фото сделано с пассажирского сиденья. Интересно, кто был за рулём? Вопрос повис в голове, но, разумеется, так и не вырвался наружу.       — Ты много путешествуешь?       Она кивнула.       — Да, стараюсь по мере возможности.       На секунду замолчала, а потом добавила нарочито невинно:       — А ты?       Скулы напряглись от едва сдерживаемой улыбки, но глаза загорелись. Знает. Конечно, знает, что мы всё время в разъездах. На сцене, в воздухе, между временными зонами.       — Скажешь тоже, — я закатил глаза с преувеличенным страданием. — У меня всё больше командировки.       Она прыснула прямо в трубочку, резко, неожиданно, как школьница. Кофе булькнул, и она зажала рот рукой, захохотав почти беззвучно.       А дальше... Разговор потёк сам собой. Без усилий, без выстраивания фраз, без этого постоянного внутреннего редактирования, которое в нас встроено почти автоматически — что можно говорить, что нельзя, что прозвучит правильно, что не очень.       Просто... тёк.       Девушка рассказывала про места, в которых была. Не так, как рассказывают, чтобы впечатлить — не туристическим списком, не с фотографиями и «ах, какое вино в Тоскане».       А просто:       «Там пахло железом и солью. Небо было тяжёлым».       «В Португалии пекли такие пирожки с курицей, я чуть не разрыдалась — как у бабушки, представляешь?»       «А в Казахстане я впервые увидела степь. Настоящую, плоскую, без конца и края. И вдруг стало страшно — как будто я лишняя».       Я слушал. Иногда спрашивал, иногда смеялся, иногда — просто кивал. И тоже рассказывал.       Не сразу. По чуть-чуть.       Какие-то глупости из гастрольной жизни, какие-то города, которые сливаются в один, если не цепляться за запах, за вывеску, за чей-то акцент.       Иногда залипал: в момент, в это холодное утро.       На её голос. На то, как она оборачивает стакан в руках. На паузы. На слова, которых не говорит.       На то, как спокойно.       Мы спохватились только тогда, когда к нашему столику подошла официантка.       — Желаете ещё что-то заказать?       Я недоумённо моргнул и посмотрел в окно — уже давно рассвело. Люди спешили мимо, ехали автобусы, велосипеды, открывались ларьки. День начался, а у нас, казалось, время стояло.       — Спасибо, пока нет, — вежливо отказался и вновь повернулся к девушке. — Какие планы на день?       — Никаких, — пожала плечами. — Вернуться в отель, переодеться, отдохнуть, а потом бродить по городу дальше. А у тебя?       — Тоже никаких, — я потянулся, глядя в потолок. — В расписании наконец-то появились выходные.       Она закусила губу. На секунду замолчала — как будто что-то проверяла внутри себя: можно ли, стоит ли, безопасно ли.       — Если я предложу тебе прогуляться пару часов, — она пристально посмотрела на меня, — это не нарушит никаких ваших айдоловских запретов?       Пауза.       — В смысле... ну, ты понял, — почти шепотом. Голос серьёзный, без флирта, без подначки. Просто по-человечески.       Я выдохнул носом, глядя на её лицо.       — Честно? — скривился, подбирая слова. — Сама мысль нарушает.       Она напряглась.       — Но если выбирать малолюдные места, то всё нормально.       Девушка кивнула: без улыбки, без слов — как будто приняла на себя ответственность за нас обоих. А потом поднялась со стула и неторопливо направилась к стойке.       Я наблюдал за ней украдкой — как уверенно она идёт, как сдвигает волосы за ухо, как спокойно говорит с баристой. Как будто это всё — нормально, как будто так и должно быть.       Она попросила два сэндвича с собой, заплатила, приняла фирменный пакет и затолкала его в сумку. Я приподнял бровь. Она заметила — и лишь пожала плечами, как будто это объясняет всё.       — Ты же не позавтракал.       Странное чувство теплоты.       — Спасибо.       Вышли из кофейни, и я на миг сощурился от яркого солнца, которое почему-то — почти насмешливо — прорвалось сквозь плотные зимние облака. Я уже открыл рот, чтобы дежурно поинтересоваться «куда пойдем», и начал заранее перебирать в голове стандартные варианты — парк, музей, укромный тихий район, откуда можно будет быстро уйти, если что...       Но мысль ещё не успела оформиться, как девушка уже опередила меня — чётко, без сомнений, без этого «ну я не знаю, а куда ты хочешь».       — Хочу в Пукхансан, — повернулась ко мне. — Давно хотела туда съездить.       Я рассмеялся, наклоняя голову чуть в сторону, как будто этим жестом хотел сказать «ну конечно». Закусил под маской губу — на автомате, чтобы не выдать слишком многого. Уже начинаю привыкать к тому, что она никогда не вписывается в мои ожидания. Кивнул.       — Тогда поехали, — и тут же добавил, не в силах сдержать тревожный автоматизм: — Но в такой одежде ты точно замёрзнешь, даже за пару часов.       — Куплю что-то потеплее, — спокойно отмахнулась она и махнула в сторону ближайшего торгового центра. Без лишней суеты. Просто как факт: да, надо — сделаю.       Зашли в Uniqlo. Я привычно чуть замедлил шаг, стараясь не привлекать внимания, но девушка двигалась быстро, уверенно — будто у неё уже был внутренний план.       Она интересно выбирала. Не хватала первое, как обычно делают, но и не терялась. Сначала — обошла всё, словно сканировала пространство, оценивая, прикидывая, что подойдёт и по погоде, и по ощущениям. Затем замерла в проходе — буквально на пару секунд — подумала, слегка наклонив голову вправо и прикусив губу, и вернулась в середину зала. Одним точным, почти нетерпеливым движением вытянула из вешалки объёмный рыжий пуховик.       Цвет был тёплый, как хлебная корка. Мягкий, уютный, не слишком кричащий, но и не скучный. Я снова невольно улыбнулся.       Порывистые, чёткие движения. Она словно давала себе ровно пару секунд на размышление — и потом резко действовала.       Так было и с выбром кофе.       Так было и с Пукхансаном.       Так, похоже, было и со мной.       Она накинула пуховик прямо поверх своей куртки и повертелась перед зеркалом.       — Нормально?       Я кивнул.       — Тебе идёт.       Словно действуя по наитию, не глядя, стянул с полки первую попавшуюся ярко-синюю шапку и натянул ей на голову.       Почему? Зачем?       А чёрт его знает. Просто захотелось.       Она на секунду замерла, будто не ожидала, будто никто давно так с ней не делал.              Чёрт.       Я же обещал себе.       Не флиртовать.       Руками не трогать.       Только смотреть.       Но...       Какой же это бред. Потому что ужасно хотелось прикоснуться.       — Интересный выбор цвета. Теперь я рядом с тобой как яркое пятно, — она чуть наклонила голову, глядя на своё отражение в витрине.       Так оно и есть.       — Мне нравится, — сказал я словно между делом, будто говорил только про шапку.       Но в груди стукнуло — чуть сильнее обычного.       Она усмехнулась:       — Ты тоже ничего, в своей чёрно-серой гамме. Очень таинственный. Как спецагент.       Вот именно. Спецагент. С миссией «не увлекаться».       И провалом где-то в районе кофейни и шапки.       Такси приехало быстро, и за полчаса домчало нас до входа в парк. Дорога пролетела почти без слов — та самая комфортная тишина, в которой не нужно заполнять паузы. Девушка смотрела в окно, я — тоже.       У входа в Пукхансан и правда было почти пусто. Не лето, не осень. Никаких цветущих деревьев, никакой толпы с фотоаппаратами. Серый хрустящий день, укутанный в мороз и тишину. Самое неочевидное время для прогулки — и, как оказалось, самое правильное.       Застегнул куртку до самого верха, глубже натянул капюшон. Девушка уже шла чуть впереди, оставляя следы на тонком слое свежего снега, и вдруг — обернулась, будто проверяя: иду ли я рядом. Я кивнул.       Я шагал аккуратно, почти машинально сканируя каждый участок — выбирая, куда поставить ногу, лавируя между замёрзшими лужами и затаённым под снегом льдом. Она же — напролом, не заботясь ни о чём, кроме движения вперёд.       И, конечно, в какой-то момент она поскользнулась. Не просто споткнулась, а именно поскользнулась — резко, нелепо, с выбросом руки в сторону и испуганным вдохом.       Я едва успел среагировать — и поймал её за шкирку. Реально — за шкирку. Как кота, которого выносишь из-под дождя. И это выглядело так комично, что я не выдержал — рассмеялся.              — Спасибо, конечно,— пробормотала она, поправляя шапку и потирая шею, которую на краткий миг ощутимо сдавило плотно застегнутым воротом пуховика.       — Ты бы предпочла не быть пойманной? — усмехнулся я, не отпуская пока капюшон, чтобы убедиться, что она снова крепко стоит.       — Нет, но... Обычно людей ловят за руку, а не как щенка из канавы.       — Извини, рефлексы. Только спасение.       Я наконец отпустил, и она повернулась, глядя на меня со смесью насмешки и благодарности.       — Я — Эва.       Уверенно и чётко, как будто ставила точку в каком-то внутреннем диалоге.       Боже.       Я что, до сих пор даже не спросил её имени!?       Наверное, мои глаза выдали крайнюю степень шока, потому что она мягко улыбнулась и покачала головой, прощая забывчивость.       — Что?       — Ничего. Я — Мин Юнги.       — Знаю, — спокойно, без придыхания, без истерики. Просто — знаю. Потом, чуть тише, почти виновато: — Хотя, если честно, ощущение нереальности меня не покидает.       — В смысле?       — Ну... Лучше, наверное, вообще не думать о том, что ты — мировая знаменитость, а то у меня начнут трястись руки от осознания.       — А так — руки в порядке?       Она хмыкнула, протянула их вперёд, демонстрируя ладони.       — Пока не дрожат. Всё держу под контролем.       Какая-то невероятная честность. Та, с которой сталкиваешься редко, почти никогда. Я пытался вспомнить, когда в последний раз кто-то говорил мне что-то подобное, и, на удивление, вспомнил.       Лишь однажды, мой старый друг. Как-то раз он сказал мне хмуро, будто извиняясь:       — Я стараюсь не думать о том, кем ты стал. Чтобы... Ну, не омрачать. Чтобы не сравнивать, не чувствовать себя лишним, чтобы не усложнять простое. Просто помнить тебя как тогда, когда всё было по-другому. Просто помнить тебя человеком.       Тогда я, кажется, просто кивнул. Поблагодарил, не в силах сказать больше, а внутри запомнил.       — Да, ты уж, пожалуйста, держи себя в руках, — я усмехнулся.       Она закусила губу и посмотрела как-то иначе: не испуганно, не кокетливо, но с внутренней собранностью.       — Слушай, — сказала она, замявшись, — я, в общем, догадываюсь, что для тебя это утро тоже необычное, и я просто хочу кое-что прояснить.       Я замер, потому что в таких разговорах всегда — риск. Ты не знаешь, что услышишь.       — Я прекрасно понимаю, что тебе нельзя показываться с кем бы то ни было на людях. И, если честно... Мне самой не очень хочется светиться рядом с тобой, — пауза. — Завтра у меня самолёт, и я улечу. Но это будет завтра, а сегодня — я просто хочу плыть по течению.       Вот так. Без драмы. Без попытки прицепиться к иллюзии или урвать от моей жизни больше, чем эта прогулка.       Я глубоко и благодарно вдохнул. Эва не требовала, не намекала, не ждала невозможного. Просто дала понять, что это утро — здесь и сейчас. Она ведь прекрасно понимала, что я не могу дать ей ничего, даже в фантазиях. Да она, наверное, и не взяла бы.       Этот день — всё, что есть. Хорошо. Так — безопасно.       — Слишком серьёзные слова для такого холодного утра, — пробормотал я, усмехнувшись. — Но... Я тебя понял. Правда. Спасибо.       Слова прозвучали тише, чем планировал, даже хрипловато — это была признательность за границы, за честность, и за то, что она не усложняет.       — Отлично. Тогда пойдём наверх, — сказала она и повернула к узкой тропе, скрытой под рыхлым снегом.       Я качнул головой:       — Ты уверена? Там довольно далеко идти.       — Уже бывал здесь?       — Да. Мы были тут вместе с ребятами, очень давно, тоже зимой. Джин тогда поскользнулся и так упал, что потом целую неделю пропускал репетиции и ныл, как старик.       Она рассмеялась, и разговор вновь вошёл в привычное, лёгкое русло.       Мы шагали вглубь парка, перешагивая припорошенные снегом корни и ветки, говорили о глупостях, обменивались воспоминаниями. Иногда смеялись, иногда — просто молчали.       На одном из подъёмов я остановился, чтобы перевести дух, и только тогда понял, что всё это время шёл в маске. Слишком привык, словно она приросла. Пальцы сами потянулись к лицу — и я снял её. Без мысли, без тревоги.       И ничего не произошло.       Небо не рухнуло.       Мир не замер.       Только порыв ветра ударил по щекам, а Эва на миг обернулась и взглянула. Не удивлённо, не выжидающе. Просто взглянула — пошла дальше.       В особенно крутых местах я подавал ей руку — сначала машинально, а потом с тихим пониманием, что почему-то хочу это делать.       Она рассказывала о своей собаке — пуделе по имени Бим, которого из-за переездов пришлось оставить у отца. О том, как скучает по нему, как папа постоянно шлёт фотографии, и как Бим теперь, кажется, стал больше любить его, чем свою собственную хозяйку.       Рассказывала о брате — младшем, с которым у неё особая связь. Про их детские ссоры, ночные разговоры, и как он однажды на подаренные деньги купил ей билет на концерт любимой группы, просто потому что «ты тогда плохо себя чувствовала, и тебе нужно было что-то хорошее».       О любимой музыке — не только о тех, кто на вершинах чартов, но и об исполнителях, которых никто почти не знает, но которые цепляют на долгие годы.       А ещё она слушала, по-настоящему. Без вставок, без попыток перебить, без навязчивого «ага-ага» — просто вслушивалась, будто ловила каждое слово, чтобы потом не потерять.       И... Когда Эва смотрела на меня, хотелось говорить ещё. Хотелось удерживать её взгляд, видеть, как уголки её губ приподнимаются, когда она улыбается — иногда от моих слов, иногда, казалось, просто от того, как я говорю.       Вдруг — мир перевернулся, в буквальном смысле. Секунда — и я уже смотрел на небо, распластавшись на снегу. Сначала не было даже боли — только удивление.       Вот дерьмо. Всё-таки поскользнулся. Как Джин тогда — только без свидетелей, которые будут смеяться над этим ещё месяц.       Эва тут же наклонилась надо мной.       — Ты в порядке? — спросила она без лишней паники, спокойно, как человек, который видит, что всё не так уж и серьёзно.       И это, наверное, было даже обиднее, чем если бы она всполошилась. Подумаешь, человек рухнул всем телом, ударился спиной, возможно, раздавил себе кость гордости, а она — спокойно так, без суеты. Как будто я ребёнок, который просто запнулся о ковёр.       Я застонал больше для вида:       — Ну, морально — не очень. Физически — вроде жив.       Она усмехнулась.       — Хочешь, в следующий раз тоже поймаю тебя за капюшон?       Да я бы предпочёл вообще не падать при тебе, спасибо.       Но вслух сказал:       — Лучше руку дай. А то я тут еще долго буду лежать, если начну раздумывать о смысле жизни.       Она протянула тёплую ладонь, я принял её — но поднялся сам, почти не опираясь. Чисто для вида. И, может быть... чтобы ещё раз коснуться её пальцев.       Когда выпрямился, заметил, что Эва стоит с закрытыми глазами.       — Ты чего? — нахмурился.       Она приоткрыла один глаз, лениво скосила взгляд в мою сторону и наклонила голову, как кошка:       — Загадываю желание. Звезда же упала.       Я моргнул.       Потом дошло.       Ах ты ж... чёрт.       Я рассмеялся — громко, искренне, согнувшись пополам, и почувствовал, как где-то внутри щёлкает ещё один невидимый замок.       ***       После парка, когда уже начало смеркаться, мы перебазировались ближе к центру, чтобы поужинать. Мы оба слегка устали, но это было приятное утомление, как после удачного концерта или долгого смеха.       Я смотрел на город за окном такси, на фонари, которые вспыхивали один за другим, превращая улицы в живую ленту света, и изо всех сил пытался не думать о том, что этот день заканчивается. Что скоро — конец, и каждый вернётся в свою реальность. В свою жизнь.       В свою клетку.       Мы выбрали маленькое заведение — тихое, пустое, с низкими потолками и тёплым светом. Скинули куртки, сели напротив друг друга, расправляя рукава и дыша на пальцы.       — Что желаете заказать? Может, сперва напитки? Пиво, соджу? — официантка поставила на стол два стакана воды и вежливо улыбнулась, уже готовая записывать.       Опасная зона.       Очень и очень опасная. Я почувствовал, как на автомате напряглись плечи, и в задумчивости провёл языком по губе, не отводя взгляда от меню. Головой понимал — нельзя. Строго нельзя.       И тут же резко пришло осознание, как выстрел в голову.       Твою мать.       Я ведь её хочу.       Отрицать это уже бессмысленно.       Что будет, если я выпью? А если она? Последний оплот благоразумия держался на волоске. Правила, рамки, которые ещё вчера казались железобетонными.       Сотрудники охраны, пиарщики, юристы — все твердили, что самое глупое, что можно сделать — потерять бдительность.       Скрытые камеры в номерах, микрофоны в лампах, «друзья», записывающие разговоры на диктофон, когда ты даже не подозреваешь.        Достаточно одной утечки — и всё. Слова вырваны из контекста, кадры без объяснений, слухи, скандалы, разборки. Потом — публичные извинения, отменённые контракты, месяцы в тени, пока мир не найдет новую мишень.              Ты не просто жертва. Ты — новость. Заголовок. Мясо для обсуждений.       И, что самое херовое, мой просчет может с легкостью утянуть на дно нас всех. Всех семерых.       Вот почему нельзя.       Вот почему я твержу себе это снова и снова, как молитву. Потому что любое решение, принятое на эмоциях, может аукнуться слишком громко.       Я сжал зубы, опуская взгляд в стол. В голове — хаос.       Один голос твердил: не вздумай. Ты и так зашёл слишком далеко. Другой — заливался смехом: а ты попробуй остановись.       Эва сидела напротив, спокойная, почти невозмутимая, но я отчётливо видел, как дрогнули пальцы, как ускорилось дыхание, как взгляд невольно скользнул по моим губам.              Железобетон треснул. Мгновенно.       — Соджу, пожалуйста.       — И мне.       К чёрту. Просто к чёрту всё.       Сегодня — плыть по течению. Без страховок, без тормозов, без попыток предсказать последствия. Хоть раз за долгое время. Я ведь подсознательно принял это решение ещё утром, когда сломя голову бежал к станции.       Сегодня я не в клетке. Не под камерами, не под взглядами, не под давлением. Сегодня можно идти до конца.       А вдруг она плоха в постели? Ну и что. Да, я разочаруюсь, вероятно. Может, вновь проснусь с этим мерзким ощущением пустоты и досады, но зато всё встанет на свои места, и тогда я смогу отпустить этот день без сожалений, без фантазий и «а что если».       А если хороша? Если мы совпадём не только в разговорах, взглядах и смыслах, но и телами — полностью, без остатка? Тогда, как минимум, мы оба получим удовольствие. Без обещаний, без будущего, просто — здесь и сейчас.       Хватит усложнять.       — О чём думаешь? — Эва подперла рукой щеку, слегка наклонив голову, и лениво прищурилась. Свет от фонаря снаружи ложился на её лицо мягкими бликами, делая выражение почти сонным, но не рассеянным — скорее тихо сосредоточенным.       Я мог бы соврать или отшутиться, но не хотелось.       — Боюсь, если я скажу прямо, — произнёс я осторожно, — ты плеснешь мне в лицо водой.       Эва хмыкнула, обхватила стакан ладонью и с нажимом провела по нему сверху вниз — и от этого простого движения член мгновенно начал набухать. А затем она поднесла стакан к губам и медленно, глоток за глотком, выпила до дна.       — Смотри, — сказала Эва, отставляя пустой стакан на стол, — ты в безопасности.       Блять.       Я сжал зубы так, что скулы проступили на лице — остро, напряжённо. Это был вызов. Почти неуловимый, тонкий, но абсолютно отчётливый. Проверка — насколько «приличный», «управляемый», «хороший» я мальчик. Не нарушу ли я границ, не сорвусь ли с цепи.       Эва вновь открывалась с неожиданной стороны. В её позе, в этой полуприкрытой улыбке, в том, как она запрокинула голову, мелькнуло что-то хищное. Ни капли наивности, лишь спокойная уверенность взрослой женщины, которая точно знает, чего хочет. И сейчас она словно говорила: «Ну давай, Юнги. Сколько ты ещё будешь тормозить?»       Это означало, что теперь... Я тоже могу не сдерживаться.       — Ваши напитки, — подошедшая официантка, поставив на стол бутылку соджу и две крохотные стопки, дежурно улыбнулась. — Определились с заказом?       Определились. Но не с едой.       — Спасибо, мы передумали ужинать, — ответил я хрипло и, не глядя, вытащил из кошелька несколько купюр. Там точно больше, чем нужно, но сейчас это не имело значения. Я просто хотел уйти отсюда — как можно быстрее, прежде чем здравый смысл снова окликнет меня.       Эва тоже встала. Я обошёл стол и, взяв куртку, бережно подал ей. На мгновение задержал руки на плечах, когда помогал надеть, пальцы невольно сжались — всего на пару секунд, но этого касания хватило, чтобы сквозь ткань почувствовать: она тоже напряжена.       Выдохнул, встретился взглядом. Эва кивнула — едва заметно, будто давая внутреннее разрешение: не торопи, не делай резких движений, но и не отступай.       Вышли на улицу. Холодный воздух сразу ударил в лицо, немного отрезвляя, но не охлаждая внутреннего жара. Оглянулся — вдалеке, за чередой узких перекрёстков, возвышалось здание Hyatt. Узнаваемо, почти символично, как будто само пространство решило, что пора перестать притворяться.       Одним движением вытащил телефон и быстро набрал ассистенту.              — Забронируй, пожалуйста, номер в Hyatt.       — Когда? — неуверенный ответ с того конца.       — Сейчас. Через десять минут буду на месте.       Выключил экран, отрезав всё, что снаружи.       — У тебя точно не будет проблем? — спросила Эва, и голос её был не столько тревожным, сколько внимательным и почти заботливым.       — Нет, всё нормально, — отозвался я быстро, почти на автомате. Но тут же, сам себя не удержав, добавил: — А у тебя?       Слишком личный вопрос, слишком прямой, но слова уже вырвались и повисли между нами, как красные флажки. Эва чуть нахмурилась, но не ответила сразу, и я тут же пожалел — не время. Не место.       Я ведь так до сих пор и не знал, почему она оказалась у офиса такую рань, почему предложила прогулку, почему... осталась. Что держит её, какие стены у той клетки, в которой она, возможно, живёт?       Я понимал лишь одно — если сейчас начать разбирать всё это, если коснуться её причин, мотивов, страхов — мы оба отпрянем. Рухнет всё: лёгкость, волшебство этой случайной встречи, хрупкое «здесь и сейчас». Словно карточный домик, который мы так старательно строили весь день.       Она повернулась ко мне, глаза блеснули уличным светом.       — Завтра будет завтра, — сказала Эва негромко, но твёрдо. — А сегодня... Не задавай вопросов, ладно?       Я кивнул.       — Хорошо.       Мы шли к отелю, и я, не раздумывая, взял её за руку. Просто, будто так и надо. Пальцы Эвы, длинные и тонкие, чуть дрогнули, но сразу переплелись с моими — без слов, без сопротивления.       Эва не смотрела на меня, но её большой палец медленно порхал по внутренней стороне ладони — осторожно, как бы невзначай, и от этого едва заметного движения по спине бежали мурашки.       Телефон завибрировал. Короткое сообщение от ассистента:       «Номер 1411. 14 этаж. Администратор предупреждён. Заказать еду в номер?»       Я едва заметно улыбнулся и быстро набрал ответ:       «Да, но через пару часов. Спасибо».       Мы зашли в холл отеля — тишина, мягкий свет, запах полированной древесины и ванили. Всё было выверено до мелочей, вплоть до угла, под которым стояли кресла у камина. Администратор вежливо кивнул, поднялся со своего места и, сдержанно улыбаясь, подал ключ на серебряном подносе. Ни намека на удивление, ни одного лишнего слова — только отточенный сервис.       Я лишь кивнул в ответ, взял карточку, не замедляя шаг, и мы молча подошли к лифту. Только когда двери закрылись, Эва фыркнула, выдохнув сквозь улыбку:       — Я постоянно забываю, что ты богат, как чёрт знает кто.       Я чуть приподнял бровь, взглянув на неё искоса. Мы всё ещё держались за руки.       — Тебя это напрягает?       — Не особо, — пожала плечами. — Я неплохо зарабатываю, достаточно, чтобы позволить себе всё, что душе угодно, просто не в таких масштабах.       Я усмехнулся, опустив взгляд на наши переплетённые пальцы.       — Хорошо, что не напрягает, а то пришлось бы скрывать, что у меня в телефоне личный номер шеф-повара с тремя Мишленовскими звёздами.       Эва фыркнула.       — А я бы сделала вид, что меня это ни капли не удивляет, хотя, признаюсь, я немного завидую. Не деньгам, а тому, как уверенно ты ими распоряжаешься. У меня до сих пор бывают дни, когда смотрю на чек — и мысленно прикидываю, не сгорю ли на налогах.       — Я привык. Это называется взрослая жизнь, — хмыкнул я.       — Или просто жизнь, — она подмигнула и играючи отсалютовала бутылкой соджу, которую предусмотрительно прихватила из кафе. Я не удержался и рассмеялся — тихо, но искренне. Этот её жест был одновременно дерзким и забавным, как будто всё происходящее — не вечер на грани, а лёгкое приключение без последствий. Хотя так оно, по сути, и есть.       Эва протянула мне бутылку, и я сразу понял: не хочет отпускать мою руку, чтобы открутить крышку, и надо помочь. Сжал стекло в ладони и одним резким движением провернул, сорвав резьбу. Её глаза тут же расширились — с удивлением и, возможно, каплей восхищения.        — Ого, — голос прозвучал мягко, почти шёпотом, с той самой интонацией, от которой внутри всё напрягается и разжимается одновременно.       Я не удержался от ухмылки и подмигнул:        — Ещё могу орехи руками колоть. У меня вообще много талантов.       Эва вскинула бровь, уголки губ дернулись.       — Опасное заявление, Юнги, — она сделала глоток соджу прямо из бутылки, не отводя от меня взгляда. — Не заставляй меня проверять всё сразу.       Пожал плечами, облизнул губы.       — Я не против поработать по списку. Начать сверху или снизу? — сказал я, и прежде чем она успела ответить или усмехнуться в ответ, плавным движением перехватил её другую руку за запястье. Легко, не грубо, но уверенно.       Бутылка всё ещё была зажата у неё в ладони, и я, не размыкая контакта глазами, медленно поднёс горлышко к губам — так, как будто это часть какого-то древнего ритуала. Несколько глотков, тёплая горечь соджу, и всё это — не отпуская её запястья.       Дыхание Эвы сбилось, но она не отвела взгляда.       Тонкий дребезжащий звук возвестил о том, что лифт, наконец, поднялся. Металлические двери расползлись в стороны с мягким шелестом, и мы быстрым, нетерпеливым шагом прошли по ковровому коридору, где тусклый свет ламп отражался в лакированных деревянных панелях стен.       Я жестом пропустил Еву вперёд. Затем шагнул следом и захлопнул за собой дверь, изолируя нас от всего внешнего мира — от города, шумных улиц, обязанностей и мыслей, которые ещё пару минут назад жужжали в голове, как рой пчёл.       — Мне нужно в душ, — сказали мы в унисон и сразу же рассмеялись. Синхронные усмешки, в которых было всё: усталость, лёгкое волнение и ожидание разрядки.       Я нехотя отпустил её руку — пальцы словно не хотели размыкаться — и, указывая в сторону, добавил:       — Тут две ванных комнаты, можешь выбрать любую.       Эва закусила губу, взгляд — спокойный, но цепкий, и скрылась за одной из дверей.       — Дай мне пять минут, — бросила она через плечо.       Я кивнул, хотя она уже не видела, и направился в другую.       Закрыв за собой дверь, я на мгновение замер. Комната была наполнена мягким светом — всё выглядело как в рекламных буклетах: идеально чисто, уютно, тихо. Я сбросил одежду и шагнул под душ.       Горячая вода стекала по коже, но внутри будто наоборот — словно обнажился нерв. Казалось, что тело живёт отдельно от рассудка. Возбуждение подбиралась под самое горло, никуда не торопясь, но неотступно.       Чёрт. Организм был предельно откровенен: желание пульсировало почти болезненно. Член уже стоял, пугая своей каменной готовностью. Может, разрядиться заранее? Ну уж нет. Иначе это будет тоже своего рода обман — даже не перед Эвой, а перед самим собой. Как будто я не выдержал, не дотянул, спасовал перед финишем.       Я глубоко вдохнул. Надо продержаться на самоконтроле.       Минуты текли медленно. Я вытерся, надел только бельё, джинсы и вышел. Волосы были влажными, сердце — гулким.       Уже который раз в жизни я вспоминал добрым словом Джина — он всегда твердил нам: «Имей в кошельке презерватив. Один раз забудешь — и пожалеешь». Это редко пригождалось внезапно, но каждый раз — именно тогда, когда было важнее всего. Я бросил упаковку на прикроватную тумбочку и вернулся в гостиную.       Скрипнула дверь ванной. Я обернулся.       Ещё один обман ожиданий. Даже не обман — удар по шаблону.       У большинства моих девушек после душа оставалось ощущение, будто с них смывали часть магии: исчезала косметика, терялись черты, кожа становилась обычной. Настоящей, живой — но в то же время без того налета совершенства, к которому мы привыкли в индустрии.       Но лицо Эвы не изменилось. Ни смазанной туши, ни стертых теней — просто потому, что их и не было.       Пухлые губы остались такими же насыщенными.       Ресницы. Чёртовы ресницы — длинные, загнутые, совершенно нереальные, словно из рекламы. Я даже не сразу понял, что задержал дыхание.       Кожа — гладкая, чистая, без малейших следов усталости или стресса. Не «инстаграмная» идеальность, а настоящая, тихая уверенность в себе. Такая, которую не подделать. Такую не купишь и не построишь, она либо есть, либо нет. У нее — была.       Эва выглядела чертовски естественной. Настолько, что казалась почти несопоставимой с той фальшиво-глянцевой реальностью, в которой я жил последние годы. Она вышла из душа, как будто из тумана — и не потеряла ни грамма своей привлекательности.       Наоборот — стало только лучше. Или хуже. Смотря с какой стороны смотреть.       С ума сойти.       Я едва не выругался вслух. Этот вечер превращался в проверку на прочность — и я уже не был уверен, выдержу ли.       Ни один из нас не произнес ни слова. Мы просто подошли друг к другу — медленно, будто сквозь вязкий воздух.       А потом...       Одновременно сорвались с цепей.       Я обхватил ладонями лицо Эвы и настойчиво толкнулся своими губами к её, окончательно сдаваясь и внезапно понимая, что хотел сделать это весь день.              Вкусно. Влажно. Горячо.       Мозг в какой-то момент просто отключился, и я, наверное, впервые за очень долгое время вообще не отдавал себе отчёта в том, что происходит. Тёплые пальцы Эвы с такой же возбужденной лихорадкой скользили по моему телу, лаская кожу. Она тяжело дышала в перерывах между тем, что уже с трудом можно было назвать поцелуями, срываясь на хрип, а когда я оторвался от губ и по-животному впился в шею...       Протяжный стон. Эва запустила ладонь мне в волосы и чуть сжала у корней, практически вдавливая мою голову к себе в ключицу.       Блять. Блять. Блять.       Наши руки переплетались на телах, в волосах, на остатках одежды. Казалось, вся моя кровь прилила к паху, в котором стало уже так тесно, что почти больно.       Чёрт, надо что-то делать, иначе, если я сразу войду, то просто взорвусь.       Я подсадил Эву за бёдра к себе на руки и понес её в ту сторону, где, по ощущениям, находилась кровать. Теперь уже она переключилась на мою шею, и я в какой-то момент чуть не запнулся, врезавшись плечом в дверной косяк. Эва прыснула смешком, обдавая кожу горячим дыханием.       — Держись крепче, — в ответ прохрипел я, прижимая податливое женское тело к двери и смещая его немного выше. Эва послушно стиснула ноги, обхватывая мою талию сильнее, и лишь спустя пару мгновений до перегревшегося сознания дошло: фраза прозвучала на корейском, но она всё равно поняла. Почему? Да чёрт знает, сейчас уже абсолютно неважно.       От всех этих манипуляций халат Эвы сполз до талии, держась лишь на слабо затянутом поясе, и моему взору открылась небольшая аккуратная грудь с торчащими сосками, один из которых я тут же накрыл ртом, вызвав очередной стон. Провел ладонями по гладким аппетитным бёдрам, двигаясь от коленей к телу, и, когда сомкнул их на обнажённых ягодицах, сам едва удержался от того, чтобы не зашипеть от нетерпения, и лишь неосознанно подался вперёд, вжимая Эву в твёрдую поверхность всё сильнее.       Она откинула голову с глухим стуком и выгнулась, издав короткий, почти жалобный всхлип.       — Юнги...       Намёк понят.       Хотя какой уж там намёк. Её руки беспорядочно метались по моей спине и плечам, а сердце грохотало так, что я чувствовал этот набат языком через все слои тела.       И это чертовски заводило.       В мозгу пронзительной нотой звенела одна-единственная, оглушающая мысль: кровать. Скорее. Просто дойти, упасть, утонуть в этих простынях вместе с ней. Всё остальное — расплывалось, теряло форму, исчезало. Я уже откровенно не соображал, что происходит вокруг — будто инстинкты полностью вытеснили рассудок. Осталось только ощущение: жар моего тела, усиливающийся жаром её. Прикосновения были словно огонь — но не обжигали, а подталкивали ближе. Её дыхание рядом, её кожа — нежная, вкусно пахнущая и совершенно сводящая с ума.       Мы рухнули на мягкий матрас: Эва — снизу, я — сверху, держась на полусогнутых руках, чтобы не придавить её своим весом.       Я сделал глубокий вдох, пытаясь хоть немного сбить пульс, охладить кровь, которая, казалось, кипела под кожей.       Выпрямился медленно, осознанно, оставаясь между небрежно раскинутых длинных ног. Я не отводил взгляд — и Эва тоже. Она лежала, чуть приподнявшись на локтях, её волосы раскинулись по подушке, дыхание было сбивчивым. Она словно была заворожена, но в этой неподвижности читалась не скованность, а возбуждённое нетерпение. Такое... неприкрытое. Такое... развратное.       Я наклонил голову, проведя языком по губам, и медленно начал снимать кольцо со среднего пальца правой руки. Металл легко соскользнул с кожи, и я почувствовал, как её взгляд на секунду пьяно опустился, проследил за жестом, а затем снова вернулся к моему лицу.       Положил кольцо на прикроватную тумбочку. Тихий звук, когда металл коснулся дерева, разрезал тишину, как точка в конце предложения.       А потом я вновь припал к Эве, легко прикусывая кожу на плоском животе. Она дернулась, как от удара током, и упала спиной на кровать, выгибаясь, подаваясь мне навстречу.       Мой язык спускался всё ниже и ниже до тех пор, пока не добрался до места назначения.       И снова вкусно. Влажно. Горячо.       Эва металась, комкая простыни в ладонях, и стонала практически без остановки. Такая отзывчивая. Оставалось лишь прислушиваться, какие действия она встретит особенно громко.       Как моя любимая гитара во время настройки.       Спустя пару минут я окончательно определился с темпом и подключил пальцы, другой рукой продолжая ласкать бёдра и живот.       С Эвой творилось что-то невообразимое. Её потряхивало, взгляд расфокусировано метался, а руки то путались в моих волосах, то беспорядочно блуждали по своему собственному телу. Кажется, она тоже была абсолютно дезориентирована происходящим и откровенно сводила меня с ума такой честной и открытой реакцией.       Иногда она напрягалась, прекращая дышать, но только для того, чтобы потом вновь выгнуться и отозваться особенно животным стоном.       Да, милая, вот так.       Отчаянно хотелось вставить.       Я безошибочно почувствовал тот момент, когда мышцы ног и ягодиц Эвы начали каменеть, и сама она тоже замерла, не дыша, как-то удивлённо распахнула глаза, с непонятной паникой уставившись вниз, на меня. Я не успел даже мельком подумать об этом странном выражении лица, как ощутил, что пальцам стало жутко тесно.       Эва выдохнула с криком, содрогаясь всем телом и одновременно расслабляясь.       Боже, какая же она красивая.       Я тут же подтянулся вверх, давая ей возможность свести ноги вместе и дожать удовольствие. Рука метнулась к прикроватной тумбочке, пальцы почти сразу нащупали знакомую холодную поверхность — квадратный кусочек фольги.       Нетерпеливое движение зубами, еще более нетерпеливое расстегивание ширинки, быстрое раскатывание, стройные обмякшие ноги на плечи и...       Да-а-а-а.       Кажется, я всё же застонал, когда вошёл.       Эва стальной хваткой вцепилась в мою талию, с её лица никуда не делась эта странная смесь замешательства и удивления, как будто она никак не могла поверить в происходящее, но и отвлечься от него не имела сил. От первого же поступательного движения член сдавило последними спазмами чужого оргазма, а Эва то ли всхлипнула, то ли заскулила от удовольствия.       Ох, блять. Надо успокоиться.       Я навис на локтях, она тут же обхватила меня руками и ногами, поддаваясь навстречу. Совершенно непонятно, как тут можно успокоиться, поэтому я рвано выдохнул и начал двигаться.       Сквозь размеренный ритм толчков и сбивающееся дыхание Эва целовала меня везде, куда только могла дотянуться — в губы с жадностью, будто боялась упустить момент, в щеки нежно, почти благодарно, в виски торопливо, сбивчиво, словно время подгоняло её. Её губы скользили по моей шее, оставляя за собой дрожь, замирали на ключице, потом перемещались к плечам — туда, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Я отвечал ей неровно, порой сбивчиво, чаще вовсе невпопад — но в каждом движении, в каждом поцелуе была вся моя горячность.       Я уже даже не пытался держать себя в руках. Сегодня у моего самоконтроля полный провал по всем фронтам. И вообще у здравомыслия.       Мне было так хорошо, как не было уже целую вечность. Тело отзывалось жаждой — в нём всё вибрировало, дрожало, горело. На коже начали проступать первые капли пота — у корней волос, на груди, вдоль позвоночника. Жар шел изнутри, как волна, сливаясь с жаром другого тела в синхронных амплитудных движениях.       Спустя некоторое время Эва запрокинула голову и вновь протяжно застонала, поддавшись вперед резче, чем минуты до этого. Да ладно? Ещё раз?       Проверяя внезапно возникшие подозрения, я перенёс весь наш совместный вес на одну руку, а другую просунул вниз, к влажной горячей точке, и сделал пару нежных круговых движений в такт толчкам. Ответом мне был рваный, абсолютно восхитительный звук, вырвавшийся из горла Эвы.       Чёрт, я ведь сам уже на грани.       Вдруг простая мысль: будь что будет. Я уже действительно больше не могу сдерживаться. Физически не могу.       И я, уже не пытаясь затормозить, с облегчением сорвался в жёсткие толчки, выбивая из Эвы вскрик.       Рвано. Быстро. Мокро. Нога Эвы на плече. Мои губы — на внутренней стороне её бедра. Одна рука — подсаживает тело, другая — на спинке кровати, оглушительно стучащей об стену.       Сильно. Резко. Глубоко. Хрипло. Сладко.       Стоны разрывали тишину. Пространство искрило от напряжения.       Словно сквозь туман я слышал влажные шлепки, звон по коже. Тихое, отрывистое дыхание, сплетённые воедино тела, губы на губах, пот и жар тел. Я уже не был собой, не знал, кем был вообще, ведь в ушах стоял гул, и мир кружился под закрытыми веками. Казалось, был слышен каждый удар моего сердца, шум крови, бегущий по венам, движение плоти. Время смазалось, стало неощутимым. И вот снова стон, стон и стон, который оглушал, пробирался под кожу, врастал вглубь.              Эва слегка подрагивала до тех пор, пока вдруг не напряглась всем телом, а я почувствовал, как член вновь стискивают пульсирующие мышцы. А затем я сам совершил последние мощные толчки и с невероятным облегчением кончил, коротко прикусив нежную мякоть бедра, чтобы хоть немного приглушить вырвавшийся наружу беспомощный звук.       А затем я просто рухнул вниз, весь мокрый от пота, вновь на согнутые локти.       Спустя несколько мгновений, когда сознание начало медленно пробуждаться из пелены ощущений, первая мысль всплыла будто с глубины — простая, но абсолютно всеобъемлющая:       ОХРЕНЕТЬ. ______________________________       Трек к главе — Agust D «Burn It (feat. MAX)».       Yeah, yeah, yeah burn it!       The voice inside of me...       Yeah, yeah, yeah, burn it       I want it, want it, want it, woah