Часть 14. Март - Апрель 2023. Эва

      Март 2023       ***       — Эти длиннющие ноги мешают мне сосредоточиться, — Юнги покосился на меня исподлобья. Он упорно шинковал овощи, но взгляд всё время соскальзывал на мои обнажённые голени и лодыжки.       Я сидела на кухонном острове, босиком, вытянув ноги поперёк всей кухни и поставив ступни аккурат на край противоположно стоящей тумбы. Платье задралось выше середины бедра, в руке — бутылка пива, на губах — насмешка.       — А мне мешает сосредоточиться то, что ты тут без футболки ножом машешь.       Юнги усмехнулся, затягивая волосы в небрежный пучок. От этого движения у него напряглись плечи, а лопатки красиво выдвинулись из-под кожи. Я следила за его телом с таким вниманием, что сама не заметила, как прикусила губу.       Он выглядел... Чертовски сексуально. Неприлично хорошо. Из-за регулярных тренировок в зале и бега всё его тело теперь постоянно пребывало в собранном тонусе: плечи стали шире, талия — уже, пресс — как грёбаный Тетрис. И главное — Юнги наконец стал нормально есть и спать.       — Я у себя дома, могу хоть без трусов ходить, — хмыкнул он.       — Пф, не возражаю. Просто не за пять минут до того, как к нам завалится толпа гостей. А то стоять им, несчастным, под дверью, пока ты не «закончишь». Кстати, с недавних пор это занимает до обидного много времени, я уже начинаю думать, что делаю что-то не так.       Юнги насмешливо поднял бровь и разрезал кусочек моркови пополам. Одну половинку бросил себе в рот, вторую — аккуратно поднёс к моим губам, провёл по нижней и с нажимом вложил в рот.       — Ты же сама хотела, чтобы я стал выносливее к туру, разве нет? — ухмылка на одну сторону рта. Чёрт, он меня добить что ли хочет? — Не понимаю, на что ты теперь жалуешься.       — Я не жалуюсь, а боюсь, что у фанатов будет массовый инфаркт, если ты обнажишь какую-то часть своего тела, — отхлебнула снова, с улыбкой покачав головой.       — Расслабься, обойдемся без жертв. Во-первых, я не сторонник публичных раздеваний, а во-вторых — нельзя, — он широко улыбнулся, — у меня же все плечи вечно расцарапаны.       Я прыснула прямо в бутылку. И правда, в последнее время на плечах и спине Юнги постоянно красовались тонкие розоватые следы. Порой слишком бурные ночи заканчивались тем, что мои пальцы оставляли на его коже живописные дорожки — потому что по-другому выдерживать его усилившийся на фоне тренировок напор уже просто не получалось.       — Боже, ты иногда такой милый, — я хихикнула, склоняя голову набок, как кот, изучающий добычу. Юнги даже не стал отвечать — просто картинно изогнул брови, поджал губы и с лицом «вот такой я у тебя подарок» развёл руками. Честно, мне пришлось закусить губу, чтобы не захохотать в голос.       Он бросил взгляд на часы, театрально вздохнул и всё же потянулся к своей футболке, небрежно перекинутой через спинку стула. Рядом болталась и моя толстовка — та самая, купленная в Париже «Wooyoungmi», черная, с цветами на спине*.       — Это вообще-то подло.       — Что? — он уже наполовину натянул футболку.       — Воровать мои вещи, — я притормозила Юнги ступнёй, когда он проходил мимо, и недовольно цокнула языком. — Сначала резинки, теперь — толстовка. Ты, случаем, не клептоман?       — Мои толстовки ты уже все перепачкала, не мог же я выйти в эфир с пятном от соевого соуса? И вообще, — он подошёл ближе и навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от бёдер. Я невольно откинулась назад, на столешницу. — Толстовка же всё равно мужская.       — Да, но покупала её я. Себе! — вскинулась я, но голос предательски дрогнул, потому что, когда Юнги подбирался настолько близко, с этой лёгкой тенью на челюсти, сосредоточенным лицом и взглядом, от которого бежали мурашки по внутренней стороне ног, — у меня отваливалась вся аргументация.       — У меня сегодня день рождения, — сказал он лениво, почти мурлыча, — а значит — что хочу, то и делаю.       Он провёл языком по нижней губе, и я практически застонала. Внутри всё сжалось, но Юнги чуть отстранился, нависая надо мной и пристально вглядываясь в мое лицо. В этом взгляде смешалось слишком многое: словно он одновременно что-то искал и во что-то не верил. Эта мешанина эмоций была такой плотной, что я не смогла вычленить ни одну по-отдельности — только ощутила, как внутри что-то болезненно сжалось от его молчаливой уязвимости.       — Прекрати так смотреть, — пробормотала я, уставившись на его губы.       — Ты начала первая, — Юнги вновь наклонился ближе, носом едва коснувшись моей щеки. Ткань на талии натянулась до предела, угрожающе поскрипывая, когда он придвинулся вплотную.       — Ещё минута — и ты порвёшь мне платье.       — Ещё минута — и я порву тебя, — проурчал он низко, прямо мне в шею.       Твою ж мать.       Видят боги, я, наверное, никогда не буду готова к такому Юнги.       В своем привычном состоянии он был тихим океаном — вдумчивым, неразговорчивым, до болезненного трепетным в заботе и до краснеющих ушей смущённым, когда я начинала флиртовать чересчур напористо. Но иногда...       Чёрт. Иногда у него словно что-то щёлкало внутри, и он срывался с цепи. Становился зверем, дикостью, огнём — и именно таким он стоял сейчас передо мной, не мигая, прожигая взглядом.       Слишком уверенный.       Слишком спокойный.       Слишком неуправляемый.       И именно после такого Юнги на моей коже оставались багровые следы — от его губ, от зубов, от пальцев, будто он не просто касался, а вгрызался в моё существование. Как будто хотел оставить отпечатки, доказательства, что я — его.       В голове пронеслось только одно: «Да ну всех этих гостей, подождут», — как вдруг, словно издеваясь, зазвонил телефон. Юнги фыркнул, увидев мою перекошенную от недовольства физиономию, но всё же ответил.       — Они уже внизу. Поднимаются, — с явным сожалением сообщил он, не сводя с меня взгляда.       Чёрт бы побрал этих вечно вовремя приходящих поздравляльщиков.       По негласной договорённости «вшестером без Джина» собираться казалось неправильным, будто бы что-то терялось в балансе. Да и Чимин был занят под завязку, так что на домашние посиделки подтянулись только Хосок, Намджун и Ичон** — с которым лично я ещё не была знакома.       — Это Эва, моя... Моя... — Юнги замялся, слегка нахмурившись в поиске нужного слова.       Я едва сдержала смешок, прекрасно понимая, какие сомнения витают в его голове. «Девушка» — звучит как-то слишком несерьёзно, «женщина» — чересчур официозно, «любимая» — слишком интимно. А «подруга»… Ну какая я ему подруга.       — Его Эва, — я с усмешкой перебила мыслительные потуги и протянула Ичону ладонь. Юнги хмыкнул где-то сбоку — кажется, ему понравилось.       — Наконец-то, а то я уж начал думать, что он всё выдумал, — с улыбкой сказал Ичон, тепло сжав мою ладонь своими. — Держит тебя в секрете ото всех.       — А я и есть секрет, — пожала плечами. — Мне слишком дорога свобода, чтобы вот так легко променять её на сомнительные публичные привилегии.       — Да уж, чем меньше народу знает, тем лучше, для Эвы в том числе. Привет, — добродушно вставил Намджун, протискиваясь в дверь с аккуратно перевязанной коробкой торта. Он едва успел сделать шаг внутрь, как Хосок проскользнул мимо него, словно по сцене, грациозно, почти танцуя, и тут же закатил глаза: Намджун и правда занял весь проход.       — С днём рождения, хён, — он хлопнул Юнги по спине с таким энтузиазмом, что тот немного качнулся вперёд. Он, нахмуренный, с руками на поясе, стоял посреди коридора как статуя «усталого величия», посматривая на коробку и очевидно обдумывая, стоит ли прямо сейчас послать к чёрту фитнес-тренера и ограничения по питанию.       Хосок оглядел эту позу, приподнял бровь и фыркнул:       — Иногда ты стоишь так, как будто ты беременная женщина на восьмом месяце, в курсе?       — Я собираюсь родить альбом года, прояви уважение, — буркнул Юнги, не глядя, и вскинул средний палец, но на губах всё же проступила кривая, настоящая ухмылка. Ребята загоготали.       — Вообще, если честно, мне немного страшновато, — признался Ичон, широко распахнув глаза и уставившись на Юнги. В его лице читалась неподдельная тревога: он явно боялся подвести на сцене. — Я не думал, что все билеты раскупят ещё на стадии пресейла.       — Это безумие, конечно, — отозвался Намджун и снова хлопнул Юнги по плечу. — Наш первопроходец. Чёрт, я всегда думал, что первым из нас в сольный тур рванёт Чонгук или Чимин.       Потом мы гудящей волной переместились в гостиную — она мгновенно наполнилась живым шумом, смехом и тёплыми голосами. Просторный стол, уставленный тарелками и бутылками, сблизил всех за секунду. Намджун уселся на диван, Ичон — прямо на пол, подтянув к себе закуски. Я осталась чуть в стороне от общей беседы — не потому что не хотела, просто иногда мне было тяжело сходу улавливать быструю, насыщенную сленгом речь, а тормозить этот поток радости и дружбы откровенно не хотелось.       Но мне хватало и этого — атмосферы. И того, каким беззаботным был сейчас Юнги: он хлопал в ладоши, так громко и искренне смеялся, что сгибался пополам, и то и дело поднимал бокал виски, салютуя через стол. Он был живой, настоящий и бесконечно счастливый.       В какой-то момент, с подачи Хосока, эти трое начали читать что-то прямо под битбокс Ичона — слаженно, весело, невероятно талантливо, и меня накрыло удивительное осознание: я — единственный зритель самого приватного концерта в мире. На расстоянии вытянутой руки от легенд. Я сидела и ободряюще гудела в сложенные рупором ладони, будто на стадионе.       Это было волшебство. На час забытое время.       Потом — немного приставки. Потом — неизбежное: ребята переместились в студию.       Я хмыкнула про себя. Ну конечно. Классика.       — Я пока уберу, — прошептала, мазнув губами по щеке Юнги.       — Точно? Брось, расслабься, давай потом вместе, — он поймал меня за локоть.       — Всё нормально. У вас свои дела, а мне всё равно нужно немного переключиться.       Когда гул ребят растворился за дверным проёмом, я убрала со стола, вышла на террасу, вдохнула прохладный воздух, вернулась и воткнула наушники — обычный жест, знакомый, автоматический. Вода зашумела в раковине, пальцы машинально скользили по тарелкам: я всегда начинала наводить порядок вручную, без использования домашней техники, когда хотела подумать.       Потому что в голове кружились мысли. Странные, абсолютно для меня нехарактерные, сначала тихие, а потом — всё громче и громче.       Весь день они подбирались ближе, но я гнала их работой, потом — хлопотами, потом — смехом Юнги.       Но теперь — тишина, и они вернулись.       Год прошёл.       Уже ровно год, как я написала то самое поздравительное сообщение, не рассчитывая на ответ. Жизнь до него теперь казалась как будто не моей — далёкой, тусклой, лишённой красок и тех моментов, которые теперь ощущались почти обыденно.       Я невольно прыснула, вспомнив, как сегодня ночью, перед сном, во время эфира Юнги не удержалась и написала в комментарии, чтобы хоть как-то разбавить сердечки и просьбы о женитьбе: «Как проходит подготовка к туру?». Тоже особо ни на что не надеясь, как и год назад.       И как он, чёрт побери, всё-таки каким-то образом выцепил ник EvaKap94 из тысячи.       И как посмеялся в камеру и ответил, а я — на кровати — засмеялась вместе с ним, по-детски поджимая ноги от эмоций. Потом, когда Юнги вернулся домой из офиса, уже даже скорее утром, чем ночью, он разбудил меня, забираясь в постель и забавно ворча, что весь эфир ждал ещё сообщений, а я так и не написала.       Смешно.              Помню, я ещё отметила во время эфира, что Юнги невольно скрестил руки в закрытом жесте, когда кто-то упомянул в комментариях Холли... Наверное, подумал о родителях, а я лишь снова заскрипела зубами от мысли о том дурацком обеде.       — Представляешь, отец поздравил меня с днём рождения.       Голос Юнги у моего уха прозвучал неожиданно тихо, почти неуверенно — будто он сам не до конца верил в произошедшее.       Я приоткрыла глаза и медленно повернулась к нему, окончательно просыпаясь. Комната была полутёмной, только тонкая полоска света от занимающегося рассвета резала подушку пополам.       — Уже? Родители звонили так рано? — прошептала я хрипло, едва вынырнув из неги сна.       — Да. Мама сказала, что они даже смотрели эфир и ждали, когда закончится, — он завозился под одеялом, закидывая на меня ногу. — Она, как обычно, поздравила первой, а потом отец тоже присоединился.       Юнги замолчал.       — Мне показалось, мама и сама была в шоке.       Он говорил это с лёгким изумлением, но в голосе проступало то, чего я никогда не слышала раньше, когда он говорил о своей семье — спокойное, чуть неуверенное тепло. Как будто сквозь глухие, давние стены что-то наконец прорвалось наружу — что-то, чего он так долго не ждал, что совершенно разучился к этому быть готовым.       — Вот уж не удивительно, — я зевнула, стараясь, чтобы сарказм прозвучал мягче, чем я на самом деле думала. Потому что да — в это верилось с трудом.       Всего год прошёл, а всё так изменилось. Мир вокруг меня стал другим — шумнее, быстрее, ярче. Люди вокруг другие, новые города, ритмы, взгляды.       Но больше всего, кажется, изменилась я сама.       Я ловила себя на незнакомых ранее реакциях, смотрела на собственное отражение — и не всегда узнавала его. Как будто кто-то снял старую кожу и заменил под ней всё на хрупкое и новое. Словно в глубине моего сознания выросли новые слои — глубже, острее, теплее.       Всё изменилось, и, черт возьми, это пугало. Потому что я уже не была так слепо уверена, что все изменения — к лучшему.       Грудь в который раз болезненно сдавило от воспоминаний о прошлой неделе.       Чёрт, обещала же себе — хватит. Не нужно, всё уже. Но...       — Эва, привет, — Лиам был, как всегда, вежлив. — Я давно хотел с тобой поговорить. Присаживайся, пожалуйста.       Мой непосредственный руководитель приветливо кивнул на место напротив себя. Я улыбнулась, а внутри — наоборот, вся напряглась, проворачивая в голове проблемы, с которыми команда столкнулась за последние месяцы, и готовясь обосновать каждое принятое решение.       Но, вопреки моим переживаниям, Лиам вдруг широко улыбнулся.       — Знаешь, после запуска «Immersive View» все показатели рванули вверх, ты это и сама видела. Всё, что вы сделали — это даже больше, чем мы ожидали, команда просто превзошла себя. Не знаю, как тебе удалось провести столько тестов и так точно всё спроектировать, но... Это определённо дало сильный толчок продукту.       Я благодарно кивнула, ощущая, что это еще не всё.       — Именно поэтому я хотел бы обсудить с тобой кое-что. Не буду долго ходить вокруг да около, знаю, что ты это не любишь... Что ты скажешь, если я предложу тебе вакансию технического директора?       Я бы села, если бы уже не сидела. Меня будто подбросило током. Наверное, шок в полной мере отразился на лице, потому что Лиам рассмеялся.       — Ты... Ты издеваешься? Скажи, что ты не шутишь, — выдохнула я и с грохотом захлопнула ноутбук, отшвырнув его в сторону. Сердце бешено колотилось — внутри в буквальном смысле разорвался праздничный салют. Ладони сами взлетели к лицу, прикрывая пылающие щеки, а губы расползлись в неверящую улыбку.       Меня затопило тёплой, ликующей волной — той самой, когда мечта, за которой ты гналась годами, вдруг наконец-то распахивает перед тобой дверь.       Это случилось. Мне это действительно предлагают.       — Не бойся, ничего страшного. Ты ведь давно к этому шла, - Лиам довольно кивнул, по-отечески коротко коснувшись моего плеча.       — Да не то слово! — выдавила я. Господи, это же моя мечта. К тридцати годам — и технический директор. С ума сойти. Боже-е-е-е.       — Надо будет только утрясти детали с переводом, всё же формально сейчас ты числишься в азиатском сегменте, — бросил Лиам почти небрежно, мельком глянув в свой планшет.       Я застыла. Мир, только что сиявший ярко и высоко, как новогодняя ёлка, вдруг моргнул и обесточился, всё внутри сжалось в ледяной узел паники.       — Извини, — я подняла глаза, в голосе появилась осторожная натянутость. — А в каком сегменте я буду числиться после повышения?       Молниеносный удар тревоги прострелил от затылка до груди — предчувствие, необъяснимое, липкое, острое, словно что-то уже сорвалось где-то в будущем, а я только сейчас услышала глухой грохот этого падения.       — Ну... Не в азиатском, — Лиам пожал плечами, не прекращая улыбаться. — Сложно тут, даже не с менталитетом, а в целом с подходом к работе и с конкуренцией на рынке, сама видишь. Мы бы хотели перевести тебя в штаб, в Штаты: там больше простора, всё иначе. Поначалу ты будешь много ездить, но зато там ты сможешь развернуться по-настоящему. Больше полномочий, больше денег, больше амбиций. В общем, всё, что ты всегда хотела.       Эйфория внутри меня рухнула так же стремительно, как и взлетела минуту назад. Лиам говорил гладко, как будто читал мои старые дневники, мысли старой меня. Той, что была до Юнги.       Но всё, что я теперь слышала, — это шум в ушах.       Блять. Нет. Нет. Пожалуйста, нет.       Я прекрасно понимала: такой шанс выпадает раз в жизни. Ради этого момента я и пахала все эти годы: работала до одури, билась за решения, которые другим казались безумными, брала на себя риски, на которые никто не осмеливался. Я разрушала ожидания или оправдывала их так точно, что за это платили баснословными премиями и похлопывали по плечу.       Но теперь всё это великолепие свелось к одному: если я соглашусь, мы с Юнги окажемся по разные стороны одного и того же барьера. Одинаково в дороге, одинаково в отрыве от обычной жизни. Без точек пересечения.       До этого мы выезжали за счёт моей гибкости: я подстраивалась, прилетала с ним или ждала, когда это было нужно. Я строила свой график вокруг Юнги, потому что мне, в силу специфики работы, это действительно не стоило особого труда. А теперь...       Теперь нас будет разрывать в противоположные стороны с одинаковой силой.       Блять.       Я не двигалась, не дышала — внутри гремела буря. Лиам замолчал, выжидая. Он хорошо знал меня — знал, что я никогда бы не замолчала просто так в тот момент, когда мне предлагали такие высоты. Он знал, что обычно я вцепляюсь в возможность, как в спасательный круг, и не отпускаю.       Он наклонился вперёд, и в его голосе прозвучала осторожная попытка сгладить тишину:       — Что тебя смущает? Если вопрос в деньгах — мы можем это обсудить. Поверь, компенсация будет щедрой, более чем...       — Не в деньгах дело, — я резко оборвала его в отчаянной попытке всё же выяснить масштаб бедствия и не упустить призрачную надежду. — Как часто придётся ездить?       — Ну, первый год — практически постоянно. Думаю, потом станет немного легче, но ты же понимаешь: это уровень. Это руководство. Это мир.              Чёрт.       Если бы Юнги ушёл на службу в часть — может, я бы и согласилась, переждали бы. Но... Сейчас? Сейчас, когда мы, наконец, почти нашли свой ритм, когда я видела его глаза каждый день напротив, на подушке, а не на экране. Когда я сама училась быть рядом всегда, а не только тогда, когда это удобно.       Сейчас, когда мы оба так сильно ждали его ухода в информационную тень, чтобы проводить вместе больше времени...       Господи. Я не смогу так. Я не выдержу. И мне совершенно точно не удастся объяснить свой выбор Юнги.       Как же всё дерьмово...       Если бы это случилось по меньшей мере год назад — я бы впрыгнула в этот вагон без колебаний. Но теперь... Если я тоже буду исчезать в перелётах — исчезнем и мы. Если соглашусь — потеряю Юнги.       Что выбрать? Работу — или нас? Нас — или свою собственную карьеру?       Внутренний голос так и вопил: карьеру. Скажи: «я согласна». Это разумно, это логично, это же твоя мечта! Ну! НУ!       Я попыталась улыбнуться, чтобы не слишком сильно выдать, что сердце в этот момент сделало громкий удар, как разбитое вдребезги стекло.       — Спасибо, Лиам, — слова давались тяжело, через крошево боли, — но, к сожалению, я не могу принять твоё предложение по личным причинам.       Лиам в ответ кивнул и улыбнулся — сдержанно, с лёгким, нескрываемым разочарованием.       Но он понял. Наверное, понял.       А я встала. Медленно кивнула. И вышла.       Решение было принято, всё, точка. Но голова продолжала перемалывать его, как проклятую жвачку на зубах. Душа кричала и рыдала от обиды и отчаяния. Сомнения рвали изнутри: а вдруг? А что если? Но в них уже не было никакого смысла — второго такого шанса мне не выпадет.       И где-то в глубине, на самом дне, тоненький голосок безостановочно сжимал сердце безжалостными самокритичными клещами и рвал меня на части: ты променяла свои собственные амбиции на сомнительную привилегию сидеть в тени рядом с любимым человеком. Ты испортилась рядом с ним, ослабла. Ты прогнулась.       Ты никогда не прогибалась. Никогда. А сейчас... Сейчас ты даже не дала себе паузы на подумать. Ни суток, ни часа, ни даже минуты.       А Юнги? Он бы поступил так же? Бросил бы всё ради меня, если бы прижало? Я не знаю.       Блять, я не знаю.       Почему моя карьера должна быть менее важна, чем его? Почему я должна снова ждать, снова подстраиваться? Разве я не имею права хотеть большего? Быть большим? Быть на своей сцене, в первом ряду этой жизни, а не за кулисами чужих решений?       И в довесок, добивая череду жалящих сомнений: а вдруг у нас ничего так и не сложится в итоге? Буду ли я довольна своим выбором спустя годы?       Я вздрогнула, внезапно успокаиваясь от честности с самой собой. Ответ хотя бы на этот вопрос я точно знала.       Чёрт, как бы я себя ни изъедала, я бы всё равно выбрала нас. В сотый раз. В тысячный. Даже если бы пришлось сжечь за собой мосты.       И от этого осознания меня откровенно тошнило и трясло, потому что впервые в жизни я совершила выбор не головой, а сердцем. Не по логике — а по любви. Это резко противоречило всему, что я делала до этого.       И это пугало больше, чем всё остальное — то, как сильно меня изменил этот год. Как он меня ослабил. И в то же время — сделал сильнее.       А если бы Юнги знал? Оценил бы? Понял бы? Стоит ли ему говорить? Нет. Нет, зачем? У него своих забот выше крыши. Этот выбор — мой, и груз за него — тоже мой.       Может быть… Если бы…       Внезапно — лёгкое прикосновение к локтю.       Я вздрогнула так резко, что тарелка вылетела из рук, ударилась о край раковины и со звоном раскололась пополам. Осколки звякнули по металлу и кафелю, как выстрел.       — Чёрт тебя дери, Намджун! — я резко повернулась и, тяжело выдыхая, выдернула наушники, возвращаясь в реальность.       Он стоял, виновато скривившись, с поднятыми ладонями.       — Прости, — сказал он, — я не хотел тебя напугать.       А я вдруг поняла, что стою в осколках. Палец на правой руке едва заметно, но всё же кровоточил — видимо, один из отскочивших острых кусочков всё-таки цапнул. Я сунула руку под ледяную струю воды, вздрогнула от холода, а потом по оставшейся с детства привычке поднесла палец к губам, будто могла «зализать» эту дурацкую рану.       — Ты в порядке? — голос Намджуна прозвучал с мягким беспокойством.       Нет, я не в порядке. Вообще не в порядке. Но я улыбнулась.       — В полном, — выдавила сквозь натянутую усмешку. — А где остальные?       — Ещё в студии. Я… — он провёл ладонью по волосам, словно пытаясь сгладить неловкость, — …Я хотел поговорить. Наедине.       Так. Интересно.       Я, конечно, сейчас не в настроении для разговоров, особенно с подтекстом, но если это Намджун, то, скорее всего, речь пойдёт о чём-то действительно важном. Он не из тех, кто просто треплется языком.       — Валяй, — бросила я, снова повернувшись к раковине. Пусть не видит моё лицо, мне проще держаться, когда у меня спина, как щит.       Джун откинулся поясницей на край столешницы, скрестил руки и помолчал пару секунд, глядя на меня, а затем вздохнул.       — Даже не знаю, как начать.       — Начни уже как-нибудь, — буркнула я, плеская водой в чашку, хотя она была уже чиста. Бессмысленное движение, лишь бы не смотреть никому в глаза.       — Ладно, скажу прямо, — он потер лицо, собираясь. — Режиссёры клипов в один голос уговаривают Шугу взять кого-то на женскую роль. Мол, для фан-сервиса надо, чтобы была химия, искра, взгляд, да хотя бы просто намёк, пусть даже без романтики. Но он категорически отказывается, и руководство думает… Это из-за тебя.       Я застыла в недоумении и, выждав пару секунд, повернулась к нему.       — Ты серьёзно сейчас? Думаешь, я стою у него за спиной с чек-листом «кого можно в кадр, а кого нет»? Ты вообще в своем уме?       Слова сорвались резче, чем я хотела, но и неделя была, мягко говоря, не сахар. Но наравне с обидой я вдруг почувствовала странное тепло внутри.       Ох, Юнги.       — Я, в общем-то, так и думал, — немного сконфуженно признался Намджун. — Просто... Ты тогда, с голосом Эшли по телефону — ты ведь не очень-то обрадовалась, да? Вот я и... Неважно. Зря сказал.       — Да уж, зря, — я закатила глаза. — У нас был уговор — не мешать, и я его соблюдаю.       — И тебя совсем не волнует, что его имя визжат тысячи девиц по всему миру?       Я фыркнула.       — Иногда бесит, конечно, — призналась я честно. — Но чаще — нет, я просто абстрагируюсь. Это же часть его жизни, его сцены. А я — добровольно за кулисами.       — Он тебя слишком хорошо чувствует, — тихо заметил Намджун. — Может, Юнги сам до конца не осознаёт, но отказывается потому, что догадывается — ты была бы не в восторге. А может… Просто не хочет. Но ты ведь могла бы… Ну не знаю, поговорить с ним?       Он примирительно положил ладонь мне на руку — осторожно, без давления.       — Это не моя идея — это стратегия компании. У всех парней в клипах есть или будут девушки, Тэхён и Чонгук даже готовы пойти на откровенные сцены.       — Ну, слушай, — я усмехнулась, но без веселья. — Если бы у них там были не девушки, а мужчины, хотела бы я посмотреть, куда бы Тэ тебя послал с такими предложениями.       Намджун усмехнулся, кивнул — признал, и дружелюбно наклонился ближе.       — Ладно. Но всё же... Подумай, хорошо?       — Над чем ей надо подумать? — раздался голос от двери. Глухо. Тихо. Опасно спокойно.       Мы оба резко обернулись.       Юнги.       Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, скрестив руки и ноги, как будто просто проходил мимо, но выражение лица выдавало: ничего он не «просто». Взгляд — острый, холодный, — внимательно скользил по сцене перед ним, как по кадру, в котором что-то не сходится.       Намджун отшатнулся и отдёрнул от меня руку настолько стремительно, словно обжёгся — слишком быстро. Юнги не шелохнулся, но взгляд на секунду стал стеклянным. Какое-то время он сверлил Намджуна, а потом перевёл глаза на меня, и выражение лица плавно смягчилось. Молча, не торопясь, он подошёл ближе. Я успела только поднять руку:       — Осторожно, тут тарелка разбилась.       Кровь вперемешку с водой стекала с пальцев тонкими розоватыми каплями, падая на пол, но Юнги, как будто и не слышал. Он аккуратно подхватил меня под колени и спину и без усилий перенёс подальше от места катастрофы, усадив на край столешницы. Всё так же молча.       В движениях — нежность. Но в челюсти — сталь.       — Джун, сходи за веником, пожалуйста, — сказал он наконец. И после короткой паузы, в которой воздух натянулся до хруста, добавил, почти буднично, — Он в туалете. Туда ты как раз и направлялся.       Фраза прозвучала, как выстрел, холодный и точный. Без злости — и оттого вдвойне сильнее. Намджун хотел что-то ответить, но в последний момент передумал, сглотнул и вышел так быстро, насколько позволяла гордость.       А Юнги безмолвно приложил к моей ладони полотенце и просто стоял и смотрел. В его глазах плавал не вопрос, не ревность, не раздражение.       Выжидание. Он ждал, что я объясню ситуацию.       — Не скрипи так зубами, пожалуйста, — я махнула рукой, устало выдыхая. — Намджун просто подумал, что я пилю тебе мозг на тему ревности к другим женщинам. Даже смешно звучит.       Пауза. Напряжение сменилось задумчивостью.       — Мог бы и мужчин включить в этот список, раз уж на то пошло, — протянул Юнги, уголок губ чуть дрогнул.       Я прыснула в ладонь, не сдержавшись.       — Ты только вдумайся: ты отправил «отца всего K-pop’а» искать веник в наш туалет. Представляешь? — засмеялась я, соскальзывая со стола.       Юнги ухмыльнулся, покачав головой, его пальцы, уже не такие напряжённые, скользнули по моему бедру.       — И правильно, нечего обсуждать меня за моей спиной. Даже с самыми благими намерениями, — он снова бросил взгляд в сторону коридора, откуда доносились шаги. — Пойду помогу, а то снова заблудится, — добавил Юнги уже совсем спокойно и направился к двери.       Но прежде, чем выйти за порог, он задержался на секунду, взглянув на меня через плечо — тепло, понимающе, как будто спрашивал: ты в порядке? — не вслух, но всем своим видом.       И я кивнула. Потому что правда — да. Теперь да.       Чёрт с ним, с этим повышением. Я выбираю Юнги, и ставлю всё на зеро.       ***       В конце месяца я подбивала свои задачи, как обычно, за рабочим столом, сидя с ногами на огромном крутящемся стуле, как вдруг скорее по изменившейся атмосфере, чем по звуку, почувствовала — в комнату зашел Юнги.       — Господин Сакамото скончался сегодня утром, — его голос был тихим, почти нереальным. Юнги стоял, сжимая телефон ладонью так крепко, что это, принимая во внимание силу его пальцев, вполне могло привести к поломке.       Мой взгляд сам по себе поднялся к его лицу — и я увидела в нем растерянность и оцепенение.       Я медленно поднялась, не проронив ни слова, и села на диван.       — Мне только что звонил его поверенный, — Юнги опустился рядом, всё ещё не отрывая взгляда от темного экрана телефона. — Сказал, что официально объявят только после похорон, но... — он замялся, глядя на меня, почти как ребёнок, потерявшийся в собственных мыслях, — среди его посмертных распоряжений было указано: сообщить мне в тот же день. Лично.       Я почувствовала, как сжалось горло.       Господи. Для Юнги Сакамото был не просто кумиром. Он был чем-то вроде культурного маяка. Он был ориентиром.       Я молча придвинулась ближе, свернулась клубком и прижалась к напряжённому телу, как будто мой контур мог стать его опорой. Юнги в ответ сразу обхватил меня крепко, до боли. Его подбородок опустился на мою макушку.       — Мне очень жаль, — прошептала я.       — Всё нормально, просто... Не укладывается в голове, что его больше нет, — он выдохнул, почти удивленно. — Но я безумно рад, что успел с ним поговорить. Выяснил всё, что хотел.       Помолчал.       — Почти всё.       Я ничего не ответила, потому что ощущала: за этим «почти» скрывалось слишком многое. И понимала — он пока не готов об этом говорить.       Вечером, уже в полной тишине, мы включили «Последнего императора». Юнги сидел с прямой спиной, молча, с тем же выражением затопленной скорби, которая и не рвалась наружу, но и не исчезала ни на миг.       Я не смотрела фильм — я смотрела на него, и думала о том, что горе может быть разным.       Но по-настоящему острым оно становится, когда уходит кто-то, кто формировал тебя. Даже если вы не были рядом.       Апрель 2023       ***       Я стояла в VIP-ложе, вцепившись пальцами в ограждение, и откровенно офигевала.       Стадион гудел, как огромный живой организм. Звук был не просто громким — он жил, вибрировал в каждой клетке тела. Толпа ревела имя, выдыхая в унисон, как заклинание:       — МИН ЮНГИ! МИН ЮНГИ! МИН ЮНГИ! МИН ЮНГИ! МИН ЮНГИ!!!       Тысячи лайтстиков рассыпались по арене, как небо, уроненное на землю. Они мерцали в такт сердцебиению, вспыхивали, замирали, словно поддавались общей магии момента.       Я ловила себя на мысли: это действительно происходит. И нереальнее всего было осознавать, что на эту сцену вот-вот выйдет мой мужчина.       Это было слишком. Слишком реально, слишком громко, слишком масштабно — и абсолютно крышесносно.       Я вспомнила, как прощалась с Юнги всего пару часов назад. Он, казалось, держался спокойно — сосредоточенный, сдержанный, почти холодный. Но я видела — внутри него всё дрожало, как натянутая струна. Нервы, привычно спрятанные за маской спокойствия, всё же давали о себе знать.       А вот Ичон бегал по гримерке, как курица с оторванной головой. Его движения были резкими, беспорядочными — он проверял мониторы, свет, звук, связь — и всё равно выглядел так, словно вот-вот упадёт в обморок.       В какой-то момент Юнги, наблюдащий за ним краем глаза, не выдержал:       — Чёрт, да выпей уже что-нибудь и расслабься.       Голос был ровным, почти ленивым — но это была команда, а не просьба. Ичон молча кивнул и вышел из помещения, словно послушный солдат.       — Признайся, ты просто хотел его выпроводить? — я хмыкнула, повернувшись к Юнги.       — Отчасти, — он усмехнулся и притянул меня к себе. Наши лбы соприкоснулись, и на пару мгновений весь гул закулисья исчез — остались только мы вдвоём. Он смотрел в глаза пристально, как будто искал разрешения.       — Вообще-то, я хотел с тобой поговорить.       — Нет, — перебила я. — Это я хотела с тобой поговорить.       Моментом ранее я вдруг поняла, в чём дело. Он боялся не сцены. Не людей. Не звука, не света.       Он боялся меня. А точнее — моей реакции. Моего взгляда с трибун. Юнги понимал: сегодня я буду там, в зале. Увижу всё, услышу каждую строчку, прочитаю между строк.       Я обхватила лицо Юнги ладонями и до боли вжалась своим лбом в его:       — Слушай меня внимательно, Мин Юнги. Раз уж ты влез в это всё, будь добр — кайфуй по полной. Не думай о том, что я думаю — со мной всё будет в порядке, клянусь. Отрывайся. Получай удовольствие. Лей на себя воду. Флиртуй. Очаровывай. Плачь. Ругайся. Делай на сцене всё, что душе угодно. Хоть раздевайся, правда, — я рассмеялась. — Мне и правда неважно, сколько людей на тебя смотрят, если сам ты по утрам смотришь на это недовольное лицо.       Я ткнула в себя пальцем, демонстративно сдвинув брови, а он рассмеялся, мягко, так, как умел он один. Но в глазах мгновенно вспыхнул тот самый опасный блеск, от которого у меня всегда сжимался живот.       — Серьёзно? Ты не шутишь? — он облизнул уголок губ и сузил глаза, демонстрируя именно то, что собирался вытворять на сцене.       — Абсолютно точно не шучу, — хмыкнула я и с громким хлопком шлёпнула его по заднице. — Я хочу, чтобы после каждого концерта тебя хотел трахнуть весь зал, ясно тебе?       Юнги в ответ лишь прыснул от смеха, и в следующее мгновение его руки сжались вокруг меня с такой силой, будто он хотел впитать в себя каждую молекулу моего тела. Я зажмурилась — от счастья, от тепла, от того, как перехватило дыхание.       — Юнги, пора готовиться к шоу, — в дверь постучали, и голос за ней прозвучал почти неуместно в этой наполненной близостью тишине.       — Мне нужно идти, — с сожалением сказал он, не отрывая взгляда.       — Я так горжусь тобой, — я провела ладонью по мягким тёмным волосам, чуть влажным после душа. Внутри всё и правда распирало от гордости, от нежности, от той чистой радости, которая приходит, когда видишь: человек, который тебе дорог, — там, где он должен быть.       А теперь я стояла и смотрела, как он выступал на сцене. Один.       Не с группой. Не в фоне. Не частью чего-то, а...       Один.       И это было... Нереально.       Он — центр. Он — вся сцена. Он — весь зал. В этот момент время как будто замерло.       Он был как волна, заполняющая зал до самых дальних рядов, как звук, от которого грудная клетка ходила ходуном, как пульс, бьющийся в такт каждой ноте.       Я сидела с приоткрытым ртом, забывая моргать.       Юнги не просто выступал — он прожигал собой каждый метр кислорода, каждую трещину в сцене, каждый мой вдох.       Он был светом — ярким, почти болезненно ослепляющим.       Он был звуком — ритмом, от которого сводило живот.       Он был энергией — живой, осознанной и мощной, как ураган.       Он был самим собой — цельным, настоящим, без фильтров.              Когда их семеро — внимание дробится, каждый уникален, каждый хорош, но вместе они сливаются в единый организм, и ты не замечаешь деталей.       А сейчас всё внимание было сфокусировано. Всё было оголено, обострено до последнего нерва.       Каждое движение выверено до миллиметра, но при этом — живое.       Каждое слово — будто прожжённое изнутри.       Каждая эмоция — настоящая, без масок.              Юнги бросал взгляд в зал — и тысячи сердец замирали. Он кидал фразу — и зал ревел в ответ. Он поднимал руку — и тысячи рук взлетали ему навстречу.       И я… Я сидела, вцепившись в подлокотник кресла, и не могла до конца осознать, как это вообще возможно.       Как он это делает.       Кем он становится.       И кем он, оказывается, всегда был.       С каждой строчкой, с каждым припевом, с каждой паузой меня всё больше накрывало.       Я уже не просто смотрела концерт.       Я смотрела на человека, с которым живу. С которым просыпаюсь, которого хочу, которого целую в висок, пока он ещё спит.       Я знала, как он выглядит в домашней футболке и спортивных штанах, с растрёпанными волосами, когда жарит яичницу и забывает выключить плиту.       Я знала, как он ворчит, уткнувшись в ноутбук, когда не складывается партия, и бросает ручку через всю комнату.       Знала, как мы спорим — редко, но всегда по серьёзному поводу, с перекрестным огнём и горящими глазами — а потом он всегда первый приходит мириться с тихим «прости».       Он принимает меня такой, какая я есть. С моим невозможным упрямством, шутками, страхами. И любит. Не громко — но без остатка.              А теперь он — здесь. На сцене.       Сила. Глубина. Бескомпромиссность. Чистая, обжигающая харизма.              Я знала, что он гениален.       Я знала, что он харизматичен.       Я знала, что он умный, тонкий, ироничный, глубокий.       Но только сейчас… Только в эту самую секунду — под грохот толпы, под рев звука и вихрь света, под мириады огней...       Меня накрыло этим безапелляционным, шокирующе простым и точным осознанием:       Я живу с гением.       Я смотрю на айдола.       Я люблю Мин Юнги. _____________________________       * Пересмотрите эфир от 9 марта 2023 года.       ** Jang Yi-jeong, псевдоним EL CAPITXN — продюсер HYBE с 2019, продюсирует для BTS и работает с Юнги. Является его близким другом, а также входил в состав бек‑энд команды, отвечал за музыку, ди-джейский пульт и сопровождение на D-Day Tour. _____________________________       Как вы, наверное, уже все догадались, в каждой части у меня есть акцентная тема или психологическая проблема. Будь то влюбленность, дружба, страх неизвестного или проблема родителей и детей.       Эта глава — про принятие. Себя, своих чувств и чувств близкого человека.       Про жертвы, которые мы все приносим ради любви или надежды на любовь. И то, что в какой-то момент мы понимаем, что это была не жертва, а осознанный выбор.       Про умение ставить приоритеты и прислушиваться к себе настоящему, а не прошлому.       Трек к главе: Agust D «Agust D». Это агрессивное и напористое заявление о собственной индивидуальности, в котором Юнги, впервые взяв псевдоним Agust D, сбрасывает с себя образ айдола и открыто заявляет о своём происхождении, таланте и настоящей рэперской сущности, отвечая на критику, высмеивая стереотипы и с гордостью рассказывая о своём трудном пути к успеху — от бедности и предубеждений до признания и лидерства на мировой сцене.       A to the G, to the U, to the S-T-D       I'm D-boy, because I'm from D       I'm a freak lunatic on the beat       I rap and send ya'll to Hong Kong with my tongue technology (буквально: «заставлю вас всех кончить от моего языка», потому что в корейском сленге «отправить в Гонконг» также используется в значении «кончить, довести до экстаза»).       Айщ.       Смотрим:       https://youtu.be/3Y_Eiyg4bfk?si=s6q8pjKPYuDvLjLB       Спасибо за то, что читаете и комментируете.