Часть 13. Январь - Февраль 2023. Юнги

      Январь 2022       ***       — Смотри, а это — Вандомская колонна. Её поставили в честь побед Наполеона, как памятник его военной славе. Бронзовые плиты на обмотке — это переплавленные пушки, которые французы захватили у врагов, а наверху стоит сам Наполеон — в лавровом венке, с мечом, как римский император. Нехило, да?       Я кивнул, выпустил сквозь сжатые зубы струйку сигаретного дыма и опёрся на перила, поставив ладони с обеих сторон от Эвы.       Она прислонилась к ограждению, спиной к оживленной улице, вытянув ноги в сторону балконной двери и указывая рукой направо от меня — на залитую огнями площадь.       Париж гудел и бурлил, даже сейчас, ночью. Где-то вдалеке визжала сирена, мимо проехало такси, а от ближайшего кафе доносились пьяные выкрики — и всё это было неотъемлемой частью фона, живой текстурой города, который дышит вне времени.       Мы стояли на узком балконе «Le Meurice»* — вернее, на узкой бетонной полке с изящным, но не слишком надёжным кованым забором. Несмотря на шум столицы, здесь, наверху, было странное затишье. Сначала мы сделали пару кадров друг друга на фоне этой ночной жизни, а теперь — просто наблюдали за потоком людей и машин. Я курил, а Эва — рассказывала всё, что знала о городе. А знала она, как и ожидалось, чертовски много.              Весь январь был расписан буквально по минутам: перелёт в Штаты для промо NBA, съёмки, записи «Suchwita», показы, примерки, студия, снова съёмки. График трещал по швам. Я чуть не прыснул, вспомнив, с каким драматизмом Эва осталась дома, когда я уезжал в Лос-Анджелес.       — Чёрт, ну почему я не могу поехать с тобой... — с театральным стоном она рухнула лбом на руки.       — Потому что, если ты ещё дольше будешь тянуть с документами на визу, тебя депортируют как нелегала, — насмешливо ответил я, завязывая шнурки.       Эва посмотрела на меня с упрёком, а потом вздохнула ещё тяжелее, поднялась и повисла на шее. Я привычно подхватил её за талию, поднимая как пушинку.       — Это нечестно, — пробормотала она, упираясь лбом в мой. — Кто-то летит в Лос-Анджелес тусоваться с баскетболистами, а кто-то будет толкаться с пенсионерами в посольстве. Как лох, честное слово.       — Не страдай, привезу тебе бейсболку.       Зато в Париж, на съёмки для Valentino, Эва рванула со мной с таким возбуждением, будто могла бы добраться и без самолёта — на одном энтузиазме, размахивая руками. Из соображений конфиденциальности лететь пришлось, как обычно, по отдельности, и это было обидно. Каждый раз.       Но теперь, когда вся промо-карусель наконец-то притормозилась, и город впервые за долгое время замолчал, мы могли просто быть вдвоём. Без дел, без звонков, хотя бы глубокой ночью.       Я уже умылся и стёр с лица боевую раскраску, но до сих пор был в костюме. Эва давно скинула туфли, оставшись босиком, в облегающем платье и пушистом бомбере, который она держала на плечах, как королевскую накидку.       Её голос был низким, спокойным, с хрипотцой после шампанского. Она говорила о мостах, под которыми спали философы, об окнах, из которых Пиаф когда-то кричала на любовников, о художниках, ночевавших на чердаках, и о том, как легко город влюбляет в себя, если знать, куда смотреть.       Я не перебивал, просто слушал. Слушал и любовался — тем, как фонарный свет ложится на её скулы, как волосы чуть спутались от ветра, как губы двигались, чётко артикулируя французские названия.       В какой-то момент я не выдержал: шутливо сузил глаза, подался ближе и наклонился так, чтобы почти коснуться её лица своим:       — Да что ты говоришь? — протянул я, прищурившись, словно сомневался в каждом сказанном слове. — Значит, Париж тебе всё-таки нравится больше, чем Сеул?       Я шумно запыхтел, скривился, имитируя обиду, и начал легко тыкать её костяшками под рёбра, вызывая щекотку. Эва в ответ засмеялась и, не теряя ни секунды, обвила меня ногами, подтягивая ближе. Её лицо светилось радостью и дерзостью, и всё это в свете ночного города казалось особенно прекрасным.       — Пока ты здесь — да, — отрезала она, принимая игру, но почти сразу нахмурилась, оглянувшись за левое плечо, и немного свесилась спиной вниз. — Чёрт... А если кто-то увидит?       — Щибаль… Эва, ты упадёшь! — душа мгновенно ушла в пятки, и я крепко обхватил эту ненормальную свободной рукой.       — Я держусь за самое надёжное, что есть в моей ж… Этой комнате, — она хмыкнула, кивая на обвитые вокруг меня ноги, и почему-то немного смутилась. — Ну так что? Не боишься, что нас тут застукают?       — Да ну, ночь же на дворе, — я отмахнулся и сделал последнюю затяжку. Табачный дым растворился в парижском воздухе, пахнущем алкоголем, зимней прохладой и городской жизнью. Я потушил сигарету о пепельницу и склонился ближе. — Устала сегодня?       Эва кивнула, уткнувшись лбом в моё плечо, и обняла меня не только ногами, но и руками.       — Если верить навигатору, мы с папой сегодня прошли около двадцати километров. Господи, оказывается, я так по нему соскучилась... — её голос стал немного тише и мягче. — Хорошо, что получилось состыковаться, он завтра днём уже уезжает обратно.       Я замолчал, прикусив губу. Вопрос, который давно не давал мне покоя, снова всплыл. Сердце упрямо застучало быстрее. Вдохнул, собираясь с духом.       — Познакомишь нас?       Эва удивлённо подняла голову, глаза мягко улыбались.       — Конечно, если ты хочешь. Он, правда, совершенно не в теме — современную музыку практически не слушает, даже скорее всего не поймет, кто ты.       — Вот и отлично, — я хмыкнул, чувствуя, как плечи отпускает невидимое напряжение. — Не хотелось бы, чтобы знакомство с твоим отцом превратилось в пресс-конференцию.       Эва хохотнула, запрокидывая голову назад и явно не переживая о том, что её смех звенел чуть громче, чем позволял поздний час.       — Интервью всё равно будет, так что ты точно не отвертишься, Юнги.       — Кажется, завтра я наконец пойму, в кого ты такая заноза в заднице? — пробормотал я, легко нажав на кончик её носа. И, чёрт, это было так приятно — её дразнить.       — Только не говори такое при папе, — Эва рассмеялась и в шутку оттолкнула меня ладонями, чтобы потом снова притянуть к себе. — Он меня очень любит.       — Так и я люблю, — вырвалось быстрее, чем я успел подумать.       Эва застыла на секунду, её цепкие пальцы чуть крепче сжались на моей спине. Я и сам шокировано замер, совсем не ожидая, что за обычной шутливой перепалкой вырвется…              Настолько важное признание.       То, что я сам давно для себя понял и принял, но как-то не удосужился сообщить, точно уверенный, что... Эва, как минимум, догадывается.       — Чёрт. Я ведь только-только научилась нормально дышать рядом с тобой, — и она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись виском в плечо.       В душе царил радостный, почти невыносимый хаос. Я так и не понял, чьё сердце сейчас колотилось сильнее — моё или её, а может, сразу оба грохотали так, как когда-то грохотали сейчас обёрнутые вокруг этой чёртовой колонны пушки.       Вот срань.       Я же так хотел хотя бы в этом сделать всё правильно.       Хотя… А что это вообще значит — правильно? Наверное, потому и тянул — потому что не знал. Потому что боялся, что если произнесу это вслух — что-то сдвинется, изменится, выйдет из баланса.       А может, просто не верил, что слова — это лучшее, что у меня есть. Смешно, я ведь всегда полагался на них — на точность формулировок, на ритм, на смысл, но с ней… С Эвой почему-то всё всегда было не так.       Я ведь знал, что она чувствует, и знал, что чувствую сам. Мы два взрослых человека, которым вместе хорошо, тепло и надёжно. Мы понимали друг друга с полувзгляда. Казалось бы, чего ещё?       Но внутри всё равно жила эта мысль: нужно сказать. Не потому что «так надо», а потому что она заслуживает услышать это. Не догадываться, не чувствовать между строк, а точно знать. Но… Просто я никак не мог выбрать момент, не мог собрать в кулак все свои внутренние тревоги. И всё откладывал, как будто нужное время обязательно наступит само. ⠀       А оно, как это обычно и бывает, наступило случайно. Когда я совсем не планировал. Когда слова, словно устав ждать, вырвались сами.       Блять. Наверное, это было самое неуклюжее признание в любви в мире.       Хотя... Мы оба красиво одеты. Стоим ночью вдвоем на балконе дорогого отеля. В Париже.       И я немного выдохнул, со счастливой нежностью зарываясь лицом в рыжеватую копну волос.       Ладно. Сойдёт.       ***       Мы стояли у входа в небольшой ресторан на улице Rue de la Paix. Почему я запомнил это название? Да потому что уже пятую минуту пялился в табличку на здании, лишь бы не заходить внутрь. Табличка была старой, с облупленными буквами, и я был почти уверен, что теперь знаю каждый изгиб витиеватой латинской R — просто от ужаса перед предстоящей встречей.       — Чагия, если ты передумал — можешь вернуться в отель, — протянула Эва с таким видом, будто смотрит на щенка, впервые увидевшего лестницу. Она явно веселилась. — Мы с папой и вдвоём прекрасно пообедаем в пустом ресторане.       Я вздрогнул от того, как она меня впервые назвала. Брови тут же соскользнули куда-то под чёлку, и всё тело, кажется, встрепенулось.       — Назовёшь так ещё раз — и я утащу тебя обратно в номер и в ближайшие пару дней оттуда не выпущу, — процедил я, но с удивлением почувствовал, как нервозность отступает. Эва, конечно, знала, как меня успокоить.       — Не волнуйся, он же не кусается, — сказала она, поправляя воротник на моей куртке.       — Только смотрит в душу? — я скептически приподнял бровь, пытаясь выжать из себя храбрость.       — Иногда. Но если он начнёт говорить о налоговой политике Евросоюза — просто кивай. Это его способ вести светские разговоры.       Наконец, собравшись с духом, я толкнул тяжёлую деревянную дверь, придерживая её для Эвы, и вошёл следом.       Внутри было прохладно и тихо. К нам тут же устремился официант, но я коротким, привычным жестом показал, что справимся сами. Привычка — то ли из обычной неискушённой жизни, то ли просто от желания контролировать момент.       Я аккуратно снял с плеч Эвы пальто, пригладил выскочившую прядь и наклонился, чтобы поцеловать её в уголок губ. Она ободряюще улыбнулась, склонила голову, взяла меня под руку — легко, но с той уверенностью, которая бывает только у самых близких, — и повела вперёд между столиками.       И, даже если бы ресторан оказался полон, я бы всё равно безошибочно определил, кто здесь её отец.       Он сидел в глубине зала, спиной к окну, с чашкой кофе в руке и газетой, сложенной пополам, как в каком-нибудь старом фильме. Прямая осанка, острый взгляд, аккуратные жесты — как будто бы его выточили из того же дерева, что и Эву. Всё в нём было знакомо, и оттого стало чуть тревожнее.       Хотя, казалось бы, куда уж.       Мелькнула детская, трусливая мысль: а вдруг я не понравлюсь?       — Папа, привет. Знакомься — это Юнги, — сказала Эва, подойдя к столу. — Юнги, это мой отец, профессор Александр Каплан.       Мужчина поднял взгляд — пронзительный, внимательный, но не холодный. Он встал и протянул руку.       — Я очень рад знакомству, — ответил я с готовностью. Рукопожатие профессора было крепким, основательным, но без ненужного давления — ровно настолько, чтобы почувствовать характер.       — Взаимно. Присаживайтесь, молодые люди, — сдержанно, но тепло произнёс профессор Каплан, приобняв Эву одной рукой. Затем он снова перевёл взгляд на меня и какое-то мгновение просто смотрел — с прищуром, в котором было и любопытство, и лёгкая ирония, и, несомненно, оценка.       А потом он с тем же самым непроницаемым прищуром наблюдал, как я сначала аккуратно усадил Эву, а уже потом опустился на своё место. Во взгляде не было ни осуждения, ни одобрения — просто внимательность. Я вдруг почувствовал себя чуть ли не на сцене, хотя на мне не было ни микрофона, ни камеры. Просто стол, солнце за окнами и мужчина, с которым у меня была одна общая, удивительно упрямая и красивая женщина.       Не успел я неловко перестроить дыхание, как эта самая женщина лениво отклонилась к спинке стула и, закатив глаза, произнесла:       — Папа, прекрати прожигать Юнги взглядом, это не спектакль вежливости специально для тебя, — сказала она на удивление буднично. — Юнги всегда так делает.       А потом — как бы между делом — показала отцу язык, и вся напряжённость в воздухе тут же рассыпалась, как сахар в горячем чае.       Я моргнул, настолько это было неожиданно и настолько чуждо моим собственным представлениям о том, как вообще можно вести себя с отцом. С моим отцом — уж точно нельзя было: я до сих пор помнил, как правильно стоять и держать руки за спиной, когда он входил в комнату.       А профессор Каплан только хмыкнул, как будто это была его повседневная реальность, и жестом подозвал официанта, делая заказ. Потом он мягко поинтересовался:       — Что будете пить? — и это прозвучало почти как «первый раунд завершён».       Эва листала винную карту, явно зная, что ищет, а я краем глаза ловил, как её отец всё ещё ненавязчиво разглядывает меня, будто пытается сложить целостный портрет.       — Не рановато ли для вина? — он качнул головой, когда Эва остановилась на одной из бутылок, но в уголках губ промелькнула мимолетная усмешка.       — Пап, перестань, это же Париж, — она махнула рукой с лёгкой театральностью. — Здесь бокал утром считается профилактикой стресса.       Я улыбнулся, уже ощущая, как благодаря незаметным усилиям Эвы разговор постепенно приобретает комфортную для меня температуру.       — Юнги, а Вы? Что будете пить? — профессор перевёл взгляд на меня.       — Честно говоря, я в вине не разбираюсь. Обычно полагаюсь на вкус Эвы, — пожал плечами.       — Мудро, и главное — применимо не только к выбору алкоголя, — хмыкнул мужчина, облокотившись на стол и чуть спустив очки. — Слышал, Вы музыкант?       — Так и есть, — я кивнул с лёгкой улыбкой, почувствовав, как Эва откинулась на спинку стула, затаив дыхание, словно включила внутреннего наблюдателя. — А я слышал, Вы — экономист.       — Был когда-то. Сейчас скорее наблюдатель за тем, как мир окончательно сходит с ума, — он отхлебнул кофе, и я уловил лёгкую иронию. — Но, как говорит моя дочь, я всё ещё способен отличить искусство от хаоса.       Эва закатила глаза и тихо фыркнула, но её улыбка выдавала довольство.       — Скажите, Юнги, — профессор опустил чашку и скрестил пальцы, — что именно Вы вкладываете в понятие «музыка»? Сейчас это слово стало чересчур широким, даже размытым. Хочется услышать точку зрения профессионала, так сказать.       Я почувствовал, как позвоночник сам собой вытягивается ровнее — не от напряжения, а скорее от внутреннего уважения. Вопрос не был подколом, в нём не было попытки принизить или прицепиться. Он был поставлен просто, абсолютно спокойно, но с таким прицельным вниманием, что я сразу понял: это не дежурная вежливость, не «ну расскажи, как там ваши песенки». Это был интерес, за которым стоял ум, привыкший анализировать.       И, чего греха таить, проверка. Чёрт возьми, насколько же благородно было с его стороны прощупать меня именно в той области, которой я жил.       — Хороший вопрос, — сказал я, давая себе секунду на раздумья, — и, наверное, один из самых сложных. Потому что «музыка» — это и форма, и чувство, и инструмент. И, если честно, я давно перестал воспринимать её только как набор звуков или жанров.       Рука метнулась вверх, и я смущённо почесал затылок — старая привычка.       — Для меня музыка — это способ говорить то, что не укладывается в обычную речь. Это энергия, которую можно переработать, обогатить эмоциями и превратить в звук, чтобы потом вернуть её обратно — в человека, который слушает. Иногда — в виде утешения. Иногда — в виде удара под дых.       Профессор не перебивал, он просто смотрел с неподдельным вниманием, всё таким же пристальным — но, пожалуй, уже чуть мягче, чем вначале.       — Сейчас, правда, смешалось много всего: тренды, шум, коммерция. Но если убрать все лишнее… Музыка остаётся языком, иногда — единственным, который ты можешь использовать честно. Особенно когда сам до конца не понимаешь, что с тобой. В общем, если коротко... Для меня — это способ соединить то, что иначе бы не пересеклось. Чувства, истории, ритм, даже молчание. В этом смысле — музыка не только в звуке, она даже в паузе между звуками.       Отец Эвы кивнул, как человек, которому понравился не только ответ, но и то, как он был сформулирован.       — Интересно, — произнёс он. — То есть Вы скорее архитектор эмоций, чем ремесленник мелодий?       Я усмехнулся.       — Иногда — и деконструктор. А иногда — просто парень, который кричит в микрофон, чтобы не сойти с ума.       Эва прыснула, прикрывая рот ладонью. Отец посмотрел на неё с добрым укором, но глаза его блестели.       — Надо сказать, я ожидал, что Вы окажетесь гораздо более самодовольным, — сказал он, слегка склонив голову. — Но, похоже, у Вас есть привычка думать до того, как говорить. Это сейчас редкость.       — Спасибо, стараюсь, — я кивнул, стараясь удержать в себе странный душевный подъём — похвалу я мог принимать с равнодушием от миллионов, но тут... Было по-другому.       — А ты сам стихи до сих пор пишешь? — вдруг вмешалась Эва, глядя на отца.       — Иногда, — он усмехнулся. — Но только если выпью достаточно и буду уверен, что никто не увидит.       — Значит, ты их прячешь? — Эва прищурилась, и в её голосе зазвенел знакомый азарт. — Где? В блокноте? В папке с чеками?       — В голове, — невозмутимо ответил отец, отпив ещё немного кофе. Он перевел взгляд на меня и несильно постучал указательным пальцем по виску. — Самое надёжное хранилище. Утеряно — значит, не стоило того, чтобы сохранить.       Я снова невольно усмехнулся. Да, теперь я отчётливо видел, откуда в Эве эта тяга к анализу, к смыслам, к словам, к точности в формулировках и крошащейся иронии, которой она спасается от стресса.       Официант появился почти бесшумно — как будто знал, что в этот момент лучше не прерывать. Он ловко разлил вино по бокалам, поставил на стол еду — и так же незаметно исчез, растворившись где-то за спиной, не нарушив ни настроения, ни ритма разговора.       — А Вы, Юнги? — неожиданно поинтересовался профессор Каплан, переведя взгляд на меня. — Пишете что-нибудь не для сцены?       — Иногда, — пожал я плечами. — В заметки телефона, или на салфетках. Или просто в голове — как Вы, хотя мне это хуже удаётся.       — Главное — чтобы не терялось, — кивнул он. — Или чтобы терялось, но красиво.       Мы втроём тихо посмеялись, склонившись над столом, и принялись за еду, легко перемежая её неторопливым разговором. Вино приятно согревало, ароматы сливались с тёплой атмосферой, и где-то в глубине ощущалось: я принят. Не просто терпим — а по-настоящему одобрен. Без громких слов, без навязчивых улыбок.       Просто — да.       Я украдкой посмотрел на Эву, наверное, уже сотый раз за час — и всё равно не мог насмотреться. Она снова открывалась передо мной с неожиданной стороны, и сегодня — в роли дочери: нежной, уважительной, но с каким-то лёгким озорством, присущим только тем, кто по-настоящему доверяет.       Она смеялась над шутками отца — искренне, до ямочек на щеках, — спорила с ним о какой-то мелочи по-немецки, склонив голову и щурясь, как всегда, когда не готова уступать. А когда он начинал рассказывать очередную нелепую историю из её детства — из перечня тех, которые она, по её же словам, «захоронит с собой в гробу», — Эва с полным отчаяния смехом тянула его за рукав пиджака и умоляюще стонала:       — Папа, прекрати, пожалуйста! Мы же договаривались…       Но он, конечно, не прекращал, только хмыкал и продолжал с видом человека, который держит в руках шкатулку с самыми ценными воспоминаниями. А я смотрел на них и понимал: такого не сыграть и не приобрести во взрослом возрасте. Это настоящая родительская привязанность — глубокая, домашняя, тёплая, и то, что Эва вплела меня в это тепло, ощущалось почти магией.       А ещё… Меня обожгло осознание. Горькое, стыдливое, почти чудовищное.       Эва принадлежала этому миру.       Миру, где по утрам пьют кофе в маленьких пекарнях, не глядя на часы, потому что никто не гонится за временем. Где красота и история зданий важнее, чем их функциональность. Где не работают по вечерам и выходным, а проводят время с семьёй. Где можно говорить открыто — о любви, о страхах, о чувствах — и тебя не заподозрят в слабости. Где люди в основной массе не маскируются под «удобных» или «уместных», а живут на своей частоте — и принимают других такими, какие они есть. Без снисходительности, без напряжения, с пониманием. И да — с любовью.       Я не знал, как сформулировать это даже в своих мыслях, не срываясь в расизм и в культурный штамп, или в пафос, от которого меня самого воротило, но это было правдой: здесь, в этой культуре, в этой атмосфере — Эва расцветала. Она дышала полной грудью, улыбалась чаще и становилась ещё ярче, ещё живее.       И, чёрт возьми, в эту самую секунду я вдруг в полной мере понял, насколько чужой она чувствует себя в Сеуле, в моей среде — там, где всё построено на иерархии, на невысказанном, на сдержанности, на взглядах и намёках, в которых нужно ориентироваться, как в лабиринте. Где тебя учат быть правильной, не слишком громкой, не слишком прямой. Где улыбка — это вежливость, а не откровенность.       Да, я знал, что Эве порой бывает сложно. Догадывался, хотя она практически не показывала этого и уж точно не говорила открыто. Но только сейчас — вот здесь, сидя с её отцом, наблюдая за их непринуждённой беседой, за тем, как легко и глубоко они живут каждую секунду — я до конца осознал, насколько непросто ей, наверное, живется там, со мной. И, в то же время, с горечью почувствовал, что в этом всём моменте я сам — будто гость. Немного чужой, немного потерянный и немного напуганный.       Но очень, очень старающийся понять и вникнуть, потому что это — то, что она любит.       — Юнги, извините, что прерываю, но Вы уже пару минут смотрите на мою дочь с приоткрытым ртом. Всё в порядке?       Я моргнул, будто только что вернулся из глубин подводного погружения. Профессор Каплан чуть наклонил голову, наблюдая за мной с терпеливой иронией. Уголки его глаз выдавали, что он еле сдерживает улыбку.       — Простите, да… Всё в порядке, — я поспешно отвёл взгляд, с усилием собираясь. — Просто задумался, извините.       — Надеюсь, о чём-то возвышенном, — хмыкнул он и вернулся к своему бокалу.       Эва посмотрела на меня — спокойно, немного вопросительно, с тем самым выражением, которое каждый раз сбивает дыхание с ритма. В её взгляде не было ни удивления, ни напряжения — только мягкая заинтересованность, словно она чувствовала, что что-то внутри меня качнулось.       И в этот момент меня накрыло почти до боли: как же она мне дорога. Настолько, что иногда не знаю, куда себя деть.       — Молодые люди, — отец Эвы бросил взгляд на запястье, — мне пора. Через сорок минут поезд, а я ещё не забрал вещи из отеля.       Мы одновременно поднялись, чтобы проводить профессора до выхода. Я до сих пор ощущал лёгкое помутнение разума — не от алкоголя или разговора, а от того, сколько нового открылось для меня в Эве за эти пару часов. Новая грань, новая глубина — и, кажется, я только-только начинал понимать масштаб.       — А ведь мы просидели здесь довольно долго, — заметил профессор, окидывая взглядом пустой зал. — И всё это время — ни одного другого гостя.       Я скосил глаза на Эву.       — Париж умеет быть персональным, — произнесла она с безупречной непричастностью, пожимая плечами.       — Забавно, — усмехнулся профессор. — Обычно здесь не протолкнуться. Видимо, сегодня утром вся Франция резко передумала любить свою собственную кухню.       Такси плавно подкатило ко входу. Отец крепко обнял Эву, поцеловал её в висок, а потом повернулся ко мне.       — Рад знакомству, Юнги.       — И я, профессор Каплан, — я наклонил голову и пожал его руку — крепко, с уважением.       Мужчина хмыкнул, и, снова приобняв Эву, проговорил что-то по-немецки прямо ей в ухо — быстро, с той интонацией, которая сразу выдает родителя, решившего вставить последнее слово**.       Щёки Эвы порозовели, она закатила глаза и проворчала:       — Папа, это по меньшей мере невежливо.       Но всё равно прижала его в ответ — крепко, почти по-детски, прислонившись щекой к его щеке. Затем она что-то ответила отцу на том же немецком — коротко, но по глазам было видно: метко.       Он довольно подмигнул, и, прищурившись, махнул нам рукой, прежде чем скрыться в салоне такси.              Мы стояли молча, провожая взглядом машину, пока она не свернула за угол.       — Что он сказал? — тихо спросил я, переплетая наши пальцы.       — Ничего важного, — буркнула Эва, но, увидев, что я не отвожу взгляд, вздохнула. — Он сказал, что ты оказался куда скромнее, чем ожидалось от человека, чьё лицо смотрело на него с билборда размером с пол-фасада вокзала. И что вовсе не обязательно было бронировать весь ресторан — можно было просто пойти в безлюдный парк.       — Чёрт, — я рассмеялся, уткнувшись носом в её висок. — Я бы разочаровался, если бы он не догадался.       — А я почти надеялась, что не догадается, — пробормотала Эва, — но в глубине души, конечно, знала: он всегда всё видит.       Мы ещё постояли пару секунд в тишине, пока ветер не напомнил о себе лёгким, но бодрящим порывом.       — Пошли? — спросил я, сжимая её ладонь.       — Пошли. У тебя, вроде, какая-то съёмка через час, а я как раз пройдусь по магазинам. Сходим вечером куда-нибудь, или ты вновь нырнешь в мир нот и битов?       Я моргнул, глаза сами собой расширились.       С удивлением понял: я уже давно не думал об альбоме, хотя до релиза оставалось всего три месяца. Я со вчерашнего вечера не вспоминал про пульт, даже не хотелось открывать ноутбук, править, сводить, вычищать шумы.       Как-то... Не тянуло. Впервые за долгие годы.       Я просто жил.       Ловил ртом стоны Эвы по ночам.       Ел вкусную еду.       Участвовал в промо, съёмках, показах — и, честно говоря, они меня почти не напрягали.       И мне было... хорошо.       Это было странно и почти пугающе, но... Хорошо.       Февраль 2023       ***       Всё, о чём мог думать мой мозг в этот момент, — чёрт возьми, как же холодно.       Как, просто как, блять, можно любить зиму и снег? Машину откапывать — квест. Ехать — испытание. Одежды — как у полярника. А ветер… Лезет под все слои, пробираясь до костей и выворачивая душу через воротник.       Но стоило мне увидеть Эву, сияющую при виде снежных гор, — и я бы, пожалуй, согласился ползти сюда пешком.              Она смотрела на эти склоны, как ребёнок на ёлку в канун Рождества. Улыбалась, щурилась на солнце, вдыхала воздух полной грудью — и мне больше ничего не нужно было. Пусть ноги отмёрзнут, пусть нос облезет, только бы она продолжала так смотреть.       А всё началось с того, что Тэ давно вынашивал план выехать на горнолыжный курорт с друзьями***. Разумеется, Чонгук шёл в комплекте, и ему, как обычно ошивающемуся в один из вечеров на нашей кухне, стоило лишь вскользь заикнуться о поездке и лениво бросить, что они, мол, не против видеть и нас — и всё.       Эва даже не ответила — она просто посмотрела на меня. Глаза загорелись так умоляюще, что я без слов понял: вариантов у меня нет, придётся урезать расписание.       Я — уже в её комплекте. И теперь — в этом снежном аду тоже.       — Хэй, — ко мне плавно подкатился Соджун, тормозя в полуметре. — Юнги, ты чего, совсем не катаешься?       — Спасибо, ломайте шеи без меня, — мрачно отшутился я, вцепившись обеими руками в бумажный стакан с глинтвейном. Тепло в ладонях хоть как-то спасало от желания сбежать вниз в машину. — Я особо не умею, а лежать в гипсе — не в моём графике.       — Зря, круто прочищает мозги, — отозвался он, отставляя палки в снег и снимая шлем. Балаклаву, впрочем, оставил — инкогнито, даже на высоте две тысячи метров, остаётся инкогнито.       — Лежать в гипсе? Поверю на слово, — буркнул я и отхлебнул.       Глинтвейн оказался на удивление вкусным, хотя, может, это просто единственное, что меня сейчас согревало.       Соджун хохотнул, стряхивая снег с рукавиц и глянув в сторону склона:       — Слышь, твой друг и правда ворчит, как старый дед.       — А я предупреждал, — Тэхён вынырнул из облака снега, подкатил к нам и с грохотом плюхнулся на скамейку, заставив её угрожающе скрипнуть под весом. — Шуга, а ты чего молчал, что Эва так катается? Мы думали, она максимум по ровному проедет — а она сразу вниз по чёрной трассе рванула, как бешеная.       Господи, дай мне сил.       Я нахмурился и втянул холодный воздух сквозь зубы.       — А я знал, что ли? — буркнул в ответ.       — Ну, теперь понятно, с кем нам устраивать спуски на время, — Соджун свистнул в сторону склона. — А ты, дедушка Мин, так и будешь тут мерзнуть?       — Да, с радостью, — я подтянул шарф к самому носу. — Пусть она летает, а я буду ждать её живого и невредимого возвращения. С вином.       Тишина повисла между нами на пару секунд, прерываемая только скрипом снега под досками тех, кто возвращался с последнего заезда.       Народ постепенно стекался к бару у подножия склона. Кто-то, как Соджун, снимал перчатки и отряхивал снег с куртки, кто-то уже стоял с глинтвейном или пивом, пританцовывая в ритм — в динамиках заиграла клубная музыка, началась традиционная apres-ski вечеринка. Световые гирлянды мигали в такт, над паром от напитков висел лёгкий туман, а с заснеженных сумеречных гор скользили последние, самые упрямые энтузиасты.              — Недолго ждать осталось, — сказал Тэ, щурясь в сторону склонов, где фонари уже мерцали на фоне стремительно сгущающихся сумерек, — последний подъём идет. Пять часов на склоне — Гук завтра встанет с болью во всём теле, как будто ему девяносто. Надо будет его маме позвонить, она там какую-то чудо-настойку варит, говорит — мышцы отпускает к утру.       Он усмехнулся, потянулся и повернулся ко мне, глядя с тем самым лукавым взглядом, от которого хочется как минимум сменить тему.       — Ну что, а когда ты Эву к своим повезёшь знакомиться?       Я буквально поёжился, но уже не от ветра.       — В субботу, — выдохнул нехотя. — Хотя я до сих пор в глубине души считаю, что это отвратительная идея.       Тэ хлопнул меня по плечу с весёлым видом:       — Да брось ты. Ну не съест же её твой старик, в конце концов.       Я не ответил, а Тэхён, заметив, как резко поменялось моё лицо, тут же сбавил тон.       — Окей, прости. Просто... Ты же и сам знаешь, что она справится.       — Она-то справится, — повторил я, почти себе под нос. — А вот я — под вопросом.       Тэ усмехнулся, кивнул и, натянув маску до самых глаз, оглядывал склон, в отсутствие солнца превратившийся в тёмно-серую массу с редкими движущимися точками. Спустя минуту он яростно замахал руками, когда среди последних фигур заметил синий шлем — Чонгук.       — Где мою даму потерял? — я сунул ему стакан с глинтвейном, потому что по нему было видно: выбился из сил.       — А разве она не с вами? — удивился Гук, моргнув. — Я последний раз видел её ещё наверху, с Хёншиком, примерно полчаса назад. Они что-то обсуждали, хихикали... И искали в телефоне какие-то штрафы.       Я застыл.       Какие ещё, блять, штрафы?       Я выпрямился, уже чувствуя, как волна тревоги стремительно поднимается где-то между грудиной и затылком. Чонгук спохватился и поднял руки в успокаивающем жесте, отстёгивая перчатки:       — Ащ, не кипятись, она выглядела вполне весело. Я не вникал — был слишком занят тем, чтобы не влететь в дерево, но слышал фразу «если не поймают — это не нарушение».       — Бля… — я уже разворачивался к подъемнику, а сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит наружу. Когда Эва говорит «а что, если»... Значит, она уже придумала — «как».       Минуты тянулись, а их всё не было. Небо уже окончательно залилось ало-фиолетовым, канатная дорога остановилась с глухим щелчком — день официально подошёл к концу.              И тут у Гука зазвонил телефон.       — Да? Эва? — он ответил быстро, а я, вздрогнув, потянулся за своим телефоном… Твою ж мать — вырубился на морозе.       — Эээ… Ага, понял, — сказал Гук, отняв трубку от уха, внезапно фыркнул в кулак, натянул балаклаву повыше и направился сквозь толпу к диджею. Затем он привлёк его жестом, наклонился и что-то быстро сказал.       Тот кивнул. Следом включился тяжёлый, басовитый бит — такой, что грохот музыки прошёлся по склону волной, отражаясь от заснеженной гряды****. Люди вокруг оживились, обернулись, и вдруг кто-то ткнул пальцем в сторону горы.       — Гляньте! Смотрите! — закричали сразу несколько голосов. Толпа начала свистеть, хлопать и улюлюкать.       Я оторвал взгляд от склона и поднял его выше, туда, куда указывали пальцы, к вершине, уже почти точно зная, что увижу.       Пара фигур начала спуск — прямо с гребня, по свежему, нетронутому снегу. Это уже было вызовом: вне склонов кататься строго запрещено, и все об этом знали. Но им, похоже, было всё равно.       Один — в чёрном с неоновыми вставками — был явно Хёншик.       Второй… Нет, вторая — в огромной, розовой, как жвачка, куртке — без сомнений, Эва.       Я закусил губу. Смесь волнения и невыносимой гордости растеклась по телу, как горячий ток.       Они ехали уверенно, технично, синхронно, словно отрабатывали этот спуск заранее: вырезали дуги, играли в подрезки, эффектно подпрыгивали на кочках. Основная масса зрителей уже начала аплодировать, в голосе кого-то рядом прозвучало:       — С ума сойти… Это же девчонка? Это девушка?!       В этот момент Эва слегка отстала от Хёншика и сделала ему какой-то жест рукой — тот мотнул головой. А она поехала дальше немного в сторону. Уже одна.       Что за…       Я проследил её траекторию, и в следующий миг сердце сжалось.       Обрыв.       Чёрт. Настоящий, крутой, резкий — с заснеженным уступом, к которому вряд ли стоит даже приближаться.       Всё внутри меня застыло. Разум пытался убедить, что она просчитала, что она точно знает, что делает. Что это спланировано.       Но сердце… сердце уже ухнуло в пятки.       И в самый подходящий момент — будто под драматичную кульминацию трека, когда бас пробивал насквозь, — Эва присела, резко ускорилась и на самом краю оттолкнулась, взмывая в воздух.       Она летела.       На фоне алого неба, в идеальной тишине, в идеальном времени — в полном, выверенном сальто.       Толпа будто забыла, как дышать. Я вообще едва не потерял сознание.       — Охуеть, — выдохнул Тэ, озвучив общее настроение.       Боже.       Это было невероятно красиво.       Безумие, граничащее с искусством.       Она сделала петлю — плавно, точно — и, наконец, приземлилась в фонтан поднявшегося снега. Все замерли: ни звука, ни движения, только рваный, как на паузе, воздух.       Мгновение — и из белого облака показалась розовая куртка. Эва вынырнула, продолжая движение, и крикнула Хёншику что-то, очевидно, успокаивающее. Он поднял руку, кивая.       И вот тогда толпа взорвалась. Радостные крики, овации, стаканчики с глинтвейном — вверх, как салют. А я стоял, всё ещё не дыша.       Чокнутая. Как есть — сумасшедшая.       Они завершили спуск эффектно — прямо с двухметровой стены утрамбованного снега, приземлившись на основной склон и подкатив к толпе с таким яростным торможением, что на первых рядах заискрились снежные кристаллы. Несколько человек инстинктивно отшатнулись, но тут же расхохотались.       Хёншик сдёрнул с себя шлем и хлопнул Эву по плечу с такой силой, что она слегка качнулась. Эва, все ещё в порыве адреналина, стянула с головы балаклаву и шлем, а потом рассмеялась, пританцовывая под музыку — громко, искренне, заразительно. Настолько радостно и свободно, что я сначала застыл, просто смотря на неё, а потом не выдержал — покачал головой рассмеялся в ответ.       Чёрт, иногда она и правда просто ненормальная.       Когда овации немного стихли, Эва огляделась, выискивая нас, и как только заметила — сразу метнулась ко мне. Шлем полетел в сугроб, и, прежде чем я успел что-либо сказать, она рывком приподняла мою маску и впилась в губы — голодно, дерзко, с привкусом победы.       — У тебя телефон не отвечал, — выдохнула она, отстранившись.       — Он замёрз. Как и я, кстати. Знаешь, иногда ты просто ужасная выпендрёжница — никто из присутствующих не рос в часовой доступности от австрийских Альп, — я притянул ее ближе, уже не пытаясь сдержать довольную улыбку.       Что поделать. Мой способ отпустить эмоции — музыка. У Эвы — адреналин.              Она состроила дурацкую рожицу, выхватила у Чонгука мой стаканчик и сделала глоток.       — Так тебе же нравится.       — Нравится, — признался я, смеясь. — Очень.       ***       Мы подъехали к моему дому. Ну как — к «моему»... К отцовскому. К тому самому, в котором я вырос, но который никогда не ощущался по-настоящему своим. Потому что прав у меня в нём было на порядок меньше, чем у Холли.       Я выключил зажигание, но не спешил открывать дверь.       — Повторю ещё раз, — я повернулся к Эве и положил ладонь ей на бедро, стараясь говорить мягко. — Если в какой-то момент почувствуешь себя некомфортно — просто скажи, и мы сразу уйдём, без разговоров. Хорошо?       Она кивнула, всё ещё не отрывая взгляда от большого дома за лобовым стеклом. Потом молча потянулась к сумке, достала крошечный футляр и, глядя в зеркало, вынула кольцо из носа и аккуратно положила в коробочку. Я скривился.       — Не нужно, серьёзно. Не надо переделывать себя.       — Ты с ума сошёл? — Эва усмехнулась и качнула головой. — То, что я сняла пирсинг, не значит, что я стала кем-то другим. Но если это избавит нас от пары ненужных вопросов, зачем лишний раз провоцировать?       Чёрт. Видимо, я так привык в этом доме напрягаться и отстаивать своё мнение, что даже сейчас, ещё сидя в машине, моментально включился в ту же позицию. Неудивительно — здесь я по-прежнему оставался сыном-подростком, каким бы взрослым ни казался снаружи.       — Что-то я, кажется, боюсь, — выдала вдруг Эва почти шёпотом.       Я повернулся к ней, обхватил лицо руками и поцеловал.       — У меня с детства есть одно правило: всё, что не нравится моему отцу — это стопроцентный путь к счастью. Так что, если он будет не в восторге — расслабься, я бы скорее напрягся, если бы он с порога тебя обнял и расцеловал в обе щеки.       Эва нервно хихикнула.       Я вышел первым и открыл дверь с пассажирской стороны, протягивая руку. Эва выбралась из машины, изящно и уверенно, но я заметил, как её пальцы крепче сжали корзину с деликатесами, словно в ней было что-то большее, чем просто еда.       Подарок для моей матери. Маленький акт заботы, который тронул меня сильнее, чем я ожидал.       Эва целых два вечера носилась по городу в поисках «чего-то особенного»: каких-то редких хумусов, песто ручной работы, вяленых томатов и масел, названия которых я даже не пытался запомнить. Она говорила, что это «тактильный жест» — нечто, что можно попробовать, потрогать, ощутить, если слов будет недостаточно.       Не могу сказать, что меня волновала реакция матери. Не она меня тревожила.       Звонок в дверь прозвучал, как щелчок затвора, тихий, но неумолимый. Я задержал дыхание.       Но открыл не он. Слава богу — это был Гымдже.       — Рад тебя видеть, — сказал он и, как всегда, без предупреждения сгреб меня в охапку, от которой я сразу немного расслабился. Я стиснул брата в ответ, почти с благодарностью.       — Кажется, ты стал ещё шире, — пробурчал я, оглядывая его живот и плечи.       — А ты — ещё богаче, — фыркнул он и ухмыльнулся. — Как ни открою соцсети — везде ты. Амбассадор одного, амбассадор другого… Оставь хоть кусок славы остальным айдолам!       Я скосил глаза на Эву. Она стояла чуть позади, с лёгкой улыбкой наблюдая за нами, но я видел — она тоже немного напряжена.       Брат на секунду замер, будто уточняя в голове, правильно ли он всё понял, а потом его глаза расширились, и он с явным воодушевлением поклонился — чуть глубже, чем обычно, с какой-то трогательной вежливостью, будто принимал не просто гостью, а кого-то по-настоящему важного.       — Добро пожаловать, Эва. Я могу говорить по-корейски? — спросил он, всё ещё немного растерянно, но учтиво.       Эва ответила церемонным поклоном — так грациозно, словно делала это всю жизнь.       — Спасибо за гостеприимство. Да, без проблем. Если что — Юнги поможет с переводом, — и повернула голову в мою сторону, улыбнувшись.       Её корейский с каждым днём становился всё увереннее. Но всё равно, дома, наедине, мы почему-то упорно продолжали в основном говорить по-английски. То ли потому что так начинали, то ли потому что на нём мне пока что было морально легче признавать слабости и говорить о чувствах.       Гымдже облегчённо кивнул, глядя на мою женщину с откровенной симпатией. Мы прошли в дом.       Холли носился у нас под ногами, виляя хвостом с такой яростью, будто собирался взлететь, и с остервенелым энтузиазмом пытался залезть повыше, чтобы урвать свою долю ласки. Мы оба присели, протянув руки, и он завертелся в экстазе так, что я прикусил губу, сгреб этот пушистый вихрь в охапку и прижал к лицу, делая вид, будто собираюсь съесть. Холли завизжал от восторга, а Эва прыснула в кулак, не в силах сдержать смех.              Я только начал снимать куртку, как вдруг меня накрыла паника, прямо где-то в районе солнечного сплетения.       — Блять.       — Что? — Эва остановилась, моментально приподняв бровь.       — Я… Забыл предупредить, — я понизил голос. — Что ты… Не кореянка.       Она моргнула.       — Чего?! — зашипела. — Ты серьёзно?       Я тут же состроил максимально виноватую мину — ту самую, которая всегда прокатывала.       — Да забыл я, понятно? Правда. Думаешь, я каждую секунду держу в голове все нюансы?       Эва в ответ лишь молча щипнула меня в бок, несколько раз. Судя по выражению лица — сдерживалась изо всех сил.       — Ай-ай-ай! — я прыснул в ладонь, не сдержав страдальческий смех.       — Ну где вы там? — из дверного проёма показался Гымдже.       Эва резко выпрямилась, мгновенно вернув своему лицу идеальное, благопристойное выражение, и мы вошли в гостиную.       Мама, как обычно, суетилась у плиты, и кухня пахла тем самым уютным, тёплым ароматом, который был неотделим от моего детства — жареный перец, кунжутное масло, слегка подгоревший рис на дне кастрюли.       — Здравствуйте, мама, — я подошёл сзади и аккуратно обнял её за плечи.       Мама вздрогнула и всплеснула руками, едва не уронив ложку.       — Ах, Гымдже… Говорила же ему — пусть предупредит заранее! — проворчала она, стягивая фартук и разворачиваясь. — Здравствуй, сынок.       Я улыбнулся. Она всё та же — строгая, упрямая, но с мягкими глазами.       Мамин взгляд метнулся за моё плечо — туда, где стояла Эва, и та, чуть сжавшись, шагнула вперёд, сделала низкий поклон и протянула корзину обеими руками:       — Рада первой встрече с Вами.       Я едва заметно поднял бровь. Чёрт, она правда это сделала.       Поклон, правильная формулировка — всё было безупречно. Никогда бы не подумал, что Эва вообще способна на такой реверанс. И когда она успела подготовиться?       — Спасибо, Э-ба, — произнесла мама, мягко приняв корзину и тоже отвесив вежливый поклон. — Рады приветствовать тебя в нашем доме.       Я уже начал было выдыхать, но вдруг с кухни вглубь дома донёсся низкий голос:       — Это уж мне судить — рады или нет.       Я внутренне подобрался.       По лестнице неспешно спускался отец. Наверное, он стоял наверху и наблюдал за нами из окна с момента приезда, и вот теперь, как дирижёр перед началом симфонии, наконец-то вошёл в комнату, неторопливо, спокойно — с немалым весом в каждом шаге.       Судя по тому, как дрогнули скулы Эвы, она поняла каждое слово, даже несмотря на глухой кёнсанский выговор отца, несмотря на его тон — скрытый, колкий. Но Эва ни на миг не дрогнула, а только молча склонилась в глубоком и уважительном поклоне:       — Приветствую хозяина дома. Спасибо, что пригласили.       Это прозвучало спокойно и вежливо — без заискивания, но с тем тактом, который всегда был у неё врождённым. Отец смерил её взглядом, сухо кивнул и не сказал ни слова в ответ — просто повернулся ко мне.       — Здравствуй, Юнги.       — Здравствуйте, отец.       Его взгляд был всё тем же — холодным, изучающим, с оттенком раздражения, который я знал с детства. В этом не было ничего нового — ни в тоне, ни в том, как сдержанно он произнёс моё имя — будто просто отмечал факт. Даже не «сын», а просто... «Юнги».       Я впервые приводил кого-то к родителям, впервые в жизни, потому что я всегда чувствовал: если и приведу, то однажды. Только если будет кто-то важный.       А раньше таких... Просто не было. Бывали ночи — страстные, короткие, даже затяжные. Бывали чувства — яркие или не очень, но... Чего-то большего я никогда не искал. Оно само свалилось на меня.       — Знакомьтесь, отец, это Эва.       — Получается, я ослышалась, — мама сделала шаг ближе, и в её голосе ощущалось лёгкое расстройство. — Я думала, по телефону ты сказал «Э-ба», как в пословице — «девушка с талантом». Простите, Эва, я не хотела Вас обидеть.       — Всё в порядке, правда, — Эва улыбнулась матери и снова низко поклонилась. — Такое имя — настоящий комплимент. Очень красивый смысл, мне приятно.       Я снова поразился, насколько естественно и тонко она лавировала в этой, мягко говоря, непростой обстановке.       Отец не отводил от нас взгляда, как будто хотел увидеть слабину или угрозу. А может, и то, и другое. К счастью, напряжение на мгновение снял Гымдже — выглянул из-за угла, как всегда вовремя:       — Мама, чем помочь?       Вопрос был символическим: мой брат ни разу в жизни ничего дома не нарезал — максимум, открывал воду. Обычно все заботы по помощи на кухне ложились на меня, как на младшего.       — Всё уже готово. Прошу к столу, — мама сделала приглашающий жест и, прежде чем уйти в сторону, снова повернулась к Эве:       — И ещё раз спасибо за корзину. Очень по-домашнему.       — Благодарю за приём, — Эва ответила тем же поклоном.       Я вдохнул, в груди что-то немного ослабло. Теперь оставалось пережить обед.       Эва мгновенно оценила атмосферу и безошибочно уловила главное: за этим столом лучше говорить меньше, чем больше. Она интуитивно догадалась, что один неловкий акцент, одно слово — и ситуация может стать напряжённой, поэтому она выбрала тактику молчаливого присутствия — не робкого, нет. Она просто была сдержанной. Наблюдательной. Почти хищно внимательной.       Но даже в этой её сдержанности всё равно чувствовалась уверенность. Не покорность — а спокойная сила, которую не скроешь.       И, к сожалению, моему отцу этого как раз обычно и хватало, чтобы зацепиться.       Он никогда не жаловал молчание, если считал, что за ним — демонстративность или вызов. А в случае с Эвой, он почему-то определённо решил, что это — вызов.       — Эва, а кто ты по национальности? — голос отца звучал вроде бы буднично, но я знал этот тон. Он задавал вопрос не просто так. Это был нажим, заострённый под видом вежливого интереса.       Улыбка Эвы тоже была вежливой и нейтральной, но я заметил, как чуть напряглись мышцы на её щеке.       — Это очень сложный вопрос, господин Мин, — сказала она ровно. — Думаю, я не смогу точно ответить. Во мне примерно поровну намешаны романо-германская, славянская и еврейская кровь. Так получилось, что в моей семье всегда были интернациональные браки.       — Понятно, — отец кивнул, и тень усмешки мелькнула на его губах. — И, насколько я понимаю, ты собираешься поддерживать эту... семейную традицию?       Тишина за столом стала плотнее.       — Отец, — я поднял глаза, уже открывая рот, но под столом Эва коснулась моей ладони. Коротко, но этого хватило.       Не надо. Я справлюсь.       Отец заметил это. Уловил, усмехнулся. Ещё одна игра — и теперь он ждал, чем она ответит.       — Мне с детства объясняли, — тихо сказала Эва, — что вещи вроде национальности, расы или цвета кожи — это рамки. И если ты выбираешь жить вне них — это не значит, что ты не уважаешь традиции. Это значит, что ты уважаешь свободу.       — Хм. А как же менталитет? Вера? Культура? — голос отца звучал не грубо, но остро.       Эва выдержала паузу, видимо, подбирая слова, а потом перевела взгляд на него и всё так же спокойно произнесла:       — Я глубоко уважаю любые культурные и религиозные традиции, но убеждена, что у человека есть право самому выбирать, во что он будет верить. Или не верить вовсе.       — А что насчёт тебя? — мягко, почти ласково — но снова с нажимом.       Эва опустила взгляд на бокал, затем снова подняла глаза и ответила с той самой уверенностью и чуть дерзкой мягкостью, которая всегда выводила меня из себя — и влюбляла заново:       — Если позволите, я бы предпочла не отвечать на этот вопрос сегодня. Он слишком большой для одного ужина.       Повисла тишина. В комнате стало слышно, как часы на кухне отсчитывают секунды.       Мама, казалось, с облегчением выдохнула, как если бы сняла с плеч невидимый груз. Гымдже, всегда тонко чувствующий моменты, едва заметно повёл уголками губ — то ли в знак одобрения, то ли просто удивился, как ловко Эва обошла острый угол.       Я тоже позволил себе немного расслабиться.       Но... Это был мой отец.       Он не отпускал просто так.       Он никогда не отпускал просто так.       — И всё же, — повторил он чуть тише, но твёрже. — Я настаиваю.       В столовой стало ощутимо прохладнее, будто воздух вокруг вытянули вместе с терпением. Эва подняла голову и посмотрела отцу прямо в глаза.       — Если говорить о конфессии — я атеистка.       Пауза. Хрупкая, как ткань, натянутая на грани разрыва.       — Мой отец, — сказал глава дома с нажимом, отложив палочки и сцепив руки перед собой, — считал, что человек без веры — как пустой сосуд. В него можно налить любую дрянь.       Он не повышал голос, но каждое слово было чётким, как удар по столу.       — Я верю в силу разума, — так же тихо и не менее упрямо произнесла Эва. — А разумному человеку вряд ли захочется наливать в себя дрянь.       Она замолчала — и тут же, будто осознав, что слишком резко свернула с траектории «примерной гостьи», виновато скосила глаза в мою сторону:       — Простите меня, — осеклась. — Не хотела быть грубой.       Мама резко повернулась к отцу, собираясь что-то добавить, но тот уже молчал. Лицо осталось непроницаемым, но что-то в его взгляде изменилось. То ли его добило то, что Эва попросила прощения скорее у меня, чем у него, тем самым невольно поправ его авторитет, то ли... Непонятно, да и не важно уже.       — У неё, как и у тебя, напрочь отсутствуют манеры и уважение к старшим, — произнёс отец с холодной отстранённостью, будто делал формальную пометку в голове, не ожидая возражений.       Я сжал челюсть. В душе поднималась волна гнева и... Обиды за Эву. Уж кто-кто, а она сегодня была сама на себя не похожа, стараясь понравиться.       — А я всегда считал, что именно старшие должны подавать пример воспитания. Но... — я медленно выдохнул, — похоже, что в нашей семье всё наоборот.       Глаза отца чуть сузились. Его ноздри дернулись, будто он едва сдерживал раздражение.       В комнате повисла тревожная, густая тишина.       Началось.       — Ты, похоже, так из подросткового бунта и не вышел, — процедил он. — Всё делаешь наперекор. Всё назло. Я надеялся, что, может, хотя бы женитьба тебя исправит, если ты встретишь хорошую, достойную девушку, но ты... Айгу, да все члены клана Ёхын Мин***** сейчас переворачиваются на своих постаментах!       — Дорогой, — осторожно подала голос мама, пытаясь как-то сгладить угол, но отец уже запрыгнул в седло и пришпорил свою любимую тему. Вмешиваться было бесполезно.       — У Гымдже невеста… — начал он, явно собираясь перечислить очередной список заслуг брата.       — Да, я понял, — оборвал я, — у Гымдже всё правильно, как всегда. А у меня — не то, не так, не туда. Не той жизнью живу, не ту женщину выбрал.       Я покачал головой и снова посмотрел ему в глаза, уже без злости. Просто устало.       — Мы с Эвой провели почти четыре часа в дороге, просто чтобы поужинать с вами. Тебе и правда кажется, что сейчас — подходящий момент читать нотации?       Отец на секунду замолчал, но не потому что не знал, что ответить. Он чувствовал — сказать что-то ещё значило бы перейти черту, а я и так уже стоял на её краю.       — Я не одобряю это. Женщина должна знать своё место, — наконец произнёс отец с холодной прямотой. Во мне всё забурлило.       — Пусть эти порядки работают в твоём доме, — отрезал я. — В нашем — другие. Если мне захочется кому-то указывать на место, я заведу собаку.       — Ты уже завёл, — он кивнул в сторону, где спал Холли. — И что? Сбагрил её брату и нам, потому что сам постоянно в разъездах.       Он бросил взгляд на Эву.       — Раньше хотя бы псов с улицы приводил, а теперь вот... девиц.       На секунду стало совсем тихо. Так тихо, что я отчётливо услышал, как внутри что-то оборвалось. Ухнуло вниз, в ту часть лёгких, где раньше был воздух.       Эва слегка нахмурилась, переводя взгляд с меня на него, и я видел, как в ней борется инстинкт вмешаться и здравый смысл, который подсказывал: пока лучше молчать. Она, скорее всего, из-за быстрой речи поняла не все детали, но точно прекрасно считала интонацию. Суть была очевидна.       Мама… уткнулась в салфетку.       Гымдже молча водил палочками по пустой тарелке.       Никто не сказал ни слова.       Как всегда.       Они всегда молчали.       Они всегда молчали.       Мне было тринадцать.       Я лежал на полу в комнате, лицом к холодному ламинату, стиснув зубы так сильно, что сводило челюсть. Горячие, злые слёзы текли по щекам, впитываясь в рукав свитера и исчезая где-то в древесной текстуре пола.       Голова гудела. После удара в висок мир будто покосился — и всё внутри звенело, как сорванная струна. Но я плакал не от боли — я рыдал от бессилия.       — Это ты его избаловала! — грохотал голос отца с кухни, и каждое его слово эхом проносилось в черепной коробке. — Вечно потакаешь этим его идиотским фантазиям!       Мама молчала. Я почти видел, как она продолжала мыть посуду, не поднимая взгляда. Как будто если не смотреть в лицо буре — она сама собой исчезнет.       — Кем он вырастет, ты подумала?! — голос гремел дальше. — Я выкину к чертям все эти его дурацкие тетради! Пусть учит математику, физику! Он станет тупым никем, если будет продолжать эту чепуху! Ты хоть понимаешь это?!       Шелест воды, и тихий, почти невесомый шёпот мамы:       — Ты слишком строг с Юнги…       — Знаешь, почему Гымдже стал лучшим в классе? Потому что я не позволил тебе накрыть его своей юбкой! — и тут же шаги — тяжёлые, гулкие — приближались к моей комнате.       Я задохнулся и судорожно отполз к стене, словно хотел слиться с ней, исчезнуть — я лишком хорошо знал, что бывает после этих шагов.       Отец распахнул дверь и остановился на пороге. Я поднял взгляд — и столкнулся с его глазами. Пустыми, холодными. В них не было ни капли сожаления.       — Слушай внимательно, мальчик, — проговорил он тоном, каким обычно говорил с подчинёнными. — Это всё для твоего же блага, и не смей смотреть на меня так. Чтобы я больше никогда не видел, как ты возишься со своей музыкой, ты понял? Займись делом. Мечтами семью не прокормишь.       И он ушёл, а я остался лежать в углу. Сердце билось неравномерно, в голове шумело, но губы сами шевельнулись в упрямом бунте:       — Хорошо. Больше не увидишь.       Мне пятнадцать.       Кровь стекала по запястью, пальцы дрожали от боли и холода. Я цеплялся за облезлую ветку, кожей впиваясь в кору, и подтягивался к подоконнику. Всё внутри жгло — от страха, от вымотанности, от злости. На ладони рассеклась кожа — осколок карниза пробил её почти до кости, но спрыгнуть вниз — означало быть пойманным. Оставалась только боль, и я предпочёл её.       Но не успел я даже перекинуть ногу через подоконник, как комната резко залилась светом. Я рефлекторно прикрыл лицо рукой, ослеплённый. Как вор. Как беглец.       Именно так я себя и чувствовал.       — Твоему брату не стоило мне врать, — голос отца был ровным, холодным. — Хоть он и отнекивается, но я знаю — это всё твоё тлетворное влияние.       Он стоял, скрестив руки на груди, словно судья на приговоре. Я молчал, сердце колотилось в горле.       — Я не знаю, что с тобой делать, Юнги, — он вдруг качнул головой. — Ты… Словно наказание за успехи Гымджe.       — А может, это он — просто моя демо-версия? — хмыкнул я, почти не думая.       Я любил брата, очень. Но мне нужно было хоть как-то уколоть в ответ, хоть чем-то прикрыться от обиды, которую чувствовал всё детство. Не за Гымдже — за себя. За то, каким меня не принимали.       Отец, казалось, не отреагировал, но в его глазах что-то дрогнуло — миг ярости.       — Где ты был? Опять шлялся по подворотням с этими… Наркоманами и нищетой?       — Это не подворотни. Мы просто... Играем андеграунд. Мы не делаем ничего плохого. Я…       — Замолчи. Ради бога, Юнги, замолчи! — вдруг рявкнул отец. — Ты не понимаешь, как позорно это всё выглядит со стороны!       И тогда всё стало ясно. Он не слушал, никогда не слушал. Ему были не нужны мои доводы — только его картина мира.       Он сделал шаг вперёд и... всё. Больше ждать я не мог.       Мир внутри меня сжался в узел. Лучше уж так, чем как обычно. Всё тело обострилось до предела, как перед взрывом — только он случился не снаружи, а внутри. Я оттолкнулся — слёзы, кровь, боль и страх слились в одно движение.       Я прыгнул.       Мгновение — невесомость. Падение с высоты второго этажа длилось целую вечность. Воздух сорвался с груди, сердце стучало в висках, будто пыталось вырваться наружу. Я даже не успел вдохнуть.       Удар об землю был и правда, как взрыв изнутри: спина, локти, бок — всё вскрикнуло от боли одновременно. Воздух вылетел из лёгких, будто меня пробили насквозь, колени ободрались, ладонь снова вскрылась — кровь мгновенно хлынула горячей струёй. Что-то хрустнуло в щиколотке.       Я закусил губу, чтобы не заорать, и, шатаясь, поднялся на ноги. Свет из окна всё ещё горел. Я почувствовал его взгляд — знал, что он смотрит. Отец. Тот, кто должен был защищать, но вместо этого всегда внушал ужас.       Я хромал, но не оборачивался. Ни разу. Слёзы выжгли глаза, но я шёл.       Каждый шаг — вызов. Каждый вдох — бунт.       Между клеткой и свободой я выбрал свободу. Даже если она с привкусом крови и боли.       Мне семнадцать. И я снова сидел на полу.       Голова опущена, взгляд мутный, дыхание — тянущееся, вязкое. Всё вокруг плыло, будто я смотрел на мир сквозь разбитое стекло, а в ушах гудело, словно кто-то запер меня в пустой железной цистерне.       Просто сказать, что я был обдолбан — не сказать ничего. Я находился где-то за гранью. На последнем, выжженном краю сознания.       Рядом — девушка. Полуголая, потерянная. Её лицо я уже не узнавал. Может, она была со мной, может — просто оказалась рядом, я не помнил. И плевать было, если честно.       Я опустил взгляд. На ладони — маленький прозрачный пакет. Внутри — таблетки, ещё одна доза. И даже сквозь плывущий разум я чётко понимал: с ней — конец. Абсолютная тишина. Без боли. Без ярости. Без отца, который всегда говорил, что я — ничтожество. Без вечной тени Гымдже.       Я осознавал. Чётко. Ясно.       Если я сейчас проглочу всё — больше не очнусь. Никогда.       И, может быть, это будет даже... облегчением? Тогда эти эмоции и звуки больше не будут меня мучить?       Я рассмеялся. Глухо, почти беззвучно. Смех провалился в пространство, как камень в колодец.       Поднёс руку ко рту.       Одна таблетка.       Вторая.       Третья.       — Хэй, Gloss, — раздался рядом голос. Низкий, знакомый. — Хватит, серьёзно. Тормози уже, чувак.       Кто-то резко присел рядом и выдернул пакет из моей руки. В ту же секунду его грязный палец оказался у меня во рту, вызывая рвотный спазм. Я среагировал поздно — но сработало. Меня вырвало прямо на пол, в каких-то сантиметрах от ноги той самой девушки.       — Отъебись, — прохрипел я, откидываясь назад, прижимаясь к стене и вытирая лицо рукавом. — Сам же потом их сожрёшь.       — Может и сожру. Но ты — уже нет, — друг покачал головой. — Придурок, ты, в отличие от меня, слишком талантлив, чтобы превратиться в ещё одно неопознанное тело в морге.       Я медленно поднял голову. Его глаза горели — серьёзные, непривычно трезвые. Я вдруг понял, что в его фразе не было упрёка — только сожаление и толика страха.       За меня.       Я снова опустил взгляд. И правда. Если я откинусь сейчас — мой старик скажет ровно одну фразу: «Я же говорил».       Чёрт. Только не это.       Я не дам ему такого удовольствия.       Слабо порывшись в кармане, я вытащил ещё один пакет с дозой и, попав только со второй попытки, сунул в руку другу и его тоже. Он посмотрел на ладонь, потом — на меня, и усмехнулся.       — Другое дело, — пробормотал он и хлопнул меня по плечу. — Давай, брат. Подъём. Ты ещё всех порвёшь, если не сдохнешь раньше времени******.       — Я уезжаю.       Подошёл к отцу только тогда, когда всё уже было решено. Рюкзак у двери, билет на автобус — в кармане. Осталось только сказать.       Он оторвался от газеты, посмотрел на меня с тем самым прищуром, от которого всё внутри сжималось.       — Куда?       — В Сеул, — спокойно, ровно, стараясь не дрогнуть.       Положил на стол лист бумаги — результат прослушивания одного агентства — Big Hit, я в топе, реальный шанс. Он взглянул мельком, но читал снизу вверх. Хмыкнул.       — Второе место? Значит, ты всё равно не лучший.       Никакого «поздравляю», ни намёка на гордость. Только холодная, вечная неудовлетворённость. Во мне снова вспыхнули злость, обида, боль — коктейль, который я уже знал наизусть, с самого рождения.       — Денег не проси, — продолжил отец, даже не подняв взгляда. — И, если что-то случится — даже не вздумай звонить матери, ясно?       Что-то внутри меня окончательно надломилось.       — Почему?.. За что ты так меня ненавидишь? — голос дрожал. — Я же твой сын.       Он отложил газету. Встал. Взглянул прямо в лицо.       — К сожалению.       А потом отец развернулся и просто ушёл. Без слова, без жеста. Просто исчез за поворотом коридора. Как будто я — никто.       Я лишь стоял и тяжело дышал, словно удар получил под рёбра.       Мама и Гымдже вышли из кухни. Мама была бледная, дрожащая, губы сжаты, но по щекам текли слёзы — они лились обильными дорожками, хоть она и пыталась скрыть их за ладонями и шмыгающим носом.       — Будь осторожен, Юнги-я, — брат крепко обнял меня, уткнувшись лбом в висок, и схватил за затылок, как когда-то в детстве. — Не теряйся там, слышишь?       Он сунул мне в карман кошелёк. Я сразу почувствовал вес.       — Я не могу...       — Можешь. Это мои, сам заработал.       Мама молча подошла и вложила в руки свёрток. Я развернул — её старый шарф. Простой, серый, потёртый.       — Мам... Я тебя люблю.       — Не надо, — она только махнула рукой. — Зачем ты?... Просто... Не болей.       Её голос надломился, и я замер. Мама почти никогда не показывала чувства, и вот — стояла, не в силах сдержать их.       Я отступил на шаг, бросил взгляд на гостиную, где так часто чувствовал себя чужим, где всё было не моим — даже стены. Потом задержал глаза на матери и брате. Затем — на тёмном коридоре. Глубоко вдохнул, поправил лямку рюкзака.       И вышел за порог.       Сейчас все эти сцены пронеслись у меня в голове, как вспышки — резкие, обжигающие. Мгновение — и я снова там: на холодном полу, с окровавленными ладонями, с рвущейся в горле злостью, с тем же тупым, тяжёлым вопросом — за что?       Казалось, боль притупилась за эти годы, вытесненная работой, выговоренная в песнях, выстраданная в текстах, выплаканная на студии в темноте. Но нет. Стоило только распахнуться старой двери — и всё рвануло наружу, как если бы кто-то выдернул из груди старый, проржавевший нож, а потом воткнул обратно и провернул его заново.       Когда родители впервые пришли на наш концерт, я подумал — наконец. Вот оно.       Признание.       Но позже, между делом, отец обронил: «Все так делают. Родители ходят на концерты своих детей». Это был не жест гордости — это был жест приличия. Чтобы на фоне остальных — не выглядеть чужими.       Когда отец лежал на операционном столе, я сидел в палате и смотрел, как уходит капельница. Молился? Наверное, только по-своему. Я боялся, как никогда в жизни, но он лишь буркнул тогда сквозь кислородную маску:       — Если что-то пойдёт не так — Гымдже теперь глава семьи. Слушай хотя бы его.       Сейчас, как и тогда, я буквально почувствовал, как в груди что-то сжалось — до боли, до звона в ушах. Внутри будто зазвенел сломанный аккорд — фальшиво, глухо, безнадёжно.       И вдруг — тепло, совсем тихо, но ощутимо. Эва коснулась моей руки — сперва едва заметно, будто случайно, а затем уверенно переплела пальцы с моими и мягко сжала.       Я посмотрел на неё. Она поняла, как обычно — всё. Без слов, без перевода. В её глазах больше не было натянутой вежливости или сдержанной учтивости — только тревога и защита.       И в этот момент меня накрыло прозрение. Я вдруг понял. До самой кости. Ясно, чисто, почти физически ощутимо.              Вот оно. Блять, как же всё просто.       Я поднёс её руку к губам, задержал дыхание на секунду, глядя ей в глаза, и спокойно произнёс:       — Чагия, нам пора.       Встал. Спокойно. Уверенно. Посмотрел на отца.       Я прошёл всё. И выжил. Добился большего, чем он мог представить. И добьюсь ещё.       Я любим — по-настоящему. Женщиной, которая знает, кто я. Мамой. Гымдже.       Братьями, что выбрали меня семьёй.       Миллионами, которые слышат мои слова — и верят в них.       А он?       Он так и остался сидеть за этим столом, убеждённый, что был прав. Что сломать — значит воспитать. Что любовь — это слабость.       Я уже никогда не получу от отца ни признания, ни одобрения, но...       Лишь одна мысль осталась в голове.              Да и хуй с ним.       Мне ведь уже не пятнадцать. Я не буду кричать, не сорвусь, не врежу кулаком по столу, потому что мне... Просто больше не важно. Я устал. Забодало. Выгорело.       Слишком много лет я пытался выцарапать у него хотя бы намёк на одобрение, а сейчас впервые — не чувствовал этой жажды. Я не чувствовал ни нужды, ни боли, лишь холодное равнодушие.       Он может срываться, выливать на меня всё, что угодно, но Эву я в этот дом больше не приведу. Её свет он не тронет.       Эва поднялась одновременно со мной. Низкий, чёткий поклон матери, тон голоса — спокойный, почти безукоризненный:       — Благодарю за ужин. Рада была с Вами познакомиться, госпожа Мин.       Слова явно были заготовлены заранее, на случай, если всё пойдёт... Вот так. Мама тоже поднялась, слегка ссутулившись, и поспешно опустила глаза. Брат — рядом с ней, будто в сомнении, можно ли сейчас что-то сказать.       Они оба смотрели на меня с затаённой тревогой. Видимо, не понимали, почему я так спокоен, почему не разнес кухню, не сорвался, не стал отвечать. А отец так и остался сидеть за столом: спина прямая, руки на коленях, губы сжаты в тонкую линию.       Глава семьи.       Царь в вымышленном королевстве, из которого я наконец-то вышел.       Я помог Эве одеться, затем натянул куртку сам и застегнул молнию. Мама и брат вышли нас проводить — и на мгновение возникло ощущение дежавю. Я внутренне усмехнулся — устало, беззвучно.              Как тогда, когда я уходил. Только теперь... Я не один.       — Извини, Эва, — мама нахмурилась и низко поклонилась. — Мне невероятно стыдно, что всё так вышло.       — Я позвоню позже, — брат крепко обнял меня. Мы хлопнули друг друга по спине. — Эва, был рад познакомиться.       — Я тоже,— она улыбнулась — спокойно, по-взрослому, и уже без показной вежливости.       Мы спустились по ступеням. Я всё ещё чувствовал, как эмоции сжимаются в животе, медленно, как резинка от перевязанного письма.       Подошли к машине, я открыл водительскую дверь.       — Чёрт. Забыла сумку, — Эва вдруг резко хлопнула себя по лбу.       — Я схожу, — сказал я, но внутри всё сжалось. Возвращаться туда не хотелось от слова совсем.       — Нет, не волнуйся, правда. Я быстро, — и она уже устремилась вверх по ступенькам, не давая мне и слова вставить. — Ты посиди пока.       Я смотрел, как она скрылась за дверью. В салоне было темно, фары высвечивали пустую дорогу и соседние дома. Я завёл двигатель.       Тишина. Только ровный ритм моего сердца — и мысль, назойливо крутившаяся в голове.       Всё прошло ужасно. Или идеально. Смотря с какой стороны смотреть.       Захотелось курить, до дрожи в пальцах.       Справа хлопнула дверь. Эва вернулась, плюхнулась на сиденье, пристегнулась, повернулась ко мне и просто сказала:       — Поехали.       Я вёл машину на автопилоте. Руки сжимали руль машинально, взгляд скользил по дороге, но мысли… Мысли были где-то совсем не здесь.       В груди начинался эмоциональный откат — глухой, вязкий, затягивающий. Я знал это чувство, оно всегда приходило чуть позже, когда уже невозможно было притворяться, что всё нормально, и нужно просто выдохнуть.       На очередном светофоре я сдался и свернул с трассы: затормозил у обочины, поставил машину на паркинг и опустил лоб на руль. Медленно, тяжело.       — Извини, чагия… — выдохнул я, едва слышно. — Дай мне пару минут. Просто... Пару.       Но Эва — как всегда — всё сделала по-своему.       Я услышал, как тихо щёлкнули пряжки её сапог. Уголком глаза заметил, как она скинула их, откинулась на сиденье и в следующую секунду — быстро, точно, без колебаний — перебралась ко мне на колени.       Как кошка — ласковая, живая, настоящая.       Она обняла меня за шею, прижала мою голову к себе, покачиваясь и убаюкивая. Губы касались макушки — лёгкие, тёплые. Я обвил Эву руками, вцепился в неё, как в спасательный круг.       — Нэ саран, — прошептала она мне в волосы. — Ты самый сильный человек, которого я знаю.       Я не ответил — только глубже уткнулся в её плечо. Но Эва и не ждала ответных слов, а просто держала — и этого было достаточно.       Мы просто сидели так, молча, в этой простой и крепкой тишине. И вдруг... Стало легче. Не сразу — сначала по капле, будто кто-то открывал кран внутри, — а потом лавиной. Меня отпускало, и Эва это почувствовала. Не знаю — по дыханию, сердцебиению или тому, как немного ослабла хватка рук.       — Всё настолько плохо? Я что-то сделала не так? Или... — её голос был осторожным, но без страха.       — Или, — пробормотал я, и сразу почувствовал, как её пальцы зарываются в мои волосы, массируя, стирая следы прошлого. Я провёл ладонью по её бедру, успокаивая. — Ты ни в чём не виновата. Просто... Старая история. Потом расскажу.       — Хорошо, — тихо кивнула Эва и действительно перестала тревожиться. — Спасибо, что не дал меня в обиду.       — Скажешь ещё раз что-то подобное — укушу.       — Давай, — рассмеялась она, откидывая мою голову назад и подставляя шею.       Я фыркнул и осторожно прихватил зубами её кожу. Эва вздрогнула и заворочалась на моих коленях.              Ох.       — Поехали домой? — пальцы прошлись по моей щеке, а потом вторая рука сжала лицо, сплющив мои щеки до состояния «пельменя». Я невольно рассмеялся.       — Есть хочу. Перекусим где-нибудь?       — Да! Я как раз хотела проверить одно место рядом. Все пишут — «бомба». Подожди, сейчас маршрут построю, — уже перекатившись обратно на пассажирское сиденье, она ловко подтянула под себя ногу, взяла мой телефон, по-хозяйски разблокировала и принялась искать локацию на карте. Параллельно Эва принялась увлечённо рассказывать обо всём подряд — то про рамён, то про какой-то соус из васаби с мёдом — с той же лёгкостью, с какой совершенно искренне и окончательно выбросила из головы моего папашу с его выкрутасами.       И в этом была вся она. Такая светлая, как антипод всему, что копилось во мне годами. Я смотрел, как она водила пальцем по экрану и оживлённо болтала, и вдруг осознал...       Раньше я отходил после отцовских выходок днями, а сейчас — за десять минут.       Десять. Блядских. Минут.       Наверное, она и правда моя Amygdala. Точка, откуда начинается жизнь. _______________________________       * 25 января 2023 года Шуга официально появился на показе Valentino Haute Couture Spring/Summer 2023 в рамках Paris Fashion Week. Его появление вызвало настоящий ажиотаж: мост к месту шоу был заполнен фанатами BTS, выкрикивающими «Yoongi!» и держащими баннеры с его именем. Есть фото в его профиле Instagram.       ** Нем.: «Also, dein Freund ist echt zu bescheiden dafür, dass sein Gesicht von riesigen Werbetafeln lächelt. Und das ganze Restaurant zu reservieren war nun wirklich nicht nötig – ein ruhiges Plätzchen im Park hätte es auch getan. Ach, und so wie er dich anschaut… Ich glaub, ihr solltet euch langsam Richtung Hotel verabschieden».       Перевод: «Знаешь, твой друг и правда слишком скромный для человека, чьё лицо улыбается с гигантских рекламных щитов. И бронировать целый ресторан — ну, это было совсем не обязательно, вполне хватило бы и тихого местечка в парке. Ах да, и по тому, как он на тебя смотрит… Думаю, вам пора потихоньку отправляться в отель».       *** Друзья Тэ = Wooga Squad (гугл вам в помощь).       **** Genjutsu Beats x Koffi Lossa - La Mêlée, полная версия.       ***** Да, Юнги принадлежит к Yeoheung Min clan — тому самому древнему клану, который связан с королевской семьёй Чосон. Это подтверждено как официальными источниками, так и публично доступными данными его биографии.       ****** Имеется в виду друг из «Dear my friend».       Отсылок больше, но я уже не хочу расшифровывать все. _______________________________       Господа. Эта глава была для меня очень тяжёлой. Выстраданной и морально непростой.       Она получилась длиннее, чем задумывалось изначально, по причине того, что это — редкий случай, когда я не разделила части, а объединила, чтобы более наглядно показать различия в воспитании и психологически обосновать, почему люди вырастают... Такими разными. В каждом из нас есть Юнги, Шуга и AgustD, но в разных пропорциях.       В будущем я еще немного затрону родительскую тему, но хочу сразу пояснить, что 20 лет назад в Корее физические и авторитарные методы воспитания были гораздо более распространены, чем сегодня. Многие родители и учителя верили, что жёсткая дисциплина — это проявление заботы, а не насилия. Общество воспринимало это как «воспитание ради будущего», а мальчики подвергались физическим наказаниям сильно чаще и строже, чем девочки.       С введением запрета телесных наказаний в Корее лишь с 2021 года (отменой статьи 915 Гражданского кодекса) акцент постепенно смещается в сторону ненасильственного воспитания. И эта глава — пример того, как сильно могут повлиять социальные устои на каждого конкретного человека. Многие из тех, кто хлебнул такого говна, так и не выбираются из своих клеток.       Если кто-то скажет, что последняя часть слишком «жёсткая»... Пересмотрите клип «Amygdala», и вам всё станет ясно. В любом случае пересмотрите.       Agust D «AMYGDALA».       https://youtu.be/IX1dkYoLHVs?si=XXBcjYEZWEiztFrH       «Не знаю, как вы, ребята, отреагируете на меня, принимающего таблетки в годы юности и в ранние двадцать... Это «витамины», — усмехается. — Тут будет много флешбэков разных сторон меня в прошлом. Может, это будет некомфортно смотреть... Но поскольку посыл песни понятен, это и правда неприятно смотреть на видео. Просто знайте, что это тот период жизни, когда я преодолел свою травму».              Юнги, ты никогда это не увидишь, но знай — я горжусь тобой. Правда.