Скрытая глава

      Я не планировала возвращаться с публикациями, но... НО. Пояснений и сносок к этой главе не будет, если что-то осталось непонятным — добро пожаловать в комментарии.       Господин Квон       Март 2026       ***       Я поднимался вверх медленно, стараясь не оступиться. Ногу приходилось ставить точно и вдумчиво: одно неверное движение — и можно было сорваться вниз, покатиться по этим деревянным ступеням беспомощно и глупо.       Что поделать, ведь я уже старик, которому давно следовало бы сидеть дома. Но я всё равно упрямо шёл вперёд.       С каждым годом этот подъём отнимал всё больше сил. Лестница не менялась, менялось только тело: колени ныли раньше, дыхание сбивалось быстрее, сердце тяжелее отзывалось на каждый новый пролёт. И ветер наверху — тонкий, прохладный — уже доносил до меня запах высоты, сухого камня и хвои, как если бы гора и правда заранее знала о моём приходе и терпеливо ждала.       Я шёл почти бесшумно, подбирая шаг таким образом, чтобы не расплескать хрупкую тишину предрассветного часа. Воздух ещё не успел наполниться дневными звуками, гора Инван дремала, укрытая бледным сумраком.       И вдруг — голос.       Точнее, голоса. Они всплыли впереди, за особенно крутым поворотом лестницы, негромкие, но слишком неожиданные для этого холодного и раннего часа. Я моментально остановился.       — Хайкинг — стариковское занятие, — негромко проворчал мужской голос.       Вслед за ним прозвучал женский смех:       — Тогда оно тебе подходит. И потом, четыре года назад ты так не думал, согласился идти в Пукхансан, как миленький.       Мужчина фыркнул в ответ:       — Я был слишком поглощён тобой, чтобы думать о чём-то ещё.       Раздражение тонко царапнуло выстроенное внутри спокойствие. Вот, значит, чья единственная машина стояла внизу на парковке.       За почти пятьдесят лет никто, кроме нас с Сохи, не позволял себе вторгаться в священную тишину этого места в это самое утро — неосторожным словом, смехом, самим фактом своего присутствия. Гора хранила чужие мысли, но не терпела чужой суеты.       Пока я с досадой прислушивался, голоса впереди тоже смолкли. Тишина на миг сомкнулась снова, натянулась между деревьями, между ступенями, между мной и невидимыми нарушителями. Но ненадолго.       — Ты как? — тихо спросил женский голос. Он звучал странно: слова ложились не совсем ровно, даже резковато.       — В порядке. Только немного волнуюсь.       — Не переживай. В худшем случае, если вы облажаетесь по-крупному и группа распадётся, то я буду нас обеспечивать.       В мужском голосе прозвучал нервный смешок.       — По-крупному — это как?       — Ну, не знаю. Кто-то свалится со сцены или сломает перед выступлением ногу...       Недоумение от слов женщины на миг заслонило куда более неприятную мысль: я, сам того не желая, подслушиваю чужой разговор. Именно это и заставило меня наконец сдвинуться с места. Я пошёл дальше уже нарочито шумно, не скрывая своего присутствия — давая этим двоим время оборвать разговор прежде, чем мы окажемся лицом к лицу.       За первым же поворотом лестницы моему взгляду открылась знакомая до боли в сердце деревянная беседка, обступившая тонкий ручей источника, стекавшего с Инвансана. На скамье, обращённой к городу, мелькнуло какое-то движение — торопливое, смущённое.       Как оказалось, моя предусмотрительность действительно пришлась кстати: девушка, по всей видимости, сидела у мужчины на коленях, но, заметив меня, быстро поднялась и опустилась рядом. В этой поспешности было столько неподдельной неловкости, что она неожиданно вызвала во мне молчаливое одобрение.       Правильно. Нечего обжиматься на людях.       Парень дёрнул рукой к опущенной маске, но, скользнув по мне быстрым взглядом, будто бы передумал. Мысль о том, что сейчас она и впрямь ни к чему — утренний воздух ещё оставался чистым, — тут же сменилась воспоминанием о вчерашнем предупреждении: к вечеру снова обещали пылевую бурю.       — Доброе утро, молодые люди, — я махнул рукой, поднявшись на площадку. — Прошу прощения, что помешал. Я только попью и сразу пойду дальше.       Направляясь к источнику, я без особого стеснения рассматривал незнакомцев. При моём приближении пара приподнялась со скамьи в знак приветствия, и этот простой жест снова вызвал во мне невольную симпатию.       Передо мной была молодая пара. Мужчина кутался в пуховик и то и дело зябко поводил плечами, будто холод пробирался под ткань. Его спутница, напротив, была одета слишком легко для этого часа, но, похоже, вовсе не мёрзла. Иностранка — понял я почти сразу. Этим, по всей видимости, и объяснялась её странная, ломаная манера говорить.       Сделав несколько глотков из ковша, я вытер губы тыльной стороной ладони и, раз уж утро распорядилось именно так, решил перекинуться с ними парой слов.       — Что привело вас сюда в такой час? Всё-таки ходьба по горам и правда больше подходит старикам. Молодости обычно не до созерцания.       Мужчина заметно смутился, а девушка — наоборот — легко улыбнулась.       — У моего мужа выдались очень напряжённые месяцы, а дальше будет ещё хуже, так что это едва ли не единственная возможность побыть вдвоём. Решили выехать из города и встретить рассвет в красивом месте.       Я невольно перевёл взгляд на её спутника и с трудом удержал улыбку. Сразу стало ясно, кому именно пришла в голову эта прогулка в пять утра.       Даже сквозь рассеивающийся сумрак и при моём уже неважном зрении лицо мужчины показалось смутно знакомым. Что-то в линии скул, в посадке головы, в самом выражении — я определённо где-то его видел.       — Да, вы правы, — кивнул я, переводя взгляд на раскинувшийся внизу город. — Это замечательное место, чтобы начать новый день. Отсюда весь Сеул как на ладони.       Я смотрел, как рассвет медленно касается вершины башни, как первые солнечные лучи ложатся на крыши домов, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая смесь тоски, ностальгии и тихой скорби. Обычно я умел держать это при себе, прятать глубоко, подальше от чужих глаз, но в это утро сдерживать её всегда становилось труднее.       — Знаете ли, сегодня день рождения моей супруги, и у нас с ней есть традиция встречать рассвет именно здесь.       — Передавайте поздравления госпоже, — произнесла девушка.       — К сожалению, не могу. Моя жена скончалась пять лет назад.       Смятение накрыло девушку так явно, что слова у неё сразу закончились.       — Очень соболезную Вам, — вдруг сказал мужчина.       Я кивнул, принимая это простое, искреннее сочувствие, и снова посмотрел на него. Даже в полумраке было видно: он произнёс это не из вежливости. В его лице, в напряжённой неподвижности, с которой он замер после собственных слов, читалась почти детская, отчаянная надежда никогда не оказаться на моём месте.       — Да, знаете ли... Жизнь коротка, даже если в юности кажется обратное. Вроде бы совсем недавно нам с Сохи тоже было по двадцать, а теперь — вот.       Я неловко кашлянул, уже досадуя на собственную откровенность, и поспешил вернуть разговор в более безопасное русло. Подняв руку, указал вдаль:       — Смотрите-ка. Уже и крыша дворца видна.       Но взгляд сам собой зацепился за уродливую массивную конструкцию справа от Кёнбоккуна.       — А это что такое?       — Сцену строят, — мужчина неловко поджал губы.       Ну конечно. Через три дня весь центр перекроют, предупреждения об ограничениях уже который день сыпались на телефон по нескольку раз.       — А, да-да... Эти мальчики выступают, — проговорил я, всматриваясь вдаль. — Идёте на концерт?       Девушка почему-то тоже слегка прикусила губу.       — Да, с друзьями пойдём. Может, ещё родители подтянутся.       — Э? — переспросил мужчина, резко повернувшись к ней.       — Твой отец попросил меня достать ему бомбочку, — тихо ответила она.       По ошеломлённому выражению его лица я понял, что внимание молодого человека окончательно переключилось на жену, и мысли, ещё секунду назад витавшие где-то над городом, мгновенно вернулись на землю, к чему-то простому и домашнему.       Где же я все-таки его видел?..       Так или иначе, я решил оставить при себе свои ценные размышления о молодости и старении, хотя желание продолжить разговор до сих пор не отпускало.       — До свидания, молодые люди. Осторожнее на спуске — на некоторых ступенях ещё держится лёд.       И, попрощавшись, я двинулся дальше вверх.       Ох, Сохи... Как же пусто без тебя. Как невыносимо мне тебя не хватает. Как сильно я по тебе скучаю.       Юнги       ***       Опять.       Всё закрутилось снова. Словно и не было этих лет армейского затишья.       Я сидел на диване, уставившись в россыпь лиц напротив, и изо всех сил старался не щуриться каждый раз, когда в глаза врезался свет студийных ламп. Он бил резко, безжалостно, словно нарочно проверял, насколько быстро можно содрать с человека остатки самообладания.       Слева что-то говорил Джимми, но его слова летели мимо слишком быстро — гладкие и отточенные, лёгкие для всех, кроме меня, который в этот момент пытался удержать внутри собственную кашу из радости и волнения.       — По чему вы больше всего скучали в человеке справа, пока были в армии? Давай начнём с тебя, Чимин. По чему ты больше всего скучал в Шуге?       Да, давайте. Отстреляться с фан-сервисом сразу, и дело с концом.       Я натянул на лицо заранее оговорённое смущение — тот самый безопасный и отрепетированный вариант, который мы обсудили ещё до съёмок. Улыбнуться. Отвернуться. Опустить взгляд. Отшутиться, если понадобится. Пережить. Ничего сложного.       Вот только к тому, что произошло дальше, я не был готов.       Пауза затянулась. Секунда, другая.       Неловкость успела разрастись, заполняя собой всё пространство съёмочной площадки. Я почувствовал, как руки сами складываются в глухой защитный замок поперёк тела, и в ту же секунду на плечо легла ладонь.       Блять, Чим. Это явно лишнее.       Вокруг сразу заулюлюкали, кто-то засмеялся, завизжал от восторга, подхватывая его игру на камеру, но у меня внутри уже завелась мясорубка. Всё, что до этого удавалось удерживать в узде, с хрустом пошло вразнос: раздражение, зажатость, желание скинуть с себя это внимание, этот свет, этот чёртов момент, который для всех выглядел милым, а для меня вдруг стал тесным, как удавка.       Пауза тянулась слишком долго.       — Да скажи уже, — не выдержал я. — Скажи это!       Чимин немного отдёрнул руку — резко, явно уловив по голосу, что я на пределе. Но только на мгновение. Ладонь тут же вернулась и скользнула глубже, к самой шее.       Блять.       Улыбка слетела сразу, будто её просто стёрли с лица. Я медленно облизнул губы, уже не пытаясь скрыть раздражение.       — Я скучал по... Его одному проценту жизненной энергии, — протянул Чимин.       Я даже не поднял на него взгляд. И так знал, что увижу: эту показную нежность, слишком цепкий интерес, игру, которая уже заходила дальше, чем следовало.       Чёрт. Что он творит? Об этом мы не договаривались.       Все слова разом вымело из головы.       — Шуга, а по чему ты больше всего скучал в J-Hope?       Я загнал раздражение обратно, вернулся в рабочий ритм, в привычную и отточенную схему — смотреть, отвечать, реагировать вовремя.       Но когда нас попросили пересесть, чтобы выстроить зеркальную посадку, я всё же нарушил установленный порядок и настойчиво подтолкнул Хосока так, чтобы между мной и Чимином оказался именно он.       На всякий случай.       ***       — Не понимаю, почему ты злишься. Мы ведь это обсуждали...       — Не это! — огрызнулся я, натягивая кофту и шаря рукой по полке в поисках очков. — Мы обсуждали совсем другое.       Намджун поморщился от моего тона, но отступать не стал.       — Чимин просто почувствовал, что можно немного поиграть с залом. Что в этом такого?       Я так и замер, не сразу поверив, что он правда это произнёс.       — Твою мать, Джун, иногда ты меня просто поражаешь. Ты сам-то сможешь повторить такое Эве в лицо, когда через пару недель придёшь к нам в гости, а она, как обычно, положит тебе лучший кусок мяса?       Вот тогда я наконец увидел, что задел его. Намджун сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки, и заметно покраснел — то ли от злости, то ли от неловкости.       — Мы обсуждали другое! — отрезал я. — Что всю эту херню с парочками будут тянуть на себя Тэ с Гуком, потому что их это не напрягает. Они и так вместе. Зачем ты раз за разом втягиваешь в это меня? Чимин-и? Ты вообще на меня посмотри!       Я наконец нащупал очки и нацепил их.       — У меня зрение ни к чёрту, седина уже лезет. Я даже кофе с кофеином больше не могу пить — живот потом скручивает! Мне за тридцать, я и так пашу, как лошадь, а ты хочешь, чтобы я занимался этой хернёй? Ещё ведь и Табло-хёна в это вплёл...       — Не я этого хочу, а пиар-отдел, — буркнул Намджун, поднимаясь. — Ладно, я понял. Но на Чимина ты всё равно злишься зря. Он просто делал то, что рекомендовала компания. У него самого отношения, и Эва, я думаю, тоже всё поймёт. Она же знает, как у нас всё устроено...       Но я уже вышел за дверь. Намджун двинулся следом — мрачный, собранный, на костылях, с тем самым лицом, которое бывало у него, когда разговор зашёл слишком далеко. Остальных мы встретили у лифтов. Впереди были очередные съёмки — на этот раз радио.       — Чим, ты до сих пор живой? — сонно зевнул Джин. — Честно, я думал, Шуга тебе прямо там врежет.       Я даже не стал это комментировать. Чимин неловко отступил чуть дальше, но в тесном пространстве лифта особенно не разойдёшься, и всё равно пришлось встать почти вплотную.       — Я сейчас сниму видео, никто не против? Для продвижения полезно, — неловко сказал Чонгук, раскладывая свою селфи-палку.       Все как один посмотрели на меня.       — Да идите вы со своим продвижением, — бросил я, закатывая глаза и отворачиваясь.       Пока Чонгук снимал, я стоял, моргая от недосыпа и остаточной злости, и думал о своём.       Я почти видел, как Эва включает шоу. Она ведь его любит, а значит, не пропустит. Конечно, она всё поймёт, она вообще понимала слишком многое. Но от понимания не перестаёт быть тошно.       Я ясно представил, как она подтянет ноги на диван, сожмётся в знакомый комок, пережидая это чувство — тихое, унизительное, не поддающееся логике. И, хоть я был и не виноват, я всё равно испытал глухое чувство стыда.       Разумеется, никто не виноват. И Чимин не виноват. И Намджун, честно говоря, тоже. Да и компания, если уж на то пошло. Так уж устроена наша работа.       И больше всего меня выворачивало не то, что ребята не уловили границу, а то, что границы, похоже, уже ни для кого не существовало: индустрия давно всё решила, а остальные либо согласились осознанно, либо ещё просто не успели заметить, что подсознательно давно согласились и приняли происходящее за норму.       И, что самое страшное, такой порядок, прикрываясь обязательствами и контрактом, от безвыходности принял даже я сам.       И Эва — уже тоже.       Апрель 2026       ***       Я вышел из студии как раз в тот момент, когда Эва в очередной раз неслась через всю гостиную за Сэрой.       — Я больше не могу! Завтра позвоню твоим родителям, пусть посидят с ней хотя бы пару часов. Она уже замучила кота и почти добила меня.       Я хмыкнул и подхватил дочь на руки. Сэра и правда была мокрая от беготни: разгорячённая, растрёпанная, вся в движении. Даже у меня на руках она не успокоилась — извивалась, тянулась куда-то, пыталась вывернуться, и мне пришлось срочно сунуть ей в ладонь кусочек яблока, чтобы хоть чем-то занять.       — Я на сегодня закончил, так что можешь идти работать.       — Уже ничего не хочу, кроме как рухнуть на диван лицом вниз и больше не двигаться, — простонала Эва и тут же исполнила задуманное.       Я смотрел на неё и кусал губу изнутри, сам не замечая этого.       Включить или нет?       Подождать, пока сама услышит? Показать сейчас?       Чёрт. Какое же позорище.       — Дада, дада... — лепетала Сэра, пытаясь содрать с моей шеи наушники. В её маленькой, но уже смышлёной голове слова «папа», «аппа» и «дэдди» каким-то образом слились в одно, и на выходе получилось это упрямое «дада».       Я легко подул ей в мягкую щёку, и она сразу залилась смехом. Моя булочка.       На этом фоне собственное волнение ощущалось ещё глупее.       Наконец я решился, развернулся и пошёл обратно в студию, чтобы снять с полки винил в неброской обложке — слишком простой с виду для того, что было внутри.       — Хочешь кое-что послушать? — не слишком уверенно спросил я, вернувшись в гостиную, где моя любимая лежала на диване бессильной, распластанной тушкой.       — Давай. Только не жди от меня бурных эмоций и аплодисментов, я сейчас не в ресурсе, — пробормотала она прямо в обивку.       Я почесал нос. Да, наверное, так было даже лучше.       Поднял иглу, поставил пластинку и включил проигрыватель. Поначалу Эва никак не отреагировала — так и лежала на диване безвольным телом, словно у неё не осталось сил даже на любопытство.       Но потом, когда вступил мой голос, всё изменилось.       — Что это? — Эва резко подняла голову. Глаза распахнулись, губы приоткрылись. Медленно, будто ещё не до конца веря услышанному, Эва приподнялась и подошла к нам с Сэрой.       — Это скрытый трек альбома. Вообще-то я планировал подарить его тебе на день рождения, но...       Договорить мне не дали. Без всяких церемоний Эва приложила ладонь к моим губам, ясно требуя тишины, хотя секунду назад сама задала вопрос.       Когда песня закончилась, она молча подошла к проигрывателю, поставила трек сначала и прослушала ещё раз, а меня к тому моменту уже можно было выносить из комнаты: от смущения я не находил себе места.       — Это ведь ты написал? Когда? — спросила Эва, и в её лице мелькнуло что-то странное, не сразу поддающееся расшифровке.       — В основном — да, ребята немного помогли. Написал в позапрошлом августе, когда ты вернулась.       Она медленно прикусила губу и переступила с ноги на ногу, словно телу вдруг стало тесно в собственном молчании.       — Юнги, я... Даже не знаю, что сказать. Ты... Ты ведь никогда раньше не посвящал мне песен.       Я только крепче перехватил Сэру, перенеся её на другую руку, чтобы не выдать себя смехом.       Первой песней для Эвы была «SDL».       И музыка, и слова родились в те дни, когда я каждый вечер перебирал сообщения в надежде найти её след. Остальные треки и правда пока спали на жёстком диске ноутбука, как вещи, которым ещё рано выходить на свет.       Да и вообще, всё, что я писал с момента нашей встречи, так или иначе несло на себе её отпечаток — иногда явный, иногда почти неразличимый, спрятанный в словах, в интонации, в музыке. И новый альбом не стал исключением.       Но вслух я сказал другое:       — Я хотел включить её в основной трек-лист, но агентство упёрлось, что трек не подходит по тематике, и согласилось выпустить его только на определённых винилах.       Эва тихо усмехнулась — без веселья, одним только выдохом.       — Там не дураки сидят. Почувствовали, откуда дует ветер.       А затем она подошла ближе, вплотную, так, что между нами не осталось воздуха, и осторожно втиснулась в круг моих рук, в котором уже возилась Сэра, — будто входила не в объятие, а в пространство, с самого начала предназначенное для неё одной.       — Спасибо, нэ саран, мне очень нравится, — произнесла она тихо, касаясь моего лба своим.       Потом Эва подняла глаза и вдруг подмигнула — почти заговорщически, ломая торжественность момента этой своей внезапной лёгкостью.       — Так даже лучше, что её нет в альбоме. Пусть остаётся скрытым треком, ведь мы с Сэрой тоже секрет.