Глава 1. Это — вместо него?

Шанхай — город, который, лучше узнавать ночью. Да, он красив и днём, но вечером, когда включается полная иллюминация, когда небоскрёбы горят и переливаются, отражаясь в воде — становится по-настоящему незабываемым. Джим говорил, что никакой Нью-Йорк или Токио не выдерживают сравнения.  Сегодня ей повезло — у неё была возможность разглядеть каждую неоновую вывеску, каждое пёстрое отражение на поверхности Сучжоу-ручья сквозь любимую оптику. Но всё это буйство лазури, фиолета и золота мешало сосредоточиться и, к её сожалению, требовало коррекции. Не сдержав разочарованный выдох, Эвелин ловким движением прикрутила оптический фильтр и снова приникла к прицелу, убеждаясь, что иллюзия праздника исчезла, уступив место тусклому полю для убийства.    Через четыре минуты, как и обещал Джим, из-под моста Вайбайду показался катер с пафосной частной вечеринкой. Аристократка Эвелин Девере вполне могла бы быть гостьей этого мероприятия, а может даже хозяйкой. Но хотелось бы ей оказаться там, среди лицемерных, шумных элит? Пожалуй, нет. Благодаря Джиму она смирилась с собственной природой. Приняла правду: ей нравится убивать. Особенно когда он рядом. Когда наблюдает за ней, наслаждается собранностью её тела, готовому вот-вот совершить для него очередное убийство. Ощущение его взгляда, невысказанного восхищения будоражили сознание. Такие убийства почти всегда заканчивались горячими, неконтролируемым прикосновениями, стирающими остатки морали. И, возможно, предвкушение этого окончания возбуждало сильнее самой охоты. Цель появилась на корме почти в обещанную секунду. Но вместо облегчения пришло раздражение: вопреки ожиданиям мужчина был не один, а в сопровождении изысканной женщины, случайно перекрывающей линию огня. Эвелин чуть сместила винтовку, прицелом поймала профиль мужчины и рассчитала упреждение. Стрелять в голову с такого расстояния было гораздо сложнее, но и интереснее. Она в последний раз мысленно представила траекторию: оценила ветер, расстояние, высоту. Аккуратно потянула спусковой крючок на себя. И даже не стала смотреть на цель. Знала, что через полторы секунды шум вечеринки на палубе затмит женский крик.  Эвелин опустила винтовку и, поднявшись с пола, повернулась к Джиму, вальяжно развалившемуся в кресле с бокалом виски.  Лёд звонко ударился о стекло, когда он лениво встал и медленно направился к ней, чтобы наконец прикоснуться. Но вместо долгожданного прикосновения или поцелуя Джим вложил в её левую руку пистолет.  — А теперь стреляй в себя, — прошептал он, нежно касаясь губами её виска. Эвелин резко проснулась, моментально выбрасывая из руки несуществующее оружие. Сердце бешено билось о рёбра, а пальцы инстинктивно потянулись к виску, чтобы убедиться, что никакой дыры там нет. «Я жива. Жива… И, кажется, уже опаздываю на встречу».  У неё никогда не было проблем с пунктуальностью и ощущением времени. Снайперы любят время, любят часы, любят считать секунды. Но после неудачного выстрела на крыше она часто стала опаздывать на важные встречи. Могла даже проснуться заранее, но заснуть перед самым выходом. Никаких часов сна и транквилизаторов, казалось, было недостаточно, чтобы полноценно отдохнуть. Иногда она даже задумывалась о том, почему нельзя погрузить человека в медицинскую кому ради полноценного отдыха, если других вариантов не остаётся. Спрашивать же об этом она, разумеется, не стала.  За фальшивым окном жилого блока В-4 стало светать. Декорация «Утро» — так она называла это про себя. Не считая ночного режима ещё существовали «День» и «Закат». Последний был почти красив.  Эвелин, чуть сгорбившись, села на край довольно просторной для подобного места кровати. «Сиди прямо, Эв. Плечи назад. И улыбнись» — эхо из детства, голос отца. Она автоматически расправила плечи. И тут же сдалась, позволив им снова ссутулиться. Неважно. Папы больше нет. Его не расстроишь. Ей впервые в жизни не нужно было играть, не нужно было быть идеальной дочерью для требовательного отца, не нужно было быть блистательной и холодной аристократкой в свете. И не нужно было быть идеальным, послушным оружием в руках Джима. Все роли были сыграны. Она подошла к шкафу и, открыв дверцы, принялась разглядывать практически одинаковые комплекты. Её пальцы, привыкшие к шёлку, бархату и тончайшей шерсти, скользнули по грубой хлопковой ткани — костюм для роли «Пациент из B-4». Самый простой в её карьере, не требующий ни шпилек, ни навыков, ни даже особого выражения глаз. Требовалось только присутствие. На завтрак и душ времени не оставалось. Одеваясь, она бросила взгляд на руки, которые аплодировали в театрах, держали бокалы на приёмах. Эти же руки заряжали магазин, нащупывали спусковой крючок и… держали пистолет у своего виска.  Она подошла к двери и замерла, ожидая разрешения выйти и сопровождающего — иначе было недопустимо.  Дверь открылась, и Эвелин вышла, гордо вскинув подбородок. Старая привычка: «Выходи на сцену с достоинством, даже если играешь служанку». Плечи сами собой расправились, шаг стал чуть увереннее. Мышечная память приличий, идеальная выдрессированность хороших манер.  Её новая роль — «Выздоравливающая». И она играла её из рук вон плохо.  Итан Воррен появился в её жизни сразу после того, как она отказалась умирать. Психиатр или психотерапевт — это не играло абсолютно никакой роли. Безупречный, почти ласковый, понимающе кивающий на любое признание. Он раздражал своей идеальностью, но в тоже время не вызывал желания защищаться. И этим располагал сильнее других. — Как вы сегодня? — мягко спросил Итан. «Как я сегодня. Как будто можно заменить «вчера хотела застрелиться» на «сегодня всё хорошо». Идиотизм».  Она сидела прямо, чуть приподняв плечи словно ей было холодно, но в кабинете было тепло настолько, что можно было смело стянуть колючий свитер и остаться в безликой тёмно-серой, которая была её точным отражением.  — Знаете… — он положил блокнот на стол. — Мне кажется, пора кое-что объяснить. Если позволите. Эвелин безразлично молчала.  «Ну давай. Скажи, что я — провал. Что вся терапия — пустая трата времени. И что я никогда не смогу вернуться к относительно нормальной жизни».  Она повела плечом, словно сбрасывая с себя раздражающую мысль. Пальцы невольно оттянули ворот футболки, избавляя горло от мерзкого удушливого ощущения.  — Всё, что вы чувствовали рядом с ним… не было случайностью.  Она задышала быстрее, пальцы сжались на подлокотнике, желая зацепиться за что-то реальное, пока всё вокруг казалось зыбким. — Он намеренно причинял вам боль, — продолжил Итан. — И был единственным, кто мог её смягчить. Или даже временно остановить. Такое поведение привязывает сильнее, чем забота или даже любовь. — Я не… — начало сорвалось с губ легко. Часть её хотела сказать хоть что-то в своё оправдание или защиту, но язык не слушался, вынуждая проглотить слова.  — Вы не были слабой. Это важно. Именно в этом и заключался его особый интерес. Он не охотился на жертв. Эвелин сидела, прижав локти ближе к телу, пытаясь сделаться меньше или и вовсе исчезнуть. Хрупкая поза, совершенно ей не подходящая, но удивительно точно повторяющая то, что было внутри. — А потом он ушёл. Как думаете, почему?  Эвелин снова поправила футболку. — Он знал, что тогда станет навсегда недостижимым. И что я так и не узнаю, что на самом деле было между нами.  Итан отвёл взгляд на пару секунд чтобы не испугать её прямым контактом, дать ей пространство. Потом тише добавил: — Даже в смерти он пытался сохранить власть. Тяжело вздохнув, Эвелин бросила взгляд на дверь. Ей хотелось уйти.  — Я ведь правда хотела застрелиться, — сказала она, совсем чуть-чуть подавшись вперёд крошечный жестом доверия.  — Почему вы передумали? Небезразличного взгляда Итана оказалось достаточно, чтобы она наконец-то позволила себе честный ответ. — Я представляла, как он стоит позади. Предвкушает нажатие на спуск. И улыбается своей идиотской улыбкой, с которой наверняка и сдох, — голос в голове кричал, но в реальности каждая фраза вырывалась чуть ли не шёпотом. — Мне не хотелось дарить ему это наслаждение.  — И это было смело, — психиатр тепло улыбнулся.  — Что? — переспросила Эвелин. — Это был не отказ от смерти. Это был отказ от него. — Стоп, — раздался голос за кадром. Изображение кабинета психиатра тут же застыло.   В переговорной царил полумрак, разрезаемый лишь лучом проектора и не ярким экраном, создавая почти заговорщическую атмосферу. Впрочем, это ощущение подтвержалось и тем, как внимательно собравшиеся анализировали болезненные откровения, которые не должны были покидать кабинет психиатра.  Майкрофт Холмс, как и всегда, сидел с идеально ровной спиной и сцепленными в замок пальцами, совершенно не задумываясь об этичности происходящего. Мисс Девере была единственной прямой связью с Мориарти, которого они всё ещё подозревали в инсценировке собственной смерти.   — Эта сессия была шесть недель назад, — сказал Майкрофт, чуть склонив голову вбок и проведя ладонью по краю стола, словно проверяя его на уязвимости. — С тех пор исключительно стабильная динамика. Никаких попыток самоповреждения, тренировочные показатели выше среднего. На симуляции в тире девяносто три процента точности. А при… мягкой тактике ведения беседы она оказывается вполне податливой. — Майкрофт слегка нахмурился. — Это делает её пригодной для специфических… задач.  — Задач или приманки, мистер Холмс? Ваш подтекст прозрачен. Вы хотите вывесить её на крючок в зоне досягаемости Мориарти и посмотреть, клюнет ли он, — женщина средних лет даже не подняла в удивлении брови.  — Последняя наша операция была классифицирована как низкорискованная…  — И провалилась с признаками высочайшей технической оснащённости противника. Да. Это его почерк. Но давайте будем откровенны: если это он — а у меня, как и у вас, почти нет сомнений, — то его целью вполне может быть она. Весь этот спектакль мог быть рассчитан именно на то, чтобы мы, обнаружив утечку такого уровня, начали искать своё самое уязвимое и ценное звено. И привели его прямо к ней. Или её — к нему. — Вы предполагаете, что мы исполняем его сценарий. — Я предполагаю, что вопрос не в том, жив ли Мориарти. А в том, какую игру он начал. И в какую игру вступаете вы, используя Девере. Она всё ещё психически нестабильна.  — Что ж. Альтернатива — оставить её в изоляции и смотреть, как он продолжает сеять хаос, оставаясь «мёртвым».  — Вы играете с контрагентом, который мыслит категориями личных обид. Если он через неё доберётся до вас... это будет уже не служебная неприятность.

***

Эвелин привычно отжималась, когда на счёте «семнадцать» её тренировку прервали раздавшиеся за дверью шаги. Нехотя поднявшись, она отошла к дальней стене и прижала ладони к шершавому бетону, почти касаясь холодной поверхности лбом. Это был абсолютно идиотский по её мнению протокол, вынуждающий именно так встречать каждого гостя, обеспечивая их безопасность, словно она могла убить кого-то из них ради развлечения, словно была невменяемой психопаткой.  После щелчка замка прошло три секунды, потом ещё две, но ничего не происходило.  Она не шелохнулась, ведь любое движение было запрещено, даже незначительный поворот головы.  «Почему так долго? — она едва не цокнула языком. — Что ты делаешь? Осматриваешь комнату? Или меня?» — Можете повернуться, мисс Девере, — сказал знакомый голос. Голос, который она не слышала почти год. Эвелин плавно обернулась, мгновенно выхватывая взглядом Майкрофта, застывшего у двери. Он был облачён в красивый тёмно-серый костюм-тройку в тонкую светлую полоску, идеальную белую сорочку и… Это что? Галстук с коронами? Его взгляд метнулся в сторону, стоило им встретиться, словно она поймала его за чем-то постыдным, словно он и правда все эти секунды промедления разглядывал её.  На ней был только спортивный топ и свободные тёмные штаны — одежда для тренировок, не предназначенная для встреч. Волосы, теперь уже коротко подстриженные, собраны в небрежный хвост. Кожу покрывала лёгкая испарина, поблёскивающая в свете ламп. Дыхание ещё не до конца выровнялось после нагрузки.  — Должна признать… — она промокнула себя полотенцем, вынуждая Майкрофта вновь отвести взгляд и еле удерживаясь от внезапного желания бросить в его сторону колкость. — Ваше появление здесь весьма неожиданно.  — Надеюсь, Вы не будете против краткой беседы. Указав на коридор ладонью, Майкрофт ясно дал понять, что разговаривать здесь он не намерен. Брезгует?  Эвелин ухмыльнулась и, прежде чем последовать приглашению, быстро накинула футболку поверх топа.  Майкрофт шёл чуть впереди: без охраны, не надев на неё наручники и даже не оглядываясь. Словно забыл, что однажды она уже пыталась его убить.  Эвелин заметила, как где-то у солнечного сплетения разгоралось то, чего она ни разу не чувствовала после смерти Джима — предвкушение. Ей было любопытно почему Майкрофт пришёл, почему именно сейчас, ведь она ещё явно не была готова и даже сомневалась, что когда-либо будет. Кабинет, в который он её привёл, не был похож ни на одно помещение комплекса: матовое дерево стола с тонким рисунком волокон, кресла, в которые хотелось погрузиться глубже, чем позволяли протоколы, лампа с зелёным абажуром, отбрасывающая мягкий свет, будто специально созданный для доверия.  Не оценив угрозы и слабости пространства, как делала раньше всегда, Эвелин заняла первое попавшееся кресло.  — Желаете что-нибудь? Быть может, чай?  — Кофе, — ответила она, чуть приподняв брови от удивления. — С молочной пенкой, если это не противоречит протоколам безопасности. Уголок его губ слегка дрогнул. Майкрофт нажал кнопку на стационарном телефоне и, передав просьбу, вернулся к разговору.  — Как вы… себя чувствуете?  — Простите?  — Я справился о вашем самочувствии.  Дверь бесшумно приоткрылась, впуская в кабинет ассистента. Поставив напиток перед Эвелин, он также тихо вышел.  Эвелин не спешила с ответом. Что Майкрофт хотел от неё услышать? Что она достаточно восстановилась, чтобы наконец приносить пользу? Наверняка они тратили приличную сумму на её содержание, которое пока что оказывалось совершенно бесполезным. Её спрашивали о методах Мориарти, о его сети, о планах, но она ничего не знала, ведь Джим ничем с ней не делился.  Взгляд скользнул по белому фарфору, который неожиданно уколол намёком на прошлую жизнь. Молочная пенка пленительно колыхнулась, стоило ей придвинуть напиток ближе. Она уже знала, какой он будет: горький, крепкий, слишком горячий. Предвкушала как обожжёт нёбо, как эта пенка приятно щекотнёт верхнюю губу.  — Мне… лучше, — ответила она, а затем подняла чашку и сделала долгожданный глоток.   — И только? — приподняв бровь, уточнил Майкрофт.  — И только, мистер Холмс, — Эвелин попыталась улыбнуться. — Я краем глаза видела в записях доктора Воррена, что моему случаю потребуется лет пять для относительного восстановления.  — Я полагал, что убеждения не позволяют вам опираться на чужие выводы. Большая часть баллистиков отметила бы, что ваши выстрелы невозможны, однако вы их совершили.  — В выстрелах я разбираюсь, в отличие от психиатрии, — на этот раз улыбка получилась более искренней.  — Предположим, вам подыщут задание. Не тренировочное. Это могло бы благоприятно повлиять на ваше состояние?  На мгновение она затаила дыхание. Сознание неожиданно начало вырисовывать реалистичную снайперскую позицию на одной из крыш Лондона, предвкушая этот момент абсолютной тишины, стирающий все воспоминания, кроме физиологии, доведённой до автоматизма. С её губ сорвалось честное:  — Да. Но разве это возможно?  — Быть может, мы оба позволим себе небольшой эксперимент и будем расценивать его началом партнёрства. Партнёрство… Что Майкрофт вкладывал в это слово? Сотрудничество двух людей, основанное на взаимном уважении, доверии и равноправии? Или стратегический союз, где стороны принимают решение объединить ресурсы, знания и ответственность для достижения общих целей?  Вот только у них не было ни доверия, ни равноправия, ни общих целей, ни возможности ему отказать.  — Быть может, — повторила его слова Эвелин.  — Вы читали «Массу и Власть» Элиаса Канетти?  — Нет, —  она чуть качнула головой, удивляясь его внезапному вопросу.  Холмс едва заметно кивнул и никак не стал развивать беседу, чем вынудил её закатить глаза.  — Благодарю за беседу, мисс Девере, — произнёс Майкрофт и нажал на кнопку, которой ранее вызывал ассистента. Сопровождающий, появившийся через двадцать шесть секунд — Эвелин привычно считала — проводил её обратно в блок.  Беседа с Майкрофтом не утолила жажду, лишь подкинула дров в топку любопытства. Она легла на кровать и принялась разглядывать потолок, словно там могло быть написано куда её могут отправить, приклад какого оружия будет приятно холодить щёку и кого можно будет увидеть в прицеле.  В её сегодняшнем расписании не было тренировок, день обещал быть скучным. Но, видимо, из-за предстоящего партнёрства её вызвали на внеплановую учебную зачистку в составе группы. Не её территория. Не её ритм. Но кто-то настоял, чтобы она поработала в связке и познакомилась с коллегами.  Привычный сопровождающий проводил её к площадке. Команда уже собралась — четверо. Куратор стоял отдельно, сосредоточенно листая что-то на планшете. Остальные переговаривались, не замечая её приближения. Или делали вид, что не замечают, на самом деле желая, чтобы она их услышала.  — …не из Сандхерста, не из Центра, не из разведшколы, — говорил высокий темноволосый мужчина с сержантской выправкой. Сандерс. — Просто… из Франции. Как будто Сандхерст — единственный путь. Как будто всё остальное — не считается. — Не просто, — произнёс мужчина постарше, лысеющий, с шрамом над бровью. Картер. — Говорят, у неё счёт двузначный. Завидуешь?  — Да видели мы её досье. Раздражающе пустое.  — это был Хейл.  — Даже штрафов нет, — усмехнулся Картер. — Прямо святая. — Или неофициальная, — подытожила женщина с резким тембром. Риза.  Эвелин спокойно подошла к куратору, делая вид, что ничего не слышала.  — Мишель Дени. Готова к зачистке. — Вторая пара — с Хейлом, — отозвался мужчина. Хейл усмехнулся.  — Группа на позиции, — раздался голос в наушнике через пять минут. — Принято, — коротко отозвался командир. — По сигналу. Точка входа: север. Двигаемся по маршруту «Три». Без отклонений. Внутри здания было душно. Замкнутое пространство давило. Команда двигалась слишком быстро. Хейл шёл первым, она — следом. Как снайпер, Эвелин привыкла к другому: к дистанции, к тишине, к одиночеству. Там каждый вдох был под контролем. Каждое движение — выверено. А время словно замедлялось перед выстрелом.  Она старалась держать темп. Но запаздывала. Не успевала думать. Один раз чуть не выстрелила в Картера — не разглядела нашивку. В другой раз — споткнулась о мешок с песком, ударилась плечом о стену. Пистолет едва не вылетел из рук. — Франция, ты издеваешься?! — рявкнул Хейл. — Прикрой сектор, чёрт возьми! — Поняла, — выдохнула Эвелин, но угол уже был пуст. Имитация противника выскочила из-за двери. Эвелин дёрнулась, выстрелила — мимо. Через полсекунды в наушниках прозвучало: — Убита. Внутри вскипело негодование. Эвелин понимала, как работают такие структуры. Их учат всему, что может пригодиться — даже если не должно. А она не была универсальным солдатом и не хотела им быть.  Когда тренировочный день закончился, Эвелин вернули в блок — как всегда. Дверной замок привычно клацнул за спиной, обрубая мир снаружи. Она шагнула внутрь — и замерла. На кровати что-то лежало. Книга.  «Масса и власть» Элиаса Канетти. Эвелин подошла ближе. Коснулась пальцами обложки, хранившей остаточное тепло — словно кто-то держал книгу совсем недавно. Она раскрыла её на странице с закладкой. Почти в самой середине выделялась подчёркнутая строчка: «Тот, кто пережил насилие и остался жив, сам становится потенциальным источником силы.» Он бы усмехнулся. Конечно. Спросил бы, «Это тебе теперь вместо меня?» Сказал бы, что эта строчка слишком пафосна. А может, просто вырвал бы страницу. Эвелин опустилась на кровать. Мышцы гудели после тренировки, а голова от голосов в ухе.  Эта книга могла подождать. До следующего дня, когда в ней будет чуть больше сил. Но почему именно сейчас читать казалось правильным. Она открыла первую страницу — и, сама того не заметив, позволила книге увлечь себя дальше, чем планировала. Следующие дни были насыщенными. И по своему интересными. Они тренировались каждый день — в разном составе, по разным сценариям. Эвелин снова и снова ставили на зачистки. И каждый раз всё повторялось. Тело не слушалось. Она спотыкалась на поворотах, теряла ритм на лестницах, медлила с выстрелом. Там, где требовалась слитность с командой, Эвелин выпадала из общего дыхания.  Но стоило изменить схему — наконец-то дать ей винтовку, поставить на прикрытие снаружи — и всё менялось. Эвелин не просто справлялась. Она становилась опорой для всей команды. Ни одного промаха. Ни секунды промедления. Только точные, сдержанные фразы в рацию о позициях противников и безопасных маршрутах для команды. Хейл и Риза понемногу начали общаться с ней. Сандерс пару раз кивнул при выходе с полигона. А Картер, кажется, перестал усмехаться.  И этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя на своём месте.