Глава 5. Выбор.

Этот силуэт остался в прошлом — и то, в его самой уродливой, ядовитой версии. Дышать по-прежнему не получалось.  Пальцы больше не соскальзывали с винтовки — но и не слушались. Лежали мёртво, как чужие. Словно забыли, зачем вообще были нужны. Словно тоже выбрали предательство. Джим. Она не была уверена, что сказала это про себя. Возможно, прошептала. Возможно, губы просто беззвучно сложились в его имя. Какого чёрта ты здесь делаешь?! Ты ведь… чёрт, ты ведь сдох, Джим!  Застрелился! Где ты был тогда, а?! Когда я сидела с дулом у виска, дрожала, уговаривала себя дожить хотя бы до утра — где, твою мать, ты был?! Я училась жить без тебя! У меня даже почти получилось. — Почти, — сорвалось вслух.  И в ту же секунду она резко сомкнула губы, пытаясь втолкнуть слово обратно, не дать ему разнестись эхом в пустом пространстве. Он мог услышать. Они могли. Глупо. Опасно. Не по протоколу. Кожа под формой стала ещё более липкой. Если бы можно было вылезти — из этой одежды, из собственной памяти, из истории — она бы вылезла. В ней не осталось опоры. Ни в теле, ни в голосе, ни в памяти. Всё, что раньше удерживало — исчезло. Осталась только необходимость — вцепиться. Хоть во что-то. Тише. Вдох… выдох… Пространство. Возьми его под контроль. Это был не приказ — мольба. Верни контроль. Сделай хоть что-то. Не ради Джима. Ради себя. Она вцепилась в винтовку — как в последнее, что помнила про себя до него. Как в единственный предмет, который не предавал. Эвелин мысленно обозначила углы обзора: вход — восемьдесят метров, крыша — выше, чем казалось, даже не давит; технический проход — открыт, значит, отход всё ещё возможен. Снова скользнула взглядом по балке — осмотрела покрытие, убедилась, что винтовка не съедет. Чужие фигуры внизу — не только Джим. Не цель. Пока нет. Эвелин на секунду закрыла глаза в попытке вспомнить, кто она.  Ты снайпер. Ты знаешь, как это делается. Он — не цель. Он — помеха. Помеха не важна. Голос психиатра раздавался в мыслях будто сквозь воду: «Вы не объект. У вас есть выбор».  Она повторяла эти слова про себя — как мантру, как заклинание. Пыталась поверить. Пыталась убедить себя, что всё ещё держит в руках нить, которая ведёт к свободе. Но это была ложь. Выбора не было.  Он украл его. Как всегда. Соберись. Эвелин чуть сильнее сжала винтовку. Настолько, чтобы напомнить себе, зачем она здесь. Что подумает Майкрофт, если я облажаюсь? Она не должна была волноваться. Ей не положено волноваться. Она — никто. Не агент, не сотрудник. Просто тень. Расходник. Если миссия провалится — её спишут. На ней нет формы, нет звания, нет защиты.  Он даже ничего не почувствует. Просто закроет папку с моим именем. Даже не настоящим. Ворота скрипнули, оповещая о появлении новых фигур. Мужчина лет пятидесяти, который и был целью. Двое охранников — справа и слева от него.  Они встретились лицом к лицу — Джим и тот, ради кого она здесь. Ей не нужно было сверяться с данными, перебирать в памяти досье или уточнять детали — она знала этого человека: его имя, его круг общения, любимый маршрут отхода, привычку выходить первым, что оружие он предпочитает носить в левом внутреннем кармане. Она знала, в какое место нужно попасть, чтобы всё закончилось за одну секунду. Плевать, что подумает Майкрофт. Плевать, что скажет Джим. Плевать, что будет в отчётах. Что подумаю я? ​​Если не выстрелю. Если поддамся. Если позволю ему, просто своим присутствием, обесценить всё, что было сделано. Все сеансы. Все усилия. И этого она не могла себе позволить. Эвелин задержала дыхание. Не как снайпер перед выстрелом, а как человек, стоявший на краю внутреннего обрыва. Сквозь шум в ушах, сквозь жар под формой, сквозь подступающий страх и отвращение, она всё же нашла хрупкую опору. Две фигуры на потрескавшемся бетонном полу одновременно сделали шаг вперёд. Один протянул руку — медленно, как знак согласия, — другой, не торопясь, поднял свою в ответ. Рукопожатие. Символ сделки, союза, доверия. Слишком красиво, чтобы не разрушить. Она навела прицел — точно, без колебаний — в то пространство, которое ещё оставалось между их не соприкоснувшимися ладонями. Пуля пройдёт навылет. Разорвёт ткань. Перебьёт сухожилия. Возможно, раздробит кость. Это будет больно. Очень. Резкая, острая боль, от которой срывается голос. Потом — срочная операция, долгие недели реабилитации и снова боли. Но уже тупой, ломающей волю. И, может быть — если повезёт — ты больше никогда не сможешь держать оружие в правой руке. Зато будешь страдать от ощущений до конца жизни. И, конечно, любоваться шрамом.  Эвелин почувствовала, как напряглись мышцы в плечах. Как вся она сжалась — от предвкушения, от страха, от желания. Я хочу выстрелить. Хочу, чтобы ты, наконец, почувствовал боль. Если ты вообще способен её чувствовать. Она плавно нажала на спуск. Пуля сорвала ладонь, когда пальцы почти соприкоснулись. Почти. Почти — как всё между ними. Кровь брызнула в воздухе, как отсечённый момент.  Мужчина, который был целью Эвелин, резко отдёрнул руку, закричал. Джим отступил назад, вся его ладонь была в крови. Он не пошатнулся, не вскрикнул. Как будто выстрел был частью ритуала. Или он его ждал — и ждал именно от неё. — Контакт сверху! — крик снизу. Охрана подняла головы, заозиралась. Эвелин выстрелила второй раз, пока по ней не открыли огонь. Вверх — по трубе, расположенной прямо над переговорной зоной. Искры, куски ржавчины, пыль полетели вниз. Охрана зажмурилась, теряя секунды. Неясно, кто был под прицелом. Джим? Второй мужчина? Все? Третья пуля вошла точно в грудь цели. Он упал. Окончательно. Без шансов. Эвелин отвела винтовку, замерла.  Ты должна уйти. Она повторила это про себя. Несколько раз. Чётко, почти вслух. Ты должна отключиться от эмоций. Уйти. Это всё. Выстрелы, раздавшиеся снизу, вернули её в реальность. Заставили инстинктивно вжаться в балку, на которой лежала. Но стреляли не в неё. Взгляд снова устремился в прицел — Джим не уходил, не искал укрытие. Просто стоял — будто весь ангар был построен вокруг него. Даже кровь на пальцах казалась частью костюма. И его губы… Изогнулись в улыбке. Вокруг — хаос, его охрана методично расстреливала охрану убитого, а он улыбался. Эвелин оторвала щеку от холодного металла винтовки. Ты устроил это? Ты знал, где я буду? Голос Хейла в ухе снова дернулся короткой фразой:  — Что там? Потом второй:  — Франция, ответь.  Но она больше не Франция. И не Мишель. Она — Эвелин. И тот, кто ждал её внизу, с залитой кровью ладонью, знал это лучше всех. Она медленно потянулась к уху, сняла наушник. Движение вышло точным, выверенным — словно давно заученное. Ремень винтовки привычным движением лёг на плечо. Эвелин шла вниз по лестнице, ещё ощущая, как гудит тело от недавнего ужаса. Но с каждым шагом страх превращался в другое. В злость. В азарт. В то острое, колкое напряжение, с которого всё и началось когда-то между ними. Ей хотелось увидеть. Убедиться. Подойти ближе. Посмотреть ему в глаза — и не дрогнуть. Стоять напротив, на той же земле, и не почувствовать, как она уходит из-под ног. Убедиться, что теперь он — всего лишь человек. Не бог.  Джим стоял внизу. Один. Его сопровождение молчаливо отступило к выходу. Никто даже не поднял на неё ствол. Он просто стоял — знал, что она спустится. Был уверен, что иначе — она не сможет, что он всё ещё держал нити.  Свет из проёмов падал неровно, вырезая силуэты, дробя черты, делая их призрачными. Но когда она подошла ближе, он поднял взгляд. И тогда она увидела. Его лицо. Неповреждённое. Целое. Не было ни шрама. Ни дыры, которую оставляет пуля. Ничего. Как будто всё, что она знала о его смерти было не более чем сном. Художественно разыгранным кошмаром. — Мишель, — сказал он, когда она приблизилась. Насмешливо. Тонко. Словно дразнил сам факт её нового имени. Словно говорил: ты можешь сменить форму, прическу, даже гражданство — но ты всё равно моя. — Почему ты жив? — на выдохе спросила Эвелин вместо всех логичных вариантов. Он усмехнулся — еле заметно. Так, как улыбаются, когда довольны ходом своей игры. — Очевидно, потому что не умер, — ответил Джим, пожав плечами. Как будто это была шутка.  Эвелин опустила глаза, губы дрогнули. Она поймала себя на мысли, что всё ещё… улыбается. Чуть. Почти незаметно. Где-то глубоко — на грани иронии и боли. Джим увидел это. И что-то в нём — изменилось. Он не двинулся. Ждал, когда она сама поддастся. Или наслаждался паузой. А может, он и сам не знал, что делает. Может, даже собирался уйти. Эвелин уже почти выдохнула — и тогда он сделал шаг. Медленный. Невыносимо размеренный. Как у хищника, которому незачем спешить. Он знал: она не отступит. Не убежит. Он не приблизился вплотную — просто остановился перед ней. Они замерли. Лицом к лицу — как два игрока за секунду до решающего хода. Джим смотрел сверху вниз. Буквально. Он всегда был выше. Выше ростом. Выше по статусу. Выше по влиянию. Но сейчас… что-то было иначе. В его взгляде было всё то же — власть, насмешка, тонкий вызов. В её — напряжение. Но и гнев. И решимость. Он поднял руку — неторопливо, как будто не собирался прикасаться, а только грозился этим. И всё же тыльная сторона ладони приближалась к её лицу.  Хватило всего одного движения головы — лёгкого поворота, чтобы его пальцы скользнули мимо. Почти вежливо. Почти пренебрежительно. Джим замер. Улыбка не исчезла — но в ней что-то дрогнуло. — Больше не жаждешь моих прикосновений? — спросил он мягко. Эвелин ответила не сразу. Не потому что не знала, что сказать — а потому что успокаивала дыхание, выравнивала голос. — А ты, как всегда, не можешь не тянуться ко мне. ​​Слова вышли спокойно. Но внутри — всё гудело. Он склонил голову чуть вбок, внимательно рассматривая её. — Ты уверена, что это я тянусь? — Я уверена, что рядом со мной ты забываешь, как держать руки при себе. Она скользнула взглядом вниз — на его окровавленные пальцы. — О, прости. Как держать руку при себе. В голосе появилась лёгкая усмешка — не от силы, а от отчаянного желания удержать достоинство перед человеком, который её разрушил. — Думаю, второй ты ещё долго не воспользуешься. Он усмехнулся. Но вместо ответа — провёл языком по верхней губе, как будто её слова имели вкус. Прикусил нижнюю. Легко. Словно невзначай. Его взгляд скользнул — по ней, снизу вверх. Без суеты. Он оценивал её не как жертву. Как женщину, которая могла бы быть его самой опасной фантазией. А, может, уже была ей. Он неосознанно придвинулся ближе. — Ты могла меня убить, — произнёс вкрадчиво. Голос скользнул по ней, как шёлк — обволакивающий, опасный, до дрожи знакомый. И тронул ту струнку в груди, что всегда отзывалась только на него. Эвелин почти поддалась — почти растворилась в этом тембре, в этой близости. Но устояла. — Приятно осознавать, что я всё ещё тебе нужен. Она едва заметно сморщила нос, брови чуть дрогнули у переносицы. — Не льсти себе, Джим. Это не я вернулась. А ты снова не смог вынести свою жизнь без меня.  Пальцы на раненой руке дёрнулись — спазм, сдержанный только силой воли. В груди что-то дрогнуло, как будто вот-вот вырвется наружу — но он лишь подошёл ближе, слишком близко — так, что Эвелин ощутила его дыхание на своём виске. — Ты стала такой… жестокой. — выдохнул он почти с восхищением. А затем — отступил. На полшага. Почти незаметно. Как будто что-то в ней обожгло. Его лицо оставалось маской, но плечи чуть напряглись. Взгляд скользнул в сторону, словно он сам не понял, почему передумал приближаться. Почему внезапно захотел вернуть дистанцию. — Я хочу, чтобы ты вернулась. Пульс с новой силой ударил в виски, будто тело раньше сознания распознало смысл. Эти слова — такие простые, такие обычные, и всё же… Почти признание. Почти надежда. Почти «я скучал». Она помнила сколько раз он говорил что-то подобное. Сколько раз тянулся — не за ней, а за властью над ней. Ни одно из его «почти» не привело ни к чему настоящему. Только к боли. Эвелин вдохнула — медленно, как перед выстрелом. И, вместо ожидаемого, произнесла: — Вернись, пожалуйста, Эвелин. Фраза прозвучала чужим голосом. Холодным. Как будто это была цитата. Как будто она выучила её наизусть, чтобы когда-нибудь — вот так — отдать обратно. Как урок, который он провалил. Джим медленно, почти торжественно кивнул, отдавая дань её дерзости. — Ну что ж, — произнёс он негромко, с лёгкой усмешкой, в которой сквозила театральность, — красивый финал для первой встречи. Он резко развернулся, но не в гневе — скорее с тем хищным спокойствием, которое бывает у человека, уверенного в своей власти. Как будто он позволил ей эту победу — только для того, чтобы забрать что-то большее. На выходе остановился, не оборачиваясь: — Передавай привет Майкрофту. И исчез — растворился в проходе. Эвелин стояла, будто приклеенная к бетонному полу, пока не стих звук его шагов. Тело гудело от напряжения. Ноги подогнулись чуть сильнее, чем хотелось. Пальцы дрожали. К горлу подступала тошнота — обычная реакция на резкий выброс адреналина. Она упёрлась руками в бёдра, наклонилась вперёд, чтобы поймать ритм дыхания.  Три вдоха. Четыре. Контроль. Соберись. Почему я спустилась? Почему не ушла? Ответа не было. Только ощущение: всё, что она сделала — было правильно. Или хотя бы… необходимо. Она медленно выпрямилась. Пальцы нащупали наушник, едва не выронив его. — Объект ликвидирован, — сказала. Голос был ниже обычного, хриплый от усилия держать себя в руках. — Я закончила. — Восемь минут тишины — и ты просто говоришь: «Я закончила»? — В следующий раз хотя бы маякни, что жива. Чтобы я, блин, не подписывал бумажки о потере. — Через пять минут буду ждать снаружи, — раздражённо бросила Риза. — Отчитаешься за каждую минуту в отчёте. Эвелин смотрела в окно, но не видела пейзажа — всё внимание уходило внутрь. Он жив — это единственное, что пока можно было зафиксировать наверняка. Остальное — тонуло в догадках. Его появление не было случайностью. Конечно, нет. Это была постановка — просчитанная, эффектная, заранее спланированная. Как и всегда у Джима. Она провела ладонью по лицу, кожа под пальцами горела. И я знаю — это было не только для меня. Он играл. Но не со мной — нет. Он играл через меня. Против кого? Пятка чесалась уже давно. Ненавистное ощущение проехало с ней в машине. Пережило выстрел. Пережило Джима. И теперь, когда всё закончилось, — именно оно не давало покоя. Эвелин села чуть глубже в кресло, наклонилась, расстегнула ботинок. Наконец-то потёрла пятку. Кажется, сейчас это было единственное, с чем можно было справиться. Зуд прошёл почти сразу. Но вместе с ним исчезло и нечто другое — зыбкая иллюзия, будто она контролирует хоть что-то. Против самой структуры, частью которой я стала? Против Майкрофта? Миссия была подстроена. Это очевидно. Но если эта — то почему бы не другие? Почему я решила, что только сейчас оказалась на его доске? Что если… Что, если я там с самого начала? Что, если каждая предыдущая цель, каждая группировка, в которую я вонзалась как серая игла, — были лишь вынужденным ответом в его тщательно выстроенной партии? Он всё ещё играл. Новая мысль ударила неожиданно — так же как первая капля дождя, упавшая на стекло. Её хотелось стереть, но это было невозможно — она была снаружи. Ты ведь знал, Майкрофт.  Не точно. Но допускал. Она почувствовала, как поднимается раздражение. Потому что теперь в этой игре — их двое. Один — с хищной страстью к разрушению. Другой — с выверенной, стерильной жаждой сохранить баланс. И оба думают, что могут использовать её, как хотят. На базе их действительно встретил куратор. Строгий, с папкой в руке и пронзительным взглядом — он требовал отчёт. Немедленно. Здесь и сейчас. — Уточняющий протокол, — бросил он с нажимом. Эвелин встретила его взгляд спокойно. Ни дерзости, ни покорности — лишь ту самую внутреннюю неподвижность, что остаётся, когда адреналин отступает, а выбор уже сделан.   Челюсть была напряжена, плечи расправлены. Она не отводила глаз. — Я дам отчёт, — произнесла. — Но только Майкрофту Холмсу. Куратор возражал — по процедуре, но она оставалась непреклонной. И спустя двадцать минут её проводили в уже знакомый кабинет. Тот самый, нарочито уютный, призванный вызывать доверие — но внутри не было ничего, кроме имитации. Только фальш. Только игра. Майкрофт сидел за столом. Облачённый в любимый тёмно-серый костюм-тройку. Что-то записывал дорогим перьевым паркером, кажется, с гравировкой. Вероятно, был кто-то, кто ещё мог касаться его жизни вне протокола. Эвелин не ждала приглашения, Майкрофт даже не успел ничего сказать — или просто не ожидал от неё такой резкости. Она подошла к креслу, в котором устроилась в прошлый раз, и остановилась. Не села. Пальцы сжались на спинке слишком крепко. Костяшки побелели, ногти впились в обивку. Напряжение в ней было очевидно: в плечах, в чуть приподнятом подбородке, в том, как сильно она вцепилась, словно только кресло не давало ей упасть. Майкрофт чуть приподнял голову — он делал так всегда, когда пытался унять раздражение.  — Мисс Девере?  Она смотрела на него с той усталой ясностью, которая приходит после долгой лжи. Когда правда уже не ранит, а просто требует быть произнесённой. — Вы знали, что он жив.  Майкрофт неторопливо закрыл ручку, отложил в сторону и спокойно ответил: — Допускал такую вероятность.  — Вы изучали, просчитывали, — в голосе звучала усталость, не поддающаяся контролю, — а я жила в этом как в истине. В единственно возможной. Во взгляде Майкрофта мелькнул сбой — на долю секунды, почти незаметный. Он отвёл глаза, будто просчитывая несколько реплик наперёд, и только потом спокойно спросил: — Вы закончили читать «Клятву»?  Она чуть прищурилась, как от яркого света. Вопрос прозвучал абсурдно. Невовремя. Почти оскорбительно. Но, как ни странно, именно он и выбил её из пике. Словно кто-то распахнул окно, когда в комнате не хватало воздуха. — Да, — кивнула Эвелин. — Канетти был… точен. К несчастью. Особенно в описании власти. — И насилия, — добавил Майкрофт. — Это тоже форма власти. Его голос звучал обыденно, но в глазах промелькнул искренний интерес, как будто что-то в ней по-настоящему его заинтересовало. — Решил, вам будет полезно. Не столько с точки зрения теории… сколько для анализа. — Анализа Джима, — догадалась Эвелин. — Именно. — Вы не инфантильны, мисс Девере. Ни в восприятии, ни в реакции. И всё же вы позволили человеку вроде Мориарти оказывать на вас влияние столь… разрушительное. Эвелин привычно закатила глаза. Слова Майкрофта, произнесённые его безупречно вежливым тоном, ударили слишком точно. Она вскинула подбородок и на выдохе ответила: — Я не позволяла. Я… не могла остановить. Уголки его губ едва дрогнули — тень мысли, не пожелавшая облечься в слова. — Любопытно, — произнёс он, будто отмечая деталь в досье. — Джеймс не склонен к рутинной жестокости. У него были и другие цели, другие объекты. Но с вами он применил метод… глубинного разрушения. Поэтапного. Не физического — эмоционального.  Эвелин напряглась, но не отвела взгляд. Её лицо оставалось почти неподвижным, только в уголке рта дрогнула мышца. — Так не поступают ради забавы, — продолжил Майкрофт, уже спокойнее. — Это требует времени. Усилий. Самообладания. Значит — цели. Он пытался вас удержать. Возможно, единственным способом, который считал надёжным. Или… наказывал за то, что вы делали его уязвимым. Эвелин медленно вдохнула — слишком глубоко, как будто в лёгких не хватало воздуха, а затем резко произнесла: — Вы ведь тоже не святой, мистер Холмс.  — Только вы не угрожаете. Вы называете это «протоколами», «стабильностью», «безопасностью».  Её голос на секунду дрогнул. Не от злости — от перенапряжения. От усталости говорить это вслух, но она продолжила. — А по сути — просто играете в Бога. Решаете, кто заслуживает шанса, а кто нет. Кто будет жить. А кто — сгорит в архиве. Вы такой же манипулятор. Просто в другом костюме. И только после этого, дождавшись внутреннего разрешения, она наконец обошла кресло. Тяжело опустилась в него, казалось, что она больше не могла стоять. — Вы наблюдательны, — он чуть опустил подбородок, почти кивая в одобрении. — И всё же, несмотря на ваши слова, вы выбрали быть здесь. Эвелин устало усмехнулась. — Потому что выбора не было. Жить — как ваш инструмент. Или умереть — как его ошибка. Майкрофт едва заметно наклонил голову — как будто соглашаясь с её словами, но не давая оценки. Слова путались. Она могла выдерживать пытки, холод, бессонные ночи. Но это было другое. Сказать ему — значит дать власть. Показать уязвимость. Если он как Джим — он это использует. Но молчать — хуже. Потому что она уже видит: те же механизмы, те же паузы, та же полуправда. Взгляд скользнул по нему. По холодным глазам. По идеальной выправке. По сдержанности, доведённой до изящества. — Не надо со мной так, — вырвалось. Голос был ровным. Пока. — Вы держите всё при себе. Не отвечаете прямо. Говорите про цели, про рациональность. Она закрыла глаза и очень тихо добавила: — Это уже было. Эвелин покачала головой — резко, будто пытаясь сбросить с себя что-то. — Он никогда не кричал. Не приказывал. Просто создавал ощущение, что всё под контролем. Его контролем. Она открыла глаза и посмотрела на Майкрофта — впервые не защищаясь. Просто говорила. — Вы другой. Я знаю. Но то, как вы молчите… То, как вы направляете, не объясняя — это всё так знакомо. Ногти больно впились в ладони.  — Мне хватило одного раза, мистер Холмс.  Он молчал. Секунду — может, две. Тишина была вязкой, как в камере допроса: слышен лишь звук бьющегося в висках сердца. Он выдохнул — устало, почти как обычный человек, потёр переносицу и, наконец, произнёс: — Вы правы. И всё же, я не он. И если вы останетесь в моём мире достаточно долго, то сможете в этом убедиться. Эвелин опустила взгляд — не в поисках запонки, а в попытке спрятаться от того, что могла сказать вслух. Но взгляд зацепился — за едва сдвинутую застёжку. За несовершенство в безупречном. Он, вероятно, даже не заметил. И это было странно. Потому что он замечает всё. Потому что он — Майкрофт Холмс. Всё в нём — как швейцарский механизм: безошибочный, скрывающий внутри хрупкость и невероятную точность. Она подалась вперёд, протянула руку через стол. Медленно. Почти осторожно. Как будто касалась не чужой одежды — а хрупкой поверхности, которая может треснуть от любого неосторожного движения. Пальцы коснулись ткани рубашки. Белоснежной, с почти незаметной фактурой, слишком мягкой для государственной службы.  И только потом она дотронулась до кожи. До короткого участка на запястье. Там, где манжет чуть отошёл от пиджака. Ощутила тепло. Живое. Совершенно человеческое. Пальцы двигались медленно. Неуверенно, как будто во сне. Она аккуратно коснулась запонки. Холод металла уколол подушечки пальцев. Контраст с кожей казался слишком сильным.  Эвелин подумала — нелепо, запоздало — что ему, наверное, приятно носить такие вещи. Что он умеет выбирать. Что за этой сдержанностью — человек, а не только механизм. Когда она закончила, рука осталась на секунду дольше. Всего-лишь мгновение. Но оно растянулось. А затем — резкое возвращение. Она отдёрнула пальцы. Словно обожглась. — Запонка, — прошептала. Майкрофт наблюдал. В его взгляде не было оценки, была… фиксация. Как будто он запомнил этот момент. До конца. Как будто уже начал его анализировать, но не хотел разрушать. — Благодарю, — сказал он наконец. — Я выстрелила в него, — неожиданно призналась Эвелин, вновь утонув в спинке кресла.  Майкрофт приподнял одну бровь, не веря в услышанное.  — Простите?  — В Джима. Прострелила ему руку.  Он слегка наклонился вперёд, как будто уточняя детали в уме. — Это означает две вещи. Взгляд устремился на Эвелин — внимательно, без осуждения. — Первое: вы сохранили боевую реакцию в момент контакта. Значит, вы стабильны. Даже в присутствии человека, который вас формировал. — Второе… — он чуть отвёл взгляд, почти как бы говоря себе. — Джеймс Мориарти теперь не просто жив. Он ранен. Уязвлён. А значит — опаснее, чем прежде. Майкрофт на мгновение замолчал, затем добавил, уже спокойнее: — Он не выносит слабости. Особенно публичной. Он ответит. Не из мести. Из принципа. Эвелин едва заметно улыбнулась. Почти мгновенно стёрла это движение с лица, но оно всё же было — крошечная, усталая тень удовлетворения. — Простите, — сказала она после паузы. — Это, вероятно, осложнит вам жизнь. — Не только мне, — иронично заметил Майкрофт.  — Я не уверена, имеет ли смысл продолжать, — тихо произнесла Эвелин, задумавшись над формулировкой. Продолжать разговор? Или то, что начало происходить между ними? — Подробности изложу в отчёте. Она чуть прикусила нижнюю губу, вновь возвращаясь к своим рассуждениям в машине. — Вероятно, сегодняшняя встреча была подстроена. Как и две предыдущие. Взгляд Майкрофта сузился. Не от удивления — от подтверждения. — Я не знаю, кто его цель, — продолжила Эвелин, — Может быть, я. Может, — вы. Может, — ваша организация. Или всё сразу. Она встала, решив, что сделала всё, что могла. — Если он играет — значит, вы уже в партии. И я, видимо, тоже. Эвелин кивнула и вышла. А Майкрофт остался сидеть — один, с задумчивым взглядом, устремлённым на дверь. И с ощущением, что это было не завершение разговора. А его начало.