Глава 6. Если десерт её не убьёт.

Комната встретила её спасительным уютом: мягкий свет, прохладный воздух, стены, закрывающие мир — или укрывающие от него. Здесь никто не ждал отчёта. Не анализировал, не искал двойных смыслов в словах, не просчитывал. Здесь можно было… не держать лицо. Эвелин закрыла за собой дверь и на секунду замерла, прижавшись к ней спиной. Она наконец-то была одна. Без чужих глаз. Без Джима. Без Майкрофта. Без миссий, докладов, нужды быть собранной. Ткань одежды снова прилипала к спине.  Она прошла в ванную, не включая основной, яркий, свет. Как будто он мог показать всем, как ей приходится отлеплять себя от формы по миллиметру — словно это уже была не одежда, а сами события сегодняшнего дня. Пальцы коснулись ремней на запястьях, расстегнули крепление на бедре — там, где обычно висел подсумок. Защёлка на груди поддалась не сразу, будто сопротивляясь. Может быть, именно эта ткань — тугая, неудобная, с вшитыми компрессионными слоями и привычной тяжестью, удержала её в целостности, когда всё остальное трещало. Может, это не она выдержала взгляд Джима и разговор с Майкрофтом. Не она осталась на ногах, не позволила себе дрожать, не отступила. А форма. Слишком плотная, чтобы сквозь неё что-то пробилось — даже изнутри. Когда всё наконец было сброшено, она встала под воду. Горячие капли стекали по шее, задерживались в ложбинке над ключицами, скользили вдоль позвоночника. И в этом — таком обыденном, таком бесстыдно физиологическом — было что-то неприлично прекрасное. Она запрокинула голову, пытаясь утопить в себе остатки дня. Остатки голоса. Остатки взгляда. Веки опустились сами собой. Пальцы едва коснулись виска — там, где он был слишком близко, где кожа до сих пор горела, словно на ней осталось клеймо. И всё же она улыбнулась. Слабо. Неуверенно. Но… искренне. Потому что она не сдалась, не уступила ему. Не упала перед ним на колени — и этого было достаточно. Пока достаточно. Но память была подлой. Она не возвращала образы — возвращала ощущения. Как он придвинулся. Как воздух между ними сгустился, потяжелел. Как его пальцы едва не коснулись её лица — и как она отвернулась. Только вот щека всё равно упрямо хранила это не случившееся прикосновение.  Возможно ли, что он и правда что-то чувствовал?  И Майкрофт не ошибся — эта игра была не только про контроль. Может, за каждым прикосновением было не только желание сломать , но и… боль. Его боль. Эвелин провела рукой по ключице — и замерла, ощутив болезненный отклик. На коже темнел синяк, не сразу заметный.  Отдача. Вспомнилось: выстрел в Джима будто бы ударил сильнее, чем обычно. Или это она была слишком напряжена, чтобы смягчить удар. Тогда — ничего не почувствовала. Но это не отменяет всего остального. Это не делает его выбор правильным. И не делает меня менее сломанной от этих выборов. — Неважно, — выдохнула. — Это ничего не значит. Она повторяла про себя: «Я не сдалась». Но почему-то мысль — «Я его не поцеловала» — отзывалась не гордостью, а странным уколом сожаления. Выйдя из душа и накинув футболку, она позволила себе утонуть в объятиях кровати. Майкрофт. Мысли о нём пришли не сразу. Как будто всё в ней ещё сопротивлялось — не было готово впустить кого-то в это зыбкое равновесие, которое она только начала обретать.  Эвелин натянула одеяло почти до макушки — ей очень не нравилось, когда прохлада касалась места на шее сразу под волосами. Было в этом что-то неуютное. Или небезопасное. Правда ли он не такой, как Джим? Он не говорил правду. Он допускал. И наблюдал. И всё же… В отличие от Джима в нём было что-то человеческое. Не всегда. Не сразу. Не очевидно. Но — было. В том, как он выдохнул после моих слов. В том, как потёр переносицу, забыв быть символом сдержанности. Он был старше. Заметно старше. И, может быть, именно это позволяло ему не рушиться. Именно возраст делал его устойчивым — к боли, к страху, к обстоятельствам.  И на контрасте с Джимом он вызывал ощущение безопасности. Эвелин не знала, чему верить. Он не Джим. Он точно не Джим. Но… А если это просто — ещё один способ ломать? Не из желания обладать — а из желания понять? Она не знала. И это — пугало. Я бы хотела, чтобы ты был другим. Или чтобы Джим… Мысль потеряла очертания — то ли из-за тяжести дня, то ли из-за прохлады одеяла. Она шла по ангару, наслаждаясь тёплыми закатными лучами. Прохладный воздух приятно щекотал где-то в груди при глубоком вдохе. Пол был усыпан пёстрыми осенними листьями, словно калейдоскоп рассыпался прямо под её почему-то босыми ногами. Странно — они были тёплыми. Словно хранили воспоминание о солнце. Вокруг не было трупов, не было охраны. Только он — один — ждал её в центре. Или… Это был не он? Она подошла ближе, щурясь, пытаясь разглядеть. Силуэт казался знакомым — слишком знакомым. Но лицо всё ещё оставалось в тени. — Ты ведь выбрала, да? — произнёс он. Эвелин не узнала голос. Или в нём сплелись сразу два. Один — с хриплой насмешкой. Второй — слишком спокойный, с паузами в нужных местах. Рука коснулась её щеки. Медленно скользнула вдоль скулы, оставляя на коже вязкий след — с металлическим ароматом и обжигающим теплом. Эвелин поднесла ладонь к лицу. Коснулась. Посмотрела на пальцы — они были в крови. Густой и почему-то манящей. Происходящее не пугало. Оно затягивало. Она снова посмотрела на мужчину. Сделала шаг — или это он приблизился? И прежде чем мысли успели добраться до смысла, она жадно впилась в его губы. Поцелуй вышел странным — слишком робким для того, что кипело внутри. Словно кто-то из них впервые разрешил себе прикосновение, но не был уверен, что имеет на него право. И вдруг — мужчина оказался слишком высоким. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться. Язык скользнул в приоткрытый рот мужчины, его ответное движение было неуверенным, почти покорным. Их языки коснулись — скользнули, зацепились, отступили, будто колеблясь в нерешительности. Но прикосновение — горячее, влажное, отзывающееся эхом где-то внизу живота — становилось всё увереннее. Глубже.  Или она сидела? Кресло. Нарочитый уют. Кабинет. Пальцы вплелись в волосы, потянули назад — медленно, сдержанно, не чтобы причинить боль, а чтобы удержать. Чтобы разорвать поцелуй, который, казалось, был способен сжечь, если не отпустить. Язык мужчины скользнул по её щеке, слизывая тот самый мазок горячей крови. Его губы коснулись шеи. На ней были ремешки. Они плотно обхватывали запястья, бёдра, грудь — но формы на ней не было. Никакой ткани, никакой защиты. Только эти ремни, оставшиеся от другого дня, от другой роли. Они не сдерживали. Они — подчёркивали. Эвелин сидела на столе, на матовом дереве с тонким рисунком волокон — такой был в кабинете Майкрофта. Тело было податливым. Гибким. Почти расслабленным. Мужчина стоял между её ног. Близко. Настолько, что дыхание хаотично касалось кожи — шеи, ключиц, внутренней стороны бедра. Он проводил руками — или только одной — левой? — по её ногам. Бережно. Почти благоговейно. Как будто этим касанием пытался восстановить то, что когда-то разрушил. Пальцы легли на бедро, скользнули чуть выше. Он не спешил. Пытался понять имеет ли право трогать её, или только мечтает, что может. Руки следовали по линиям ремней — вверх, вдоль мышц, останавливаясь на застёжках. Губы прикоснулись к ремню на животе. Или к её коже. Границы стирались. Оставалось только желание. Щелчок. Резкий, неуместный, слишком громкий для ночной тишины. Эвелин резко проснулась. Сердце колотилось. Она замерла, вслушиваясь. Дверь не открылась. Никто не вошёл. Но первое, что пришло в голову — это был Джим.  Она села, откидывая одеяло, — и только тогда ощутила, как пылали щёки, как пересохло горло.  Дыхание было поверхностным, сбивчивым. Ей казалось, что что-то преравлось в самый пик. Образы сна не возвращались — только ощущение. Там был Джим. Или не Джим. Силуэт, язык, кровь. Прикосновения — чужие и знакомые одновременно. Я не знаю, чьи были губы. Но я скучала по этим губам. Эвелин провела ладонью по животу, затем ниже — натыкаясь на предательскую влагу. От неё не убежать. Не списать на жару, не забыть. Стыд накрыл с запозданием. Не от того, что чувствовала. А от того, к кому. Даже если это всего лишь был сон.  Тревожность нарастала. Ступни бесшумно коснулись пола. На ней была только футболка — мягкая, чуть длиннее обычной, едва прикрывающая ягодицы. Но времени одеться не было. Что-то происходило.  Сон ушёл, сознание уже переключилось в режим угрозы. По пути к двери взгляд зацепился за стол. Пальцы машинально схватили ручку, щёлкнули ею — звук глухой, металлический, почти утешающий. Лучше, чем ничего. Она плотнее сжала своё оружие в руке. Направила остриём вниз. В горло. В глаз. Если что. Возле двери она остановилась, прислушиваясь — и только потом аккуратно, очень медленно, выглянула в коридор. Света почти не было. Только тусклый аварийный: холодный, рассеянный, как в подвалах.  В двадцати метрах от неё, прямо по коридору, сливаясь с серыми напольными плитками, лежал человек.  Охранник. С её ракурса не было видно — жив он или мёртв. Движений не было. Но и крови, кажется, тоже. Подходить опасно. Её внимание обострилось. Оружия при нём не было. Ни кобуры, ни ремня. Даже рации — нет. Значит, тот, кто его вырубил… забрал всё. Тревога стала осязаемой, как холодный пот на спине. Она на мгновение прислонилась к стене, дыша поверхностно, почти беззвучно. Кто жил по соседству? Такие же, как я? Или такие как Джим? Его ведь тоже держали где-то здесь или в похожем месте. Пальцы сильнее сжали ручку, наивно уверенные, что смогут оказаться быстрее пули. Кто-то из них воспользовался возможностью. Слева послышался шёпот: — Я не могу больше. Хочу выбраться. — Тихо. Эвелин не успела отступить. Из темноты вышли двое. Оба в серых футболках и штанах, одинаковых, без знаков. Один был пониже, худощавый, нервно сжимал пистолет. Второй — широкоплечий, высокий. Они замерли, заметив её. Пистолет сразу поднялся. Резко. На уровень груди. — Стой. Кто ты? — Она такая же, как мы, — сказал второй, глядя внимательнее. — Посмотри на взгляд. Его тон стал другим, сальным. Он добавил, усмехнувшись: — И на одежду.  Эвелин заметила, как его глаза скользнули по её ногам, по футболке, которая заканчивалась слишком высоко. Похотливо. Спокойно. С расчётом. И ей стало противно. Не от взгляда — от его правоты. Сейчас она действительно была беззащитной.  Между ними повисло напряжение — вязкое, тяжелое. Чёрт. Если он прикоснётся — я не уверена, что смогу что-то сделать. Страх влезал в сознание, пытался парализовать конечности. Это снова был ближний бой. И снова — не по её правилам.  Но если он сделает шаг — хоть один — я воткну эту ручку ему в глаз. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Пульс стучал в висках. Рука с её импровизированным оружием дрожала совсем чуть-чуть — но он не заметил. Подыграй. Сейчас — главное подыграть. Она подняла руки. Медленно, чтобы не провоцировать. С каждой секундой чувствовала, как страх сжимается в животе. Она развернула ручку так, чтобы та не выглядела как оружие. — Давайте сначала выберемся, — сказала. Голос был хриплым, как будто после кошмара.  Они двинулись по коридору в сторону лифта. Эвелин шла между ними. Слишком близко. Пальцы судорожно сжимали ручку, крепко прижимая её к бедру. Где охрана? Обычно хоть кто-то. Пост у лифта, камеры, дежурные. Сейчас — никого. Она почувствовала, как внутри начало холодеть — откуда-то из солнечного сплетения. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Высокий — тот, что с похотливым взглядом — достал карту доступа. Приложил к панели, открывая лифт.  Они вошли. И стоило дверям сомкнуться — он развернулся к Эвелин. Быстро. На адреналине. Схватил за плечо. Прижал к стене. — Ну раз ты с нами… — прошипел. Запах пота и дешёвого дезодоранта ударил в нос, заставляя морщиться. ​​Рука скользнула по её боку — слишком быстро, слишком нагло. Мир как будто качнулся. Где-то в груди стало пусто, как перед падением. Пульс сбился, дыхание застряло в горле. Он сейчас… Свет в лифте дрогнул. Или это зрение? Ноги стали ватными.  Пальцы мужчины схватили край футболки и начали задирать её вверх. Вторая рука уже потянулась к бедру, зацепилась за край трусов. Мир стал узким. Тесным. Звенящим. Фокус был только на одной точке — его лице. Искажённом. Возбуждённом. Всё остальное — исчезло. Лифт. Второй мужчина. Пистолет. Возможности. Рациональность — исчезла. Осталась только реакция. Чистая. Животная. Правильная. Она подняла руку. Резко. Вложила всю тяжесть в движение. Ручка врезалась в его шею. Раз. Второй — сильнее, точнее. Почти наотмашь, но в нужную точку. Потому что она знала, куда. Потому что её учили. Потому что она — снайпер. Даже без винтовки в руках. Кровь хлынула фонтаном. Горячая, липкая. Обожгла щёку, залила глаза, оставаясь на ресницах. Металлический запах тошнотворно ударил в нос.  Он захрипел, попытался отшатнуться — и начал заваливаться. Второй мужчина застыл, растерялся всего на секунду. Эвелин не упустила её — со всей силы ударила его руку о стенку лифта. Пистолет выскользнул, звонко ударившись о пол. Он опомнился — сразу ударил, больно попадая кулаком в висок. На миг всё осветилось. Голова откинулась, пол качнулся. Она упала — на бок, в кровь, не удержав равновесие на скользком полу. Пальцы пытались нащупать пистолет — но не успели. Он был уже на ней. Сел сверху, тяжёлый. Колено упёрлось в поясницу. Одна рука схватила за волосы, вторая — потянула голову назад. — Тварь… — прохрипел.  Удар об пол. Один. Второй. Зрение дёрнулось, мир на секунду распался. Она не поняла, что произошло дальше. Руки будто сами нашли опору. Спина выгнулась. Бедро — рвануло вбок. Боль не ощущалась. Только жар. Только внутренний взрыв. Она не думала. Она спасалась. Рука схватила пистолет. Повернулась. Выстрел. Ещё. И ещё. Каждый — с отдачей, каждый — в упор. Её трясло. Звук заглушал всё. Мужчина был мёртв. Но она стреляла снова и снова. И даже когда раздался характерный щелчок — обойма закончилась — не остановилась, продолжала нажимать на спуск. Ей казалось, что этого недостаточно. Что никогда не будет достаточно.  Пистолет выпал из дрожащих рук. Она попыталась встать, опираясь на ладони — и тут же соскользнула обратно. Мир пошатнулся. Голова дернулась вбок. Стена поплыла. Она ощутила боль. Резкую, тяжелую, как будто внутри черепа кто-то сжимал и отпускал. Голова раскалывалась. К горлу подступала тошнота. Холод пробирал до костей. По коже побежали мурашки. Выжила… Я выжила. Что-то жгло висок. Что-то текло — из уха? Или из-под волос? Лифт остановился. Раздался резкий скрежет. Кто-то за дверью сразу отшатнулся. Кто-то грязно выругался. Одного — вырвало. С громким, беспомощным звуком — прямо на пороге. Эвелин не шевелилась. Глаза были открыты. Веки дрожали. Всё казалось в тумане, и только пульс бил в ушах, как ударный молот. Шаги. Чужие голоса. Оружие, наведённое — и сразу опущенное. — Она… она живая? Её взяли под колени и под спину. Аккуратно подняли. Повернули на бок. Положили у стены. Спина едва касалась прохладной поверхности — и в этом было ничтожное, почти насмешливое ощущение безопасности. Но оно было. Какая-то женщина сняла пиджак. Ткань мягко легла на бёдра. Спустя какое-то время холодные пальцы коснулись шеи, кажется, нащупывая пульс. Затем чуть приподняли веко. Свет фонарика полоснул по зрачку — режуще, но она не отреагировала. — Реакция снижена. Давление упало. — Потеря крови? — Висок. Множественные удары. — Явные признаки сотрясения. Возможна гематома. Тошнота, нарушение координации, спутанность. Кто-то ещё положил ладонь ей на лоб. — Она бледная, но горит. — Поддержите ей голову. Шелест застёжек. Холод пластика. Шейный фиксатор. Пульсометр. Игла. Капельница. — Всё. Достаточно. Переносим. — На каталку. Аккуратно. Она снова почувствовала, как её поднимают. На этот раз уверенно. На мгновение в груди что-то дрогнуло — стыд? За слабость? За обнажённость? За то, что вышла из комнаты? Но мысль растаяла, не оформившись. Пиджак сменился пледом. Тёплым. Колючим. Ткань покалывала кожу, раздражала — но хотя бы грела. Колёса противно стучали по полу. Звук разбивался о стены и возвращался эхом — прямо в череп. Свет больничного коридора резал глаза, напоминая о когда-то пережитой сенсорной депривации. Эвелин дёрнулась.  ​​Это он… это был Джим… Он щёлкнул замком. Вошёл. Всё подстроил.  Он хотел.  Что? Показать?  Что здесь не безопасно? Или… Это Майкрофт. Удобно, да?  Удобно, что меня не станет. Я усложняю.  Где-то рядом кто-то что-то сказал. Медик? Всё снова стало неразличимо. Голоса резонировали сквозь плотную вату. Один — глухой, сдержанный, с акцентом, словно слишком долго держал паузу. Второй — резче, чуть громче, с медицинскими интонациями. — Реакция на свет вернулась. Зрачки почти равномерны. — Но сознание? — Интермиттирующее. Сегментами. Ожидаемо. — Она… узнаёт? — Пока — нет. Голоса смолкли. Потом шаг — осторожный, почти неслышный. И чей-то голос, ближе, почти у уха: — Эвелин? Губы чуть шевельнулись. Её веки дрогнули. — …je mangerais… — прохрипела она, — un soufflé. Léger… de Châlons. Ou non… pas celui-là. Глаза приоткрылись, зрачки блуждали, не фокусируясь. — Si seulement… je n’avais pas la nausée. Она на секунду запнулась. — …et si le dessert ne voulait pas me tuer. Врач поднял брови, медленно опуская руку с фонариком. — Она сказала… что съела бы суфле из Шалона. Лёгкое. Если бы её не тошнило. Уголок губ Майкрофта едва дрогнул. Почти улыбка.  — И, цитирую, если бы десерт не пытался её убить. — Бред с элементами связной речи. Не страшно. Эвелин попыталась повернуть голову — не смогла. Зрачки наконец зацепились за силуэт, но не узнали.  — Пожалуйста, не выходите из комнаты, — прошептала она, уже проваливаясь. — Там… там кровь. Пульсометр запищал чуть громче. Врач положил руку ей на лоб, потом на шейный фиксатор. — Дайте ей ещё время. Главное — она с нами. Хотя бы наполовину. Майкрофт стоял чуть в стороне. Спокойно. Почти. Он внимательно следил за врачами, делая вид, что анализирует. Что его волнует лишь состояние агента — не больше. Не меньше. Но пальцы были сцеплены за спиной крепче, чем нужно. Как будто удерживал ими не руки — мысли. Суфле. Лёгкое. Из Шалона. Он запомнил. Хотя не должен был. Несмотря на то, что это не имело никакой ценности. Майкрофт возвращался к ней мыслями. Не часто. Иногда. Не по воле эмоций, а, скорее, вопреки им. Она в него стреляла. Чтобы убить, не чтобы предупредить. Его спасло исключительно стекло машины — не её совесть. И это сравнение с Мориарти. Далеко не первое, но, пожалуй, одно из самых резких. Подобное позволял себе разве что Шерлок. И только в моменты особого раздражения. Эвелин не была по-настоящему умна. Не в том смысле, в каком Майкрофт считал интеллект предметом изучения. Она не обладала архитектурной логикой, не играла в многоходовки, не выстраивала модели из людей. Но она замечала. Подмечала детали — как в чужих словах, так и в тишине между ними. Делала выводы. Не всегда точные. И всё же — часто верные. Она не была стратегом. Не была наблюдателем. Но была кем-то… упрямо несломленным. Она не подходила под схемы: непримечательная, но при этом непредсказуемая, живая. Майкрофт не верил в интуицию. Но, быть может, именно она — а не логика — удержала её от самоубийства. Он не любил хаос. Не терпел нестабильности. И всё же — думал о ней. Чаще, чем позволял себе признать. И каждый раз в этих мыслях чувствовался не интерес. А… Нарушение порядка. И значит — сложность. А сложность, как он знал, всегда ведёт к последствиям. Её сознание возвращалось не резко — словно кто-то медленно открывал жалюзи, впуская свет в комнату. Первое, что она ощутила — сухость во рту. Второе — прохладу пластика вокруг шеи. И только потом — странный, тёплый, почти домашний аромат. Эвелин приоткрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как будто их кто-то сшил между собой. На тумбочке слева стояло… Суфле. Оно медленно оседало, покрываясь тонкой пыльцой сахара. Белое, аккуратное, словно из детской книги о Франции. Она нахмурилась. Не поняла, что это вообще — и при чём здесь оно. Аппетита не было. Или, наоборот, был? Она пока не разобралась. — Оно, разумеется, не из Шалона, — раздался справа уверенный голос. — Но, смею предположить, тоже съедобное. Эвелин медленно повернула голову. Лицо у неё было непроницаемым, голос — чуть хриплым: — Шалона? — Именно. Вы упомянули его. Часов двенадцать назад, в состоянии полубреда, — сдержанная, почти вежливая улыбка коснулась губ Майкрофта. — Попросили суфле. Потом — уточнили, что только если оно не попытается вас убить. Эвелин смотрела на него с лёгкой озадаченностью. — Вы были здесь… все двенадцать часов? — Разумеется, нет, — спокойно отозвался он. — Мне сообщили, когда вы начали приходить в себя. Я пришёл незамедлительно. Взгляд Эвелин скользнул к потолку, задержался, как будто она что-то сверяла. Затем — медленно, с осторожностью — попыталась пошевелить пальцами. Сперва левой руки. Потом — правой. Двигались. С усилием, но слушались. Немного повернула голову, напрягла шею — и сразу пожалела. Виски сжались тугим обручем, мир покачнулся. Глубокий вдох вышел с хрипом. Ноги. Целы. Её взгляд вновь вернулся к суфле. Она медленно вытянула руку. Ладонь дрожала. Ложечка — тяжёлая, неуклюжая. Почти недосягаемая. — Позвольте, — сказал Майкрофт, чуть приблизившись. Он не дотронулся, но лёгким жестом подвинул блюдце ближе, развернув его, как будто от этого стало легче. Эвелин устало выдохнула, взгляд всё ещё был тусклым, но в нём появилось что-то живое. — Спасибо… — едва слышно. Она всё же дотянулась. Не съела. Просто держала ложку в руке, будто проверяя, сможет ли. Суфле пахло детством. Или воображением. Или тем, чего давно не было. — Рекомендую всё же ограничиться дегустацией, — заметил Майкрофт. — Ваш желудок может быть не столь вдохновлён, как воспоминания. Он не улыбался. Но взгляд — мягкий. Почти внимательный. Эвелин хмыкнула, едва заметно. — А вы… всегда так утончённо предупреждаете о возможной рвоте? Он не ответил. Лишь едва-едва повёл плечами — не то поёжился, не то отмахнулся от чего-то неприятного. На мгновение опустил взгляд — не на неё, на что-то в стороне: тумбочку, графин с водой, пластиковую упаковку от лекарств. Словно нуждался в чём угодно, только не в продолжении этого диалога. Эвелин не настаивала.  Подцепила ложечкой кусочек — маленький, с дрожащими краями — и поднесла к губам. Вкус разошёлся сразу — холодный, сливочный, с лёгкой нотой ванили и запечённой корочки. Десерт был… не просто хорош. Он был нежным. Тонким. — C’est merveilleux, — тихо выдохнула она. Почти про себя. Но он услышал. — Je suis content. Эвелин медленно повернулась к нему, всё ещё с ложкой в руке. Взгляд у неё был слегка удивлённый. — Вы… говорите по-французски? — Разумеется, — без лишней скромности, но и без хвастовства, отозвался он. — Хотя, признаюсь, предпочёл бы читать на нём Руссо, а не обсуждать десерты. Со второй ложечкой вкус казался насыщеннее. Но даже эта сладость не смогла заглушить привкус другого — горечь, расползающуюся внутри. Разговор всё равно должен был состояться. Суфле не могло заслонить реальность — только отсрочить её на пару вздохов. Она нахмурилась, медленно опустила ложку на блюдце и повернулась к Майкрофту. — Вряд ли у вас часто случаются такие сбои. Что произошло?