Глава 8. Сомнения.

Спустя несколько минут Настя всё-таки смогла взять себя в руки. Она глубоко, но почти бесшумно вдохнула, и торопливо вытерла слёзы, оставшиеся на щеках. Сердце всё ещё билось неровно, а в голове стоял гул, будто мысли сталкивались друг с другом, не давая зацепиться ни за одну. Письмо. Москва. Марина. Если верить тому, что она только что прочитала, её мать действительно уехала туда. Тогда. Много лет назад. Но прошло слишком много времени, чтобы быть уверенной хоть в чём-то. А если она уже не там? Если это след, который давно исчез? Настя сжала письмо в руках, чуть помяв край. Ехать в Москву с одним лишь именем — глупо. Почти бессмысленно. Это не план, а попытка ухватиться за воздух. Значит, начинать нужно отсюда. С Казани. С того, что ещё можно проверить, найти, раскопать. Но не сейчас. Сейчас у неё не было ни сил, ни ясной головы. — Что случилось? — неожиданно раздался голос Вахита из темноты. Настя вздрогнула так резко, что сама не ожидала. Письмо мгновенно оказалось за спиной, будто это могло его спрятать не только от глаз, но и от самого факта его существования. — Ничего, — ответила она слишком быстро. Она сразу поняла, что прозвучало это неубедительно. Вахит стоял в дверном проёме, всматриваясь в неё, хотя света почти не было. Несколько секунд он просто молчал, будто собирая картину по кускам — её поза, напряжённые плечи, сбившееся дыхание. — Ты плакала, — спокойно сказал он. Настя отвернулась, делая вид, что поправляет покрывало. — Я же сказала, всё нормально. Она старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжималось от того, насколько хрупкой была эта попытка притвориться. Тишина затянулась. Не неловкая — тяжёлая, давящая. Такая, в которой слова становятся почти лишними, потому что всё и так очевидно. — Настя, — уже тише, но настойчивее произнёс Вахит. — Что у тебя в руках? На секунду ей показалось, что он действительно видит письмо сквозь темноту. Сердце резко дёрнулось, и пальцы сами сильнее сжали бумагу. — Ничего, — повторила она, не оборачиваясь. Пауза. — Ты мне врёшь. Он сказал это без злости, без упрёка. Просто как факт. И от этого стало только хуже. Настя резко поднялась, будто ей стало тесно в этой комнате. — Я сказала — всё нормально. Теперь в голосе появилась резкость, почти защита. Она отошла к окну, вставая так, чтобы он не видел ни её лица, ни того, что она прячет. Не сводя с неё взгляда, Вахит медленно сел на то место, где только что сидела девушка. Он явно не собирался просто так отступать. — Это из-за него? Настя замерла. Её мысли на секунду оборвались. Он, конечно, решил, что дело в Турбо. И это… было удобно. Проще, чем правда. — Да, — тихо ответила она, всё ещё не оборачиваясь. Слова вышли почти сами. Лёгкие. Слишком лёгкие для лжи. Вахит некоторое время молчал, будто проверяя, верит ли сам в этот ответ. Потом медленно провёл рукой по лицу. — Ясно, — коротко сказал он. Но в этом «ясно» не было ни спокойствия, ни принятия. Настя это почувствовала даже спиной. Она так и не повернулась. Стояла у окна, глядя в темноту, где не было видно почти ничего, кроме редких огней, и сжимала письмо до тех пор, пока бумага не начала дрожать в пальцах. Разговор закончился, но напряжение никуда не делось. Потому что теперь между ними была ложь. И оба это знали. С того дня прошла примерно неделя, и за это время жизнь словно вернулась в привычное русло, хотя на самом деле внутри у Насти ничего не стало проще. Вахиту заметно полегчало: он уже двигался увереннее, меньше морщился от боли и всё чаще выглядел так, будто готов вернуться к своей обычной жизни. Долго у неё он не задержался — уже на следующий день после того странного, недоговорённого разговора за ним пришёл Валера, и они вместе ушли к Зималетдинову, не задерживаясь и не задавая лишних вопросов, как будто всё происходящее было чем-то само собой разумеющимся. После этого квартира снова опустела, и тишина в ней стала особенно ощутимой. Настя постепенно вернулась к своим делам, но мысли сами собой возвращались к письму и к тому, что теперь стояло за этим знанием. Иногда на репетициях, ей удавалось хоть немного отвлечься — музыка требовала концентрации, не оставляя пространства для лишних размышлений. Они с ребятами играли, сбивались, начинали заново, спорили по мелочам, и в этих обычных моментах было что-то почти успокаивающее, как будто на короткое время всё снова становилось нормальным. В один из таких дней, когда они заканчивали прогон, Миша, солист группы, как бы между прочим сообщил, что их снова приглашают выступить. На этот раз речь шла уже не о ДК Химиков, где они играли раньше, а о каком-то ДК Куйбышева. Он говорил об этом легко, с привычным воодушевлением, добавляя, что место находится не так далеко — около тридцати пяти минут пешком или всего десять, если ехать на машине, — и в его голосе не было ни тени сомнения, что это хорошая возможность. Настя в целом не была против снова выйти на сцену, наоборот, сама мысль об этом вызывала у неё знакомое ощущение — смесь волнения и желания доказать себе, что она всё ещё может контролировать хотя бы эту часть своей жизни. Но теперь всё воспринималось иначе. После разговоров с Вахитом, после упоминаний о районах, людях и правилах, о которых раньше она даже не задумывалась, любое новое место уже не казалось нейтральным. За каждым таким «домом культуры» мог стоять чей-то контроль, чья-то территория, чьи-то интересы. И именно это останавливало. Она понимала, что прежде чем соглашаться, ей придётся узнать больше. Поговорить с Вахитом — если он вообще захочет это обсуждать — или хотя бы с Валерой, который наверняка знал, что происходит в этом ДК и кто там бывает. Без этого идти туда казалось не просто глупым, а опасным. Потому что теперь она уже не могла делать вид, что ничего не происходит. И даже её собственный район, в котором она живет сейчас, больше не казался таким уж безопасным. Прошло три дня. Вахит, Валера и Настя стояли возле дома Зималетдинова. Настя устроилась на лавочке рядом с Вахитом, сжимая в руках сумку с нотами, в то время как Валера остался стоять, прислонившись к стене дома и прикуривая сигарету. Тусклый свет уличного фонаря играл на асфальте. — Я хотела кое-что спросить, — начала Настя, осторожно оглядываясь на Вахита и Валеру. 
— Что? — первым откликнулся Вахит, повернув к ней голову. Его голос был спокойным, но в глазах мелькнуло любопытство. 
— Миша сказал, что на этой неделе в субботу нас пригласили снова выступать. Только не в том ДК, в котором мы были с группой в прошлый раз, — продолжила Настя, стараясь говорить спокойно. — Как он там называется… — ДК Химиков, — вставил Валера, выдыхая густой. — Да, да! — улыбнулась Настя, слегка приободрившись. — Только в этот раз мы будем выступать в ДК Куйбышева. И я хотела бы узнать, что это за ДК и кто там вообще бывает. Валера вскинул брови и немного повернул голову в сторону, словно пытался собрать мысли. Для него этот вопрос звучал слишком глупо, но он понимал, что Настя — не местная девчонка, а приезжая, которая просто хочет ориентироваться и быть осторожной. — Нет, — резко сказал Вахит, прерывая её слова и глядя прямо перед собой. Его тон был холодным и непреклонным. Настя приподняла бровь и повернулась к другу, пытаясь прочесть в его лице причину такой категоричности. — В смысле? — переспросила она, стараясь не показывать лёгкое раздражение. — В прямом смысле. Нет, — снова повторил Вахит, голос его стал чуть жестче. — Это территория «Киноплёнки». У нас с ними старые счёты. Они… шизанутые. Не стоит туда соваться, — Турбо, который до этого молчал, наконец заговорил. На следующий день Настя снова пришла на репетицию. Она нервно вертелась на месте, собираясь сказать ребятам, что в этот раз не сможет пойти с ними на выступление. Но когда репетиция закончилась и ребята начали собираться, её уверенность куда‑то испарилась. — Ребята… — начала она, держа руки сложенными перед собой, — я тут подумала и хотела вам сказать, что в этот раз, наверное, не смогу пойти с вами… В комнате на мгновение повисла тишина. Все остановились, повернув головы к Насте. — Почему? — спросил Серёжа, нахмурившись и опершись на стул. — Ну… там «Киноплёнка», — сказала Настя, стараясь звучать спокойно, — и, честно говоря, друзья сказали, что там опасно… В этот момент Миша громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. — Подожди-ка, — сказал он, всё ещё смеясь, — кто тебе такое сказал? Ты серьёзно веришь словам этих… «трудных» пацанов с района? Настя покраснела и чуть опустила глаза. — Ну… мне так сказали, — пробормотала она. — Ха! — Миша едва сдерживал смех. — И ты решила, что слова твоих друзей решают, куда ты можешь идти? Настя, это же смешно! — Он подошёл к ней, похлопал по плечу, а остальные ребята начали подтягиваться, тоже улыбаясь и кивая. — Слушай, — вставил Серёжа, — если мы будем верить каждому «страшному рассказу с улицы», то так и не выйдем никуда. Настя, мы сами разберёмся, кто там есть и что происходит. Настя вздохнула, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Да, но… — начала она, — всё равно страшно. — Страшно? — Миша усмехнулся. — Настя, это называется — немного бояться. Но знаешь что? Если мы идём вместе, никто нас там не тронет. Мы же команда. Ты видела, как мы работаем на репетициях? Он кивнул по направлению ко всем ребятам. — Мы прикроем друг друга. Настя чуть улыбнулась. Её пальцы нервно сжали рюкзак, но внутренний страх начал отступать. — Ладно, — наконец сказала она, — если вы все так настаиваете… я пойду. — Вот и правильно! — радостно воскликнул Миша. — Не зря мы тебя зовём частью команды. Ты просто доверяй нам, а не этим страшилкам с улицы. Ребята дружно рассмеялись, и атмосфера в комнате сразу стала легче. Настя почувствовала, что её решение всё-таки верное. С ними рядом она была в безопасности — а значит, не только физически, но и морально. Суббота, 17:34. Настя металась по квартире, собираясь на выступление. Волосы аккуратно накручены, на ней розовая юбка и синяя майка — ярко, броско, как просил Миша. Она стояла перед зеркалом, поправляла ресницы старой тушью, промокая комки салфеткой, и пыталась убедить себя, что всё будет хорошо. Вдруг раздался громкий стук в дверь. Настя подпрыгнула от неожиданности. Никого она не ждала. Сердце застучало быстрее, когда она подошла к двери и заглянула в глазок. На пороге стоял Вахит. — Вахит? — выдохнула Настя, удивлённо распахивая дверь. Парень округлил глаза, словно не верил своим глазам. Он на секунду замер, а потом сказал, немного хрипло, но с улыбкой: — Офигеть… Ты… ну, просто… Красавица! — Он сделал шаг вперёд, слегка покраснев, и добавил шутливо: — Даже глаза разбегаются. Настя почувствовала лёгкое тепло на щеках, но в её голосе звучала радость. — Спасибо… — тихо ответила она. — Проходи. Они переместились на кухню. Настя старалась сохранять спокойствие, но внутри что-то подрагивало от волнения. — Куда ты собираешься? — спросил Вахит, стараясь звучать непринуждённо, хотя в голосе угадывалась забота. — На выступление. — Настя… — начал он, голос звучал жёстко, без привычной мягкости. — Ты что, совсем меня не слушаешь? — Его тон резко повысился. — Я тебе говорил, что туда лучше не идти! Настя замерла, руки слегка сжались в кулаки: — Но… — начала она, пытаясь объяснить, — Миша сказал, что это просто выступление… Парень сел на край дивана, опустив голову и сжимая руками виски, будто пытался удержать бурю внутри себя. — Зачем ты вообще спрашиваешь совета, если всё равно поступаешь совсем по-другому? — его голос звучал сдавлено, но в нём чувствовалась злость и разочарование. — Потому что я не маленькая девочка и могу сама решать, что мне делать! — Настя резко повысила голос, чувствуя, как в груди закипает раздражение. — Да, ты мой друг, Вахит, но ты не имеешь права решать за меня, где мне выступать и что мне делать! В комнате повисла тишина, только старый тик-так будильника на кухне отдавал ритмичные удары. Настя ощущала, как волнение и злость смешиваются в странный коктейль: с одной стороны — страх перед тем, что могло произойти в «Киноплёнке», с другой — неприязнь к тому, что её пытаются поставить в рамки, не учитывая её желания. — Ты просто не понимаешь, — наконец, выдохнул Вахит, голос его дрожал, но звучал решительно. — «Киноплёнка» — конченые. Им вообще похер, кто ты, откуда и кто за тобой стоит. Там свои правила, и если ты туда сунешься… — он замолчал, сжимая кулаки, — можешь реально нарваться. Настя в ответ глубоко вздохнула, оперлась спиной о стену и попыталась успокоиться, перебирая в голове всё, что он сказал. Да, слова Вахита были суровы, но в них чувствовалась забота. И всё же она не могла принять его угрозы как окончательный запрет. Внутри неё боролись две силы: желание быть полезной группе и страх перед тем, что могли навлечь на неё последствия. — Я слышала тебя, — наконец сказала Настя, тихо почти шёпотом, но голос был твёрдый. — Я знаю, что может быть опасно. Но если я просто откажусь, ребята подумают, что я слаба или боюсь. Я не могу так. Вахит замер, глядя на неё с напряжением и смесью злости и беспомощности в глазах. Настя понимала: пока он сердится, он заботится. А пока он заботится, ей придётся искать способ быть осторожной, но при этом не отступать от своего решения. Вахит исчерпал все доводы. Слова застряли в горле, и он лишь смотрел на Настю, тщетно пытаясь уловить в её глазах хоть тень сомнения. — Хорошо, — выдохнул он наконец, поднимаясь. — Пусть будет по-твоему. Он направился к выходу, но у самой двери замер, словно не решаясь уйти. Обернувшись, он бросил через плечо фразу, в которой звучала вся его невысказанная тревога: — Будь осторожна. Меня там не будет. Дверь тихо щёлкнула, и Настя осталась в оглушительной тишине. Она продолжала смотреть на пустое место, где всего минуту назад сидел Вахит. Его уход оставил неприятный осадок, но она тут же отогнала дурные мысли, пытаясь заглушить внутренний голос беспокойства. «Если Миша сказал, что всё будет хорошо, значит, так и будет, — убеждала она себя, цепляясь за его слова как за спасательный круг. — Нет смысла переживать». Через полчаса Настя уже стояла у подъезда, сердце её билось чуть быстрее обычного, но она старалась не подавать виду. Вскоре из-за угла вывернул знакомый автомобиль. За рулём сидел Миша, рядом — Серёжа, а на заднем сиденье, невозмутимо надувая пузыри из жвачки, расположилась Эля. Ребята весело поприветствовали её, и их беззаботность немного успокоила Настю. Как только она села в машину, они тронулись в сторону печально известного района, который все называли «Киноплёнкой», место где, как она надеялась, всё обойдётся.