Глава 5

      Выкладываю главу вне расписания — у меня случился творческий порыв, и за три дня я лупанула половину работы. Поэтому хочется поскорее отделаться от, так сказать, официальной части и перейти к самому главному.       Это будет, наверное, самая тяжелая и эмоциональная глава. Но Гермиона должна была это пережить и найти в себе силы, чтобы двигаться дальше. Но обещаю, в следующей части будут положительные эмоции, алкоголь и любимые слизеренцы)))        Очень жду вашего фидбэка. Всех люблю.

ГЛАВА 5

      Мягкий ветер пробежался по саду, шевельнув подол мантии на Гермионе. Она стояла у калитки, выпрямив спину, с чемоданом у ног. Утреннее солнце плавно разливалось по газону, поднимаясь по ступеням веранды. На пороге стояла Джин — с чашкой чая в одной руке и взглядом, в котором не было ни сомнений, ни сожаления.       — Ты сделала всё, что могла, — сказала она спокойно. — А теперь делай то, что должна.       Гермиона кивнула. Глаза у неё были ясные, почти суровые, но губы дрогнули.       — Спасибо, что не задавала лишних вопросов.       — Потому что ты и так на них уже ответила, — сказала мать, чуть улыбнувшись. Она подошла ближе, поправила ей воротник, как делала это, когда та ещё была школьницей. — Я горжусь тобой. Не потому что ты сильная. А потому что ты честная.       Они обнялись — крепко, без лишних слов. Только тепло рук и быстрое, неуловимое ощущение времени, которое больше не повторится. Потом Гермиона отошла на пару шагов и вытащила из внутреннего кармана пальто тонкий серебряный диск — порт-ключ, активированный на точку прибытия в министерский портал.       Мама стояла на месте, не двигаясь, с прямой спиной. Улыбка была спокойной, как у человека, который уверен: всё будет хорошо.       Мгновение — воздух вздрогнул, пространство свернулось в точку, и Гермиона исчезла.

***

      Лондон встретил её светом заходящего солнца и тяжестью магии, висевшей в воздухе Министерства. Атриум, не смотря на позднее время, был полон шума — чары диктовали уведомления на табло, люди проходили проверку, заглянув в залы контроля. Гермиона появилась точно на разметке телепортации, уже с прямой спиной, лицо — невозмутимо. Её волосы были аккуратно убраны, на плечах висела лёгкая строгая мантия.       Она направилась было к центральному камину, не спеша, но целеустремлённо — домой, где её ждала пустота и первый вечер в новой тишине. Но шаг прервала фигура у колонны — молодой мужчина в форме, аккуратно причёсанный, с выражением неловкости.       — Простите… Госпожа Грейнджер?       Она остановилась. Только взгляд — быстрый, точный.       — Слушаю.       — Меня прислали из приёмной министра. Вас просят подняться. Немедленно.       Гермиона едва заметно вздохнула. На секунду — короткую, незаметную для постороннего глаза — в ней мелькнуло что-то между усталостью и предчувствием.       — Ведите, — она кивнула.       Мужчина повернулся, открыл проход через боковой коридор, и шаги их затихли за мрамором. Вечер только начинался, но она чувствовала: эта ночь будет бесконечной.

***

      Дверь в кабинет министра закрылась за ней с мягким щелчком. Комната утопала в мягком вечернем свете: высокие окна пропускали последние тёплые отблески заката, ложившиеся на обитые бархатом кресла, старинные карты на стенах, резной письменный стол. Всё здесь было до боли знакомо.       Кингсли стоял у окна спиной к двери. Его фигура казалась всё такой же могучей, как и в день, когда он впервые вошёл в этот кабинет — двадцать лет назад, после войны. Но когда он обернулся, Гермиона увидела в его глазах нечто, чего не было прежде.       Тепло — да. Гордость — безусловно. Но под всем этим таилась тяжесть.       — Гермиона, — сказал он голосом чуть ниже обычного, с хрипотцой, которой раньше не было. — Добро пожаловать домой.       Она подошла ближе. Он обнял её — коротко, крепко, без протокольной сухости. Как отец. Как человек, которому она доверяла безоговорочно.       — Спасибо, сэр, — мягко ответила она. — Я не знала, что вы будете здесь так поздно.       — Я ждал тебя.       Бруствер указал на кресло, но сам остался стоять. Это было первым знаком. Он никогда не оставался на ногах, когда хотел говорить по-человечески. А сейчас он смотрел на неё сверху вниз, как будто ограждал от чего-то.       — Я ухожу, — сказал он наконец.       Гермиона не двинулась, только взгляд изменился — зрачки чуть расширились. Доля секундной тишины, в которой сердце стукнуло не туда.       — Я знал, что ты будешь первой, кому придётся это объяснить. — Он подошёл к столу, опёрся на край. — Всё было готово. Я собирался уйти спокойно, зная, что оставляю Министерство в руках лучшего человека, которого я когда-либо знал. Ты и так его уже вела.       — Но? — Она не повышала голоса, но в нём появилась сталь.       Он не сразу ответил. Взял лист пергамента с гербовой печатью, положил на стол.       — Визенгамот принял новый закон буквально на прошлой неделе. Молниеносно. Я пытался затормозить, убедить, но… времена поменялись.       Он посмотрел на неё.       — Министр теперь будет избираться открытым народным голосованием. Никаких назначений, даже если ты — Гермиона Грейнджер.       Она молчала. Смотрела на него, словно пыталась прочитать между строк.       — И ты ничего не мог сделать? — спросила наконец.       — Мог, — честно ответил он. — Мог уйти по-другому. Мог остаться. Но тогда они бы разнесли всё, что мы строили. Им нужно было лицо перемен. А я — лицо старого мира.       Гермиона медленно выпрямилась в кресле. Пальцы её сомкнулись на подлокотниках. Взгляд стал ровным, сосредоточенным. В нём плескался не гнев, не боль, только понимание.       — Значит, я должна идти на выборы?       — Да.       — И победить?       — Если захочешь.       Он смотрел на неё долго, с уважением и опасением, потому что знал — теперь всё изменилось. Это была уже не передача ключей — это была арена.       Гермиона встала. Снова была только она и свет из окна. Сильная. Непоколебимая. Но внутри — не слепая вера, как двадцать лет назад, а ясность.       — Когда начнётся?       — Через три недели.       — Ещё кое-что, — тихо сказала Гермиона, прежде чем выйти.       Кингсли поднял на неё взгляд — внимательный, чуть настороженный. Она не садилась снова, просто стояла у края ковра, будто это её граница. Как будто шаг вперёд — уже не к нему.       — Я… Я собираюсь подать на развод.       Пауза повисла в воздухе. В ней не было взрыва. Только плотная, вязкая тишина.       — Рон уже знает? — осторожно спросил Кингсли.       Гермиона покачала головой.       — Не до конца. Он чувствует. Но… мы слишком долго старались сохранить видимость. Даже перед собой. Мне понадобилось уйти, чтобы понять, как тихо всё развалилось. Без крика. Без измен. Просто… закончилось.       Кингсли тяжело вздохнул. Отошёл от стола, прошёлся к книжному шкафу, не глядя на неё.       — Гермиона… ты понимаешь, в какой момент ты это делаешь?       — Да. Именно поэтому я говорю об этом сейчас, — твёрдо ответила она. — Я не собираюсь делать это тайно. Не хочу врать. Ни ему, ни себе, ни людям.              Он повернулся. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах появилось что-то жёсткое — непривычное.       — Тогда задай себе один вопрос. Ты точно уверена, что народ… примет это? Разведённую женщину, идущую во власть? Конечно, это будет не честно. Но ты же знаешь, как они думают. Особенно старшее поколение.       — Я не собираюсь притворяться счастливой женой ради голосов, — холодно бросила она.       — Тогда тебе придётся выбирать, — отрезал он. — Или ты остаёшься с ним — и вместе с ним идёшь на вершину. Или ты идёшь туда одна. Но без семьи. Без покоя. Без защиты.       Его голос не был грубым. Он звучал, как горькое предупреждение. И всё же эти слова ударили сильнее, чем Гермиона ожидала.       — Я думала, ты будешь первым, кто скажет мне: будь собой, и этого будет достаточно, — прошептала она.       Кингсли отвёл взгляд. Проглотил молчание. А потом подошёл ближе и заговорил уже тише, почти мягко:       — Я вырос в другом мире. И мне тяжело видеть, как ты готова сжечь всё, что вы с Роном строили… ради кабинета, в котором даже стул неудобный. Но… — он на секунду закрыл глаза, — ты ведь мне как дочь. Все вы мои дети. А значит, я приму твой, ваш выбор. Даже если он разобьёт мне сердце.              Они стояли в тишине. Только слабый шелест бумаг за окном, и свет, падающий на деревянный пол.       — Спасибо, — сказала она.       Но взгляд её стал жёстче.              — И не говори больше, что у женщины может быть или дом, или власть. Мы воевали, чтобы это было не так.                     

***

      

      Дверь в квартиру с трудом поддалась. Сквозняк донёс до неё запах застоявшегося воздуха и чего-то жирного — еда, оставленная слишком надолго. Гермиона вошла, волоча за собой чемодан, с которого уже осыпалась дорожная пыль. Пальто не сняла — просто поставила вещи у стены и огляделась.       Свет не горел, только телевизор мигал тускло-синим, освещая комнату вспышками. На журнальном столике — пустые коробки из-под лапши, обёртки от пирога, банка колы. На диване кто-то спал, но уже просыпался — рыжие волосы, вытянутое лицо.       Рон поднялся, моргнул, прищурился.       — Миона? — голос сиплый, как будто он не говорил весь день. — Ты уже… вернулась?       Он потёр глаза и попытался улыбнуться, сесть ровнее. На нём была старая футболка с логотипом «Пушки Пэтл», вся в пятнах.       — Я думал, ты там на месяц залипнешь. Ну, знаешь… с мамой, с морем. Или горами. Или где вы там были. Всё норм?              — Рон, — сказала она тихо, снимая пальто. — Нам нужно поговорить.       Он напрягся. Даже как-то сразу выпрямился. Она повесила пальто на крючок, будто обдумывала, где и как сказать главное. Но всё уже было решено.       — Это о разводе? — выдавил он, нервно трогая пульт.       — Да.       Он откинулся на спинку дивана. Усмехнулся, хотя в усмешке было что-то отчаянное.       — Значит, ты всё-таки решила. Там, на солнце, среди книжек и маминой выпечки.       — Я решила не там. Я поняла, что внутри давно уже пусто. Просто… призналась себе.       — Я думал, мы это как-то… ну, ты вернёшься, и будет как раньше. Я же даже твою кружку не трогал, смотри.       Он кивнул на кухню — там, в углу, пылилась её любимая кружка с гербом Хогвартса. Мрачная, с облупленным ободком.       — Не будет как раньше, Рон, — спокойно сказала она. — Потому что то, что было, давно исчезло. Мы не вместе. Мы просто живём рядом. Я чувствую себя одинокой даже здесь, в собственной квартире.       — А я думал, это временно. Мы ж не ссоримся, Миона. Мы не кричим, не бьём тарелки. Мы… нормальные. Как все.       — Мы — соседи. Мы давно перестали быть мужем и женой. И ты это знаешь. Просто не хочешь произносить вслух.       Он встал. Прошелся по комнате, чуть не споткнувшись об обувь, валявшуюся у журнального столика.              — А может, дело в чём-то другом? Может, ты просто теперь большая шишка. Новый закон, выборы… Всё крутится. Ты не хочешь, чтобы рядом с тобой был кто-то, кто не блестит так же ярко?       — Не смей, — голос стал холоднее. — Я никогда не думала о тебе так. И ты знаешь это. Это не амбиции. Это не политика. Это — честность. Я не хочу обманывать тебя. Или себя. Он подошёл ближе. Смотрел на неё с болью — не гневной, а бессильной.       — Скажи мне честно, Гермиона, — голос его дрожал. — Когда ты меня разлюбила? Когда я стал слишком простым для тебя? Слишком… обычным?       Она не ответила. Просто стояла, выдерживая взгляд.       — Конечно, — он усмехнулся, зло. — Великая Гермиона Грейнджер. Первый помощник министра. Подруга Гарри Поттера. Женщина, которую уважают даже тролли под мостом. А я? Я кто? Мужик, который продаёт приколы в магазине с братом и забывает вынести мусор.       — Рон…       — Нет! — рявкнул он. — Не надо меня жалеть. Я тридцать лет слушаю, как ты всё знаешь лучше. Как ты одна всё держишь. Да ты и не жена уже давно — ты министр в мантии домашней. Всё надо по графику, по плану, по букве. А что я? Я тебя любил. Всю жизнь. Даже когда ты смотрела сквозь меня, как сквозь стекло.       Её лицо дрогнуло. Незаметно, но достаточно, чтобы он понял — попал.       — Знаешь, Гермиона, — голос его стал холодным, почти спокойным. — Может, ты не одна в этом виновата. Может, мы оба проиграли. Но ты — ты не дала мне шанса. Ты решила всё за нас. Как всегда. Ты вообще умеешь жить с кем-то, если этот кто-то не в твоей голове?              Это было уже по-настоящему больно.       Она на мгновение опустила взгляд. Не потому что сломалась — а потому что это был удар ниже, чем она ожидала.       — Я не твой подчиненный, Гермиона, — продолжал он. — Я муж. Или… был. Но ты никогда не хотела равного. Ты хотела, чтобы тебя понимали без слов, подстраивались, не мешали. А я — человек. Со слабостями. С тупыми шутками. С ленью. И знаешь что? Я устал чувствовать себя неудачей в твоей идеальной жизни.       Он резко отвернулся, как будто больше не мог смотреть на неё. Тишина повисла густая, тяжёлая. Даже телевизор будто замолчал.       — Так ответь, Гермиона, — он сорвался на крик. — КОГДА ТЫ МЕНЯ РАЗЛЮБИЛА? Когда ты стала слишком… большой для такой жизни, как у нас?       Она сделала вдох — глубокий, сдержанный, но внутри всё закололо.       — Это не так, — сказала она. — Я ждала, что ты услышишь, что я глохну от тишины в этом доме. Что я тону в повторах, в круге из «как дела» и «что поужинать». Я хотела, чтобы ты понял, что мне мало просто жить. Я не умею просто жить!       Рон отпрянул на шаг. В его лице появилось что-то растерянное — и резко, очень резко — обиженное.       — Мало? Значит, моя жизнь — это «мало»?       — Ты всегда хотел, чтобы я стала как твоя мать! — воскликнула она, срываясь. — Десять детей, баночки с вареньем, носки по всему дому, «дорогая, я дома!» — и довольная, усталая женщина у плиты! А я — не такая, Рон! Я не домохозяйка! Я не создана для кухни и бесконечных семейных ужинов с теми же тупыми шутками!       — Да что в этом плохого?! — заорал он. — В семье! В простых вещах! В нормальной жизни, в которой тебя любят не за то, сколько ты проклятых законов написала, а просто потому что ты — ты!       Она замолчала, стиснула зубы, глаза сверкнули. И тут же — сорвалась окончательно:       — Потому что ты никогда не понимал, кто я такая на самом деле! Ты всегда любил меня за то, что было удобно тебе. Ты влюбился в девчонку, которая тебя спасала — а когда я выросла, ты испугался! Ты хочешь меня только в той версии, где я не говорю вслух, что мне тесно, больно, скучно!       Он шагнул ближе. Лицо перекошено — гнев, боль, злость.       — А может, тебе вообще никто не нужен? — прошипел он. — Может, вся твоя любовь — это проект. Ты не любишь людей — ты исправляешь их. Переделываешь, облагораживаешь. Гарри, Джинни, меня, своих родителей, весь этот чёртов мир. Ты же сама себе не принадлежишь — вся разложенная по папкам. Хочешь, чтобы тебя уважали? Чтобы голосовали? Да кому ты будешь нужна в одиночестве? На вершине одна, Гермиона. Там не строят дома. Там стоят памятники.       Слово «памятники» ударило по ней, как пощёчина.       Она сделала полшага назад. Веки дрогнули, подбородок — тоже. Но она не заплакала.       — Лучше быть одной, чем рядом с кем-то, кто годами считает тебя ошибкой, — сказала она глухо.       Он не ответил. Только отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть всё сказанное.              Гермиона взялась за ручку чемодана, но ещё не успела сделать шаг к двери, как позади раздался резкий звук — стул опрокинулся, и Рон шагнул к ней.       — Подожди.       Его голос был другим. Низкий, с хрипотцой, сдержанный… но в нём дрожало что-то опасное.       Она обернулась — на пол-оборота. Только взгляд.       — Чего ты хочешь, Рон? Ещё уколов? Ещё обвинений?       — Хочешь честно? — Он подошёл ближе, уже вплотную. — Я хочу понять, что я сделал не так. Что я упустил. Может, я правда скучный. Простой. Ты говоришь, что я тебя не слышал. А может, ты никогда не смотрела?       — Рон, не начинай…       — А может, дело не в словах? — Он схватил её за запястье. — Может, тебе не хватало страсти? Эмоций? Ты хочешь быть живой — так почувствуй это сейчас!       — Отпусти меня, — резко. Её голос был твёрдым, но дыхание сбилось.       — Ты хочешь всё разрушить? Так давай. Давай взорвём всё к чертям. Только не уходи, чёрт возьми, не уходи!              Он резко притянул её к себе, как будто хватаясь за последнюю возможность удержать то, что уже ускользает. Его рука резко легла на талию, соскользнула чуть ниже — в этом прикосновении не было ни ласки, ни просьбы, только ярость и отчаяние. Она замерла, застигнутая врасплох, не зная, что сказать — что чувствовать. Его дыхание было резким, обжигающим, почти злым.       — Ты не уйдёшь, — прорычал он ей в ухо, и его голос дрожал не от страха, а от внутреннего взрыва.       Вторая рука вплелась в её волосы, прижав голову к себе, не давая отстраниться. Он наклонился, прижался к её губам — не поцелуем, а требованием, вызовом, отчаянной попыткой не отпустить.       Она попыталась вырваться, но он крепче обвил её руками, отступая вместе с ней вглубь комнаты. С каждым шагом становилось теснее, воздух сгущался от их взаимного напряжения. Она чувствовала его силу, слышала, как бешено колотится его сердце, и в этом ритме слышалось что-то сломанное, почти жалкое.       — Ты не понимаешь… Я не смогу без тебя, — прошептал он, голос предательски срывался.       Он толкнул её к дивану — не с жестокостью, но с яростной потребностью удержать, подчинить момент. И всё равно где-то в его движениях оставалась грань, которую он сам боялся пересечь. Её глаза метнулись к нему, полные страха и гнева, и в этот миг он застыл.              Уизли стоял, сжимая её руки, как будто если отпустит — всё исчезнет. Вены на его шее вздулись, дыхание рвалось сквозь зубы. В глазах металась тень — не злость, нет, это было хуже. Это было бессилие, переодетое в ярость.       — Почему ты просто не можешь… остаться? — прорычал Рон, и голос сорвался в хрип. — Почему я стал для тебя пустым местом?       Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она уже не пыталась вырваться — замерла, всматриваясь в него, будто видела в первый раз. А он… Он дрожал. Не от холода. От предела.       — Я для тебя никто? — Его рука дёрнулась, будто хотел встряхнуть её — но он остановился, так и завис в воздухе. — Или вся наша жизнь просто ошибка, о которой ты жалеешь?       Рон отступил на шаг, ударил кулаком по стене. Пальцы хрустнули, кровь тут же залила костяшки, но он этого даже не заметил. Просто стоял, прислонившись лбом к холодной поверхности, с опущенными плечами.       — Я больше не могу, — прошептал он, глухо, почти по-детски. — Мне больно. Слышишь? Мне так чертовски больно. Когда ты молчишь. Когда смотришь на меня — и я не знаю, кто я для тебя. Что для тебя, все наши 20 лет.              Он обернулся. Его лицо было искажено — не гневом, а отчаянием. Глаза блестели, нижняя губа дрожала. Он уже не пытался выглядеть сильным. Или правым. Он просто стоял — разрушенный.              — Прости… — выдохнул он, захлебнувшись. — Я не хотел… я…              — Не смей!              Она смотрела на него, как на человека, которого больше не знала. Как на мужчину, который стал чужим за один шаг.       — Это не любовь, Рон. Это страх. И ярость. Ты хочешь меня удержать — силой? Желанием? Вот этим? — Она с отвращением указала на его руку, с покрасневшими костяшками. — Ты хочешь доказать, что ты мужчина? А ты просто… проигрываешь. Сам себе.       Он замер. Словно удар получили уже он.       — Ты думаешь, я не помню, как ты смотрел на меня раньше? — продолжила она. — С добротой. С теплом. С доверием. А теперь ты смотришь, как на трофей, который уплывает — и ты пытаешься его вернуть зубами.       — Потому что ты всё унесла с собой, Гермиона! — выдохнул он. — Всё, что у меня было. Дом. Ты. Дочь. Смысл. Если ты уйдёшь — с чем я останусь? Смешной рыжий придурок, который даже жену не смог удержать!       Они оба дышали тяжело. Напряжение повисло в воздухе, как гремучая смесь.              И тут Гермиона прошептала — едва слышно, но так, что каждое слово врезалось в кожу:       — Ты не меня потерял, Рон. Ты потерял себя. А я просто перестала тебя спасать.       Она развернулась и пошла к двери. На этот раз — окончательно. Чемодан покатился за ней, тихо скрипя колёсами по паркету.              Рон остался стоять, вцепившись пальцами в спинку стула, который сам же и опрокинул.       Когда дверь закрылась — ему показалось, что вместе с ней захлопнулась целая жизнь.                     

***

      

      Хлопок двери отозвался эхом в сердце. Он не был громким. Даже щелчка замка не последовало. Просто — всё. Конец.       Гермиона сделала шаг в подъезд. Чемодан позади звякнул о ступеньку, сорвался с одного колеса, и ей пришлось перехватить ручку, чтобы не упал.       Дышать стало труднее — не из-за холода, хотя и он ударил по щекам, как плетью. А потому что теперь… тишина. Настоящая. Без голосов. Без упрёков. Без Рона.              На улице стоял вечер. Лондонский воздух был насыщен влагой и горьковатым запахом асфальта после редкого летнего дождя. Сквозь клочья облаков пробивался жёлтый свет фонаря, чуть мерцающий, как усталые глаза прохожего.       Она остановилась у подъезда. Подняла лицо вверх, будто искала ответ на что-то слишком сложное для слов. Веки дрожали, но слёз не было.       Она чувствовала, как всё ломается внутри. Не сразу, не как стекло — скорее, как лёд под ногами: сначала трещина, потом ещё одна… и наконец пустота под ней.       Гермиона медленно опустилась на чемодан. Прямо у подъезда. Просто села, закутавшись в пальто, и уставилась вперёд, в пустую улицу.       Прохожие шли мимо. Не узнавали. Не смотрели. Просто чужая женщина с усталым лицом — таких в этом городе сотни.       И вдруг — руки. Свои. Замёрзшие. Пустые. Она опустила на них взгляд. Впервые за долгое время — просто посмотрела на себя. И поняла: она ушла не от Рона. Не от жизни. И не к свободе.              Она ушла к себе.              И это было страшнее всего.                     

***

      

      В доме на площади Гриммо было темно, как всегда в этот час. Гермиона стояла у двери, держа чемодан за ручку, пока дождь лениво моросил с лондонского неба.       Дверь открыла Джинни. Волосы собраны в пучок, в руках — кружка, от которой пахло ромашкой и мёдом. Уютный запах. Домашний.       — Гермиона… — Голос у Джинни был тихий, удивлённый, без восторга. — Что ты… ты же только вчера…       — Я ушла, — просто сказала Гермиона. — От Рона. Совсем.              Тишина.              Джинни смотрела на неё долго. Слишком долго. Словно ждала, что та сейчас добавит «пошутила».       — Можно мне войти? — спросила Гермиона, сжимая пальцами чемодан. — Я… не знала, куда ещё идти.       — Конечно, — ответила Джинни. — Проходи.       Гермиона вошла. Дом встретил её знакомой прохладой и запахом старого дерева. Она всегда любила это место — немного таинственное, всегда живое.       На кухне сидел Гарри. Газета была раскрыта перед ним, и, услышав шаги, он поднял глаза.       — Привет, — сказал он просто. — Ты… уже вернулась?       — Уже, — кивнула она, не встречаясь с ним взглядом.       Пауза затянулась. Джинни молча поставила кружку на стол, подошла к раковине. Мыть её не было необходимости — она просто делала что-то, лишь бы не смотреть.       — Джинни… — начала Гермиона. — Ты знала, что я думаю об этом. Что всё это не сиюминутное решение. Я не проснулась утром и не ушла. Я… вынашивала это годами.       — Знала, — резко сказала Джинни. — Знала. Но я надеялась, что ты передумаешь. Что всё-таки… Рон. Это же Рон.       — Я пыталась. Я правда пыталась.       — У тебя всё рассчитано, Гермиона. Даже развод ты, наверное, внесла в план-органайзер, где у тебя ещё и министерское кресло забронировано, — Джинни повернулась к ней слишком резко. — Только, видимо, нигде не написано, как сообщить лучшей подруге, что ты бросаешь её брата, как старую сову!       — Не бросаю. Я ухожу из отношений, в которых давно нет меня. Я тонула в этом браке, Джинни, — голос Гермионы дрожал. — Я просила, я говорила, я…       — Ты требовала, — перебила Джинни. — Как всегда. Ты не просишь — ты решаешь. И не ждёшь, пока кто-то дойдёт до твоей логики. Рон не святой, да. Но он тебя любил! А ты ждала, что он станет кем? Профессором? Министром? Или просто тем, кто носит за тобой портфель и улыбается, пока ты сверкаешь на плакатах?       — Это несправедливо!       — А ты справедлива? — Джинни ударила по столу так, что дрогнули чашки. — Ты даже не поговорила с ним по-настоящему! Ты приняла решение за двоих! Как будто ты мудрая, сильная, знающая, а он — просто придаток к твоей карьере!       Гермиона встала.       — Он сам никогда не хотел видеть во мне кого-то большего! Он хотел жену! Уют! Пироги и вязаные шарфы! Я пыталась быть ею, Джинни. Пыталась. Но каждый день я умирала по чуть-чуть. Я не предала его. Я просто наконец выбрала себя.       — Себя? — Джинни рассмеялась, глухо, зло. — Ты выбрала власть. Трон. Будущее без мужа, но с подчинёнными. И ещё — чтобы все тебя поняли, пожалели, поддержали. А если нет — значит, дураки, да?       — Перестань! — Гермиона крикнула, срываясь, впервые за весь вечер. — Ты не понимаешь, каково это — быть всё время правильной, нужной, незаменимой! Я устала быть тем, что все от меня хотят!       — А кто тебя просил? Кто ставил тебя на пьедестал? Ты сама туда полезла! И теперь, когда твоя жизнь не идеальна — ты рушишь всё, лишь бы снова оказаться в центре. Снова — Гермиона, героиня. Только теперь — героиня разрушения.       — Я не могла больше. Мы… мы не жили. Мы делали вид. Я устала врать.       — Врать кому? — резко обернулась Джинни. — Ему? Себе? Или нам всем, пока строила глазки и рассказывала, какая ты несчастная?       — Не смей, — голос Гермионы стал ледяным. — Не смей так говорить.       — А как мне говорить? По протоколу? Как пресс-служба министерства? Или как женщина, у которой ты только что разрушила половину жизни?       — Это не твоя жизнь, Джинни. Это моя.       — Ошибаешься. Ты влезла в семью. Ты стала моей сестрой. И теперь просто… сняла кольцо, собрала чемодан и ушла, как с должности.       — Не смей сравнивать это с работой!       — А почему нет? — Джинни швырнула полотенце в раковину. — Всё, что у тебя в жизни, ты измеряешь результатом. А Рон — не проект. Он человек. С его тупыми шутками, бардаком и разбросанными носками. Но он — твой человек, Гермиона. Был. До того, как ты решила, что тебе мешают.       — Он не верил в меня. Никогда. — Она встала. Руки дрожали. — Он хотел меня запереть в его уютной жизни, где я — как его мать. Где я варю супы, рожаю второго ребёнка, и улыбаюсь, когда он в очередной раз опаздывает домой, потому что «выпили с Джорджем».       — А ты что, хотела мужчину с регалиями? С речами на тему равенства? С министерским креслом и чётким расписанием страсти?       — Я хотела партнёрство. Уважение. Разговор.       — Ты хотела поклонения, Гермиона. И когда он перестал глядеть на тебя снизу вверх — ты его сбросила.       — Он первый меня потерял. Он ушёл раньше — просто физически ещё оставался.       — И ты решила: будет красиво, если уйдёшь сама? — Джинни хохотнула. — А теперь пришла сюда — зачем? За поддержкой? За сочувствием? Думаешь, я скажу: «ты сильная, ты справилась»?       — Я думала, ты друг.       — А я сестра. Сестра твоего мужа, Гермиона. Ты предала не только его. Ты предала нас. Всех, кто был с вами, кто верил в это «навсегда», кто держал вас в битве, на свадьбе, в жизни. Ты сломала это. И теперь хочешь, чтобы мы гладили тебя по голове?              Гермиона сжала губы. Подошла к Гарри. Стояла, смотрела прямо.       — Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.       Он поднял глаза. А в них не было ничего. Только усталость.       — Я не могу, Мион. Я… не могу выбрать сторону.       — Гарри, ты не… Швейцария. — Голос её сорвался. — Это не спор, это — моя жизнь. Я потеряла всё. Я… думала, ты будешь рядом.       Он отвёл взгляд. И в этот момент всё стало ясно.              Гермиона взяла пальто, чемодан, шагнула к двери. Джинни даже не обернулась.       — Если ты действительно думала, что мы все примем твою правду с аплодисментами — ты плохо нас знаешь, — бросила она в спину. — Уходи, пока я не сказала больше, чем нужно.       Гермиона молча вышла. И на этот раз — никто не закрыл за ней дверь.