Глава 6

      Ух, больно, правда? Мне тоже было больно писать эту главу. Я всей душей люблю Рона, Джини, Гарри. И мне очень не хотелось делать из них монстров. Но эта история не о них. Да и если на, то пошло, она только об одном человеке. И ей нужно пройти через все, что вы уже прочитали, и через все, что прочитаете после. Такие последствия у тяжелых решений. Ведь это жизнь. Это уже не детская сказка.       Но давайте о хорошем. Эта глава будет маленькой, но безумно теплой, алкогольной. Зеленной с серебряной окантовкой))

ГЛАВА 6

                    Дверь за спиной захлопнулась, и Гермиона осталась одна. На узкой улочке перед домом Поттеров было темно, капли дождя скользили по лицу, будто ночь сама пыталась смыть с неё всё, что накопилось. Но не смывалось.       Она стояла, не двигаясь. Чемодан в руке. Пальто прилипло к телу. Волосы — в беспорядке. Дождь не был ливнем, он был унылым, тягучим, как вечер после похорон. Гермиона медленно села на край низкой ступеньки, не замечая холодных камней под собой. Уперлась локтями в колени. И только теперь — опустила голову в ладони.       Сначала просто тишина. Затем — рывок воздуха. И как будто что-то внутри её сдалось. Надломилось. Ушло. Слёзы пришли не быстро, а будто бы исподтишка. Сначала глаза защипало — от ветра ли, от правды ли. Потом дрогнули губы. И, наконец, прорвало.              Она плакала. Беззвучно. До онемения.              Не из жалости к себе.       Не из слабости.       А потому что просто больше не могла держать.              Сегодня её лишили прошлого. Сегодня она впервые в жизни почувствовала: ей некуда вернуться.              Ни домой.       Ни к друзьям.       Ни в себя прежнюю.              С каждым рыданием выходила часть, которая так долго стояла — сильная, собранная, непогрешимая. В груди было пусто. Сыро. Холодно. Она закрыла глаза. Прислонилась к стене. И в этом мраке, в этом одиноком лондонском углу, позволила себе хотя бы на мгновение — быть просто женщиной, потерянной и разбитой. В каждом рыдании пряталась горькая правда: Гермиона потеряла не только мужа и дом, но и ту часть себя, что казалась нерушимой. Теперь она — чужая везде.                     

***

      

      

      Гермиона стояла перед дверью, макияж давно размазался, чемодан тяжело застыл рядом, будто тоже устал от пути. Она и сама не помнила, как сюда дошла. Просто адрес, выхваченный из памяти после той последней встречи.       Она тихо постучала. Один раз. Потом второй.       Дверь резко распахнулась.              — Ты шутишь? — Пэнси стояла в светлом шелковом халате, босая, с бокалом вина в руке и лёгкой, почти игривой улыбкой на губах. На ногтях ярко-красный лак, который отчётливо выделялся на фоне приглушённого света коридора.       — Мне… некуда идти, — голос Гермионы дрожал, но Пэнси не стала задавать вопросов. Она просто отступила в сторону, давая пройти, и легко потянула Гермиону за руку внутрь, будто это было привычным делом — приходить к ней посреди ночи в слезах и с разбитым сердцем.       — Блейз! — громко позвала она, шагая вперёд, — У нас гостья из прошлого. И, она пьёт!       Из гостиной показался Блейз Забини — чуть улыбнувшийся, с привычной игривой искоркой в глазах.       — Значит, вечер только начинается, — усмехнулся он и подмигнул Гермионе.              Горячая вода текла по коже уже, наверное, с полчаса. Гермиона стояла под душем, прижавшись лбом к прохладной кафельной стене. Она не плакала — слезы закончились ещё в коридоре, когда Пэнси вручила ей полотенце и сказала:       — Душ — направо. И без героизма, пожалуйста. Сегодня, мы тонем в вине, а не в воде.       Вода лилась густой, ровной струёй. Гермиона стояла неподвижно, обняв себя за плечи. Она чувствовала, как вода стекает по волосам, шее, спине — и как будто вместе с ней уходила тяжесть последних часов. Нет, последних лет. Ссора с Роном, крик Джинни, молчание Гарри. Всё это смывалось вместе с макияжем, пылью дня и остатками чужих ожиданий. Всё это время она жила в режиме “надо”. Надо быть хорошей женой. Надо быть понимающей. Надо спасать этот мир уже в кабинетах, а не на поле боя. Надо любить, даже когда не можешь дышать.       Теперь — больше не надо.       Она долго стояла, пока кожа не покраснела от жара, пока губы не стали сухими от пара. Закрывала глаза и представляла, как боль и горечь исчезают, смываются. Как ругань Рона, крик Джинни, взгляд Гарри — растворяются в воде, утекая в слив. Всё, кроме внутренней пустоты.              Когда она, наконец, вышла, завернувшись в лёгкий шёлковый халат, запах которого подсказывал, что он принадлежал Пэнси (дорогие духи, терпкий жасмин и немного чего-то древесного), комната уже наполнилась мягким светом, лёгкой музыкой и… смехом. Вино было разлито по бокалам, свечи мерцали на низком столике, а Блейз стоял у окна с видом знатока на всё происходящее.       Он повернулся к ней, прищурился и сказал с театральной интонацией:       — С ног до головы в шёлке, не пьяна — но уже с лицом женщины, которая сегодня разрушила одну иллюзию, один брак и две легенды. Восхитительно.              Гермиона слабо усмехнулась и села в кресло, стянув ноги под себя. Комната, в которой они находились, совершенно не соответствовала её представлениям о доме Пэнси Паркинсон. Вместо мрачной викторианской строгости — мягкие подушки, восточные ковры, лампы с резными абажурами и запах кардамона в воздухе. Никаких фамильных портретов, никаких признаков чистокровного надменного прошлого. Только уют, тепло и… неожиданное чувство безопасности.       — Не так я себе представляла твой дом, — тихо сказала Гермиона, оглядываясь.       — Конечно не так, — фыркнула Пэнси, вытягивая ноги на низкий диван. — Ты, наверное, думала: каменные стены, фрески предков и домовой эльф в броне?       — Ну… что-то в этом духе, — призналась Гермиона.       — Угу. А потом я пожила с одним скучным чистокровным наследником и поняла, что единственное, что я хочу от жизни — подушки, вино и минимум траура на стенах. Ну и кота. Но кот сбежал к соседям.              Блейз подал Гермионе бокал, и она, поколебавшись, взяла. Только сейчас пришло ощущение, что она действительно нуждается в чём-то крепком. Или, скорее, в ощущении, что всё ещё есть люди, которые нальют тебе, не спрашивая ни причин, ни последствий.       — Рассказывай, — сказала Пэнси, — всё по порядку. А мы будем пить и судить. Ну, скорее пить. Судить — только если совсем глупо.              Гермиона долго молчала. Потом сделала глоток. Второй. И начала:       — Всё развалилось. Рон сказал, что я разрушила его мечту о семье. Что я, якобы, обманывала его все эти годы.       — Мечта? — Паркинсон скривилась. — Его мечта — это шестеро детей, бесконечный чили-кон-карне и жена, которая называет его «солнышко» при друзьях. Прости, но ты слишком много читаешь и слишком мало готовишь для этой сказки.       — А Джинни… — Гермиона помолчала. — Она просто… сорвалась. Сказала, что я разрушила её семью.       — Её семью? — переспросил Блейз. — Подожди. А ты кто в этой истории? Гостья на кухне?       — Я ей так и сказала. Это моя семья. Моя. Но, похоже, там давно уже все решили, что семья — это если ты подходишь под их сценарий.       — Гарри? — тихо спросила Пэнси.       Гермиона села ровнее, смотря куда-то в темноту окна.       — Он сидел. И не сказал ни слова в защиту, прошептал, что не может встать на чью-то сторону. Что любит нас обоих.       — Ах, классика Поттера, — буркнула Пэнси. — Вечно на перекрёстке морали и тупика.       — Он был растерян. Гарри… он никогда не знал, что делать с сильными женщинами, — сказала Гермиона и неожиданно улыбнулась. — Мы его всегда немного пугали.              — Ну, ты, конечно, можешь вернуться назад, — заметил Блейз, — стать послушной. Женой. Чай подавать, миску супа…       — А потом повеситься от скуки через три года, — закончила Пэнси. — Нет уж.       — Есть ещё кое-что, — прошептала Гермиона, — я должна поговорить с Роуз. Пока Рон не перевернул всё и не сделал из меня монстра. А я даже не знаю, с чего начать.       Она закрыла глаза.       — Что ей сказать? Что мама больше не может жить во лжи? Что любовь — это не всегда навсегда? Что иногда правильное решение делает больнее, чем ошибка?       — Скажи ей, что ты всё ещё её мама, — тихо сказала Пэнси. — А потом скажи ей правду. Дети — они гораздо сильнее, чем нам кажется.       Блейз кивнул:       — И скажи, что теперь у неё есть мама, которая будет настоящей. Даже если мир при этом треснет.              Гермиона снова сделала глоток и уже почти прошептала:       — И как мне теперь идти на выборы? Выступать, убеждать, когда у меня сердце на куски?       — Ты знаешь, кто идеально подходит для политики? — спросила Пэнси. — Люди, которые выжили после того, как их предали те, кого они любили.       — Потому что хуже уже не будет, — добавил Блейз. — Потому что они больше не боятся.       — Я не знаю, получится ли у меня, — тихо сказала Гермиона.       — Получится, — сказала Пэнси, вставая с бокалом. — Ты просто забыла, кто ты. Но мы — нет.       — А ты думаешь, кто нами всеми руководит, а? — подал голос Блейз. — Министры всегда из тех, кто дошёл до края и не спрыгнул. Просто остался и построил там кабинет.       Пэнси вытянулась на диване и кивнула:       — Завтра ты снова наденешь строгий костюм, и опять начнёшь двигать этот грёбаный мир вперёд. Но сегодня ты просто сидишь здесь. В халате. С вином. С нами. И ты имеешь право на это.       Гермиона молча кивнула. И тихо, почти шепотом сказала:       — Спасибо, что впустили.       — Грейнджер, пожалуйста, — фыркнула Паркинсон. — Я ждала тебя с побегом от реальности уже лет десять.       Блейз поднял бокал:       — За женщин, которые не сдаются. Даже когда всё пошло к чёрту. Особенно — тогда.              И они выпили. В доме пахло цитрусом, вином и чем-то неожиданно похожим на надежду. Смех, ирония, воспоминания и горькая правда — всё перемешалось в этой восточной комнате, где время будто замедлилось. Где Гермиона, пусть и сломанная, но всё же сидела, дышала, говорила. И это уже было началом.                     

***

      

      

      Гермиона уже не чувствовала ни ног, ни времени. Где-то между третьим и… восьмым бокалом она поняла, что у Пэнси слишком мягкие подушки, слишком ароматный кардамоновый чай (который почему-то тоже с ромом), а у Блейза какая-то патологическая потребность готовить что-то жареное после полуночи.       — Серьёзно, ты жаришь сыр? — хихикнула она, когда он появился с тарелкой, дымящейся чем-то подозрительно золотистым.       — А ты хочешь выбирать: опохмел или запечённый жир? — философски произнёс он. — Тут как с жизнью: ты либо сам строишь меню, либо ешь, что подали.       — Звучит как слоган моего брака, — буркнула Гермиона, взяв кусок.       — Ты сама в него меню писала! — брюнетка ткнула её пальцем. — Ты сама прописала каждый пункт, Гермиона. Вот этот — верность, вот этот — сдержанность, и десерт — хроническое неудовлетворение.       — Ну, слушай, я думала, что это стабильность!       — Это была диета из политкорректности. И ты на ней чуть не умерла от скуки, — заявила Пэнси, растягиваясь по дивану.       Блейз склонил голову на бок:       — Знаешь, Пэнси, мы могли бы стать идеальной партией: ты — лицо, я — мозг, Гермиона — всё остальное.       — Ну, если Гермиона будет всё остальное, я согласна быть скандальной фурией для прессы, — заявила Пэнси, — буду выходить на камеры в леопардовом халате и говорить: «А что, мы все так живём».       Гермиона смеялась. Это было странное чувство: смеяться, когда всё только что рухнуло. Но это был смех на костях старого, гниющего порядка. Освобождение.       — Я правда старалась, — сказала Гермиона. — Но как объяснить дочери, что усталость — это тоже причина?       — Скажи ей честно. Она не глупая, — Блейз пожал плечами. — Твоя дочь, напомню. По теории вероятности она родилась уже с внутренним списком аргументов на любую тему.       — Боюсь, Рон уже выслал ей сорок кричалок, о том, как я «променяла семью на скитания».              Повисла пара секунд — не торжественная, просто уютная.       — Я… видела Драко, — выдохнула Гермиона, как будто призналась в краже. — Когда сбежала к маме в Австралию.       Паркинсон тут же подалась вперёд:       — Так. Переспали?       — О, Годрик, нет!       — Смотрели друг на друга, как двадцать лет подряд?       — Мы… попили кофе.       — Ты хочешь сказать, что вы оба были взрослые, свободные, на другом континенте и — кофе?! — Пэнси закатила глаза. — Ты издеваешься? Я бы там вышивала его фамилию у себя на простынях.       — Кофе? Серьёзно? — Блейз притворно упал на подушку. — Вы два самых медленных любовных интереса в истории магии.       — Да боже, это была случайная встреча! Австралия, рынок, жара, у меня волосы как мочалка.       — И что? Как смотрел?       Гермиона закусила губу. Потом вдруг улыбнулась:       — Как будто рад видеть. Как будто… он понял, что я поняла.       — Оооо, — протянули оба в унисон, Пэнси даже хлопнула в ладоши. — Вот оно!       — Нет-нет-нет! — Гермиона замахала руками. — У нас ничего! Он уехал, я уехала. Никаких обещаний, никаких намёков. Просто кофе. Он спросил: «Ты в порядке?» Я ответила: «Иногда».       — Иногда — это уже роман, — Пэнси сделала глоток. — Но ладно. Не будем давить. Всё ещё впереди.       — Если, конечно, ты сначала не устроишь избирательную кампанию века, — вставил Блейз. — Тебя же не пустят обратно в министерское кресло просто так?       — Нет, — Гермиона вздохнула. — Теперь выборы. Кампания. Лозунги, дебаты, улыбки до ломоты в скулах.       — «Гермиона Грейнджер: не разрушу страну, как разрушила свой брак!» — Пэнси взорвалась от хохота.       — Или: «Проверена на драконах и разводах», — добавил Блейз.       — «Ставлю интересы нации выше личной жизни — проверено!»       Гермиона зажала лицо в ладонях, смеясь.       — Вы ужасные. Вы невыносимые. И я вас обожаю.       — Ну а как иначе, — Пэнси подмигнула. — Мы не даём тебе сползти в жалость. Мы держим тебя в состоянии «пьяная ведьма с шансом».       — Это мой любимый статус, — пробормотала Гермиона, уже чуть оседая на бок.       — Вот и живи в нём, пока не поймёшь, чего хочешь. А потом иди и возьми это.       — Или кого, — добавил Блейз, откусывая сыр. — Например, кое-какого бывшего слизеринца с плохим характером и прекрасными скулами.       Гермиона только закатила глаза.       Но улыбка у неё на губах осталась надолго.              — Я хочу всё изменить, — тихо сказала Грейнджер. — Не только свою жизнь. Систему. Министерство. Это всё не работает. Мы делаем вид, что всё хорошо, а сами живём на обломках войны.       — Тогда строй новое, — сказала Пэнси. — И пусть в нём будет место для тебя. Настоящей.       — А знаете… может, я всё ещё что-то могу. Может, даже больше, чем раньше.       — Ты всегда могла, — Пэнси подняла бокал. — Просто теперь — ты хочешь.                     

***

      

      Гермиона резко проснулась от того, что кто-то прыгнул ей прямо на грудь. Резкий вес, шершавые лапы и хвост в лицо — она взвизгнула, дёрнулась и едва не столкнула с дивана целую башню подушек.       — Что за… мать вашу!       — Доброе утро, — лениво отозвалась Пэнси откуда-то с кухни. — Если ты про кота, то он тебя теперь признал. Привыкай.       Гермиона с трудом разлепила глаза. На её коленях восседал огромный дымчатый зверь с глазами, полными презрения ко всему живому. Он довольно урчал, будто ночное пьянство — его личная победа.       — Я думала, ты шутила, — пробормотала Гермиона, с подозрением глядя на кота. — Пэнси Паркинсон и… домашний питомец? Это же звучит как диагноз, а не стиль жизни.       — Шучу о разводах, смертельных проклятиях и политике. Но никогда — о котах. И кстати, его зовут Брут.       — Почему я не удивлена.       Паркинсон вышла из кухни в роскошном, халате, с чашкой кофе и яркой улыбкой — как будто прошлая ночь вообще не существовала.       — Слушай, — начала Гермиона, подбирая одеяло и садясь, осторожно отталкивая кота, — спасибо. За всё это. За то, что впустила, выслушала, напоила…       — И позволила тебе рыдать на мою подушку из лотоса и шёлка за 120 галлеонов? — Пэнси прищурилась. — Да я святая.       — Ты — колючая фея мести, но со вкусом, — фыркнула Гермиона и потянулась за своей чашкой. — И всё-таки… я не жалею. Что ушла.              Они замолчали. Пэнси села рядом, поджав ноги и глядя в окно, за которым лениво светило утреннее солнце над Лондоном.       — И правильно. Ты выбралась. Ты сделала то, на что большинство не решается.       — А теперь осталась без мужа, без дома и с потенциальной избирательной кампанией, которая будет хуже, чем финал Турнира трех волшебников. Отлично просто.       — Ну, мужа можно было и получше выбрать, — Пэнси пожала плечами. — А дом… об этом мы поговорим.       — Пэнси.       — Я найду тебе квартиру. Не спорь. У меня есть агент — полукровка, но знает рынок как свои ногти. Она найдёт тебе вариант за два дня. И не вздумай снова жить в коробке с книгами.       — Книги — мои друзья!       — У тебя уже есть друзья. Я, Блейз, Брут, возможно даже Драко. Дай книгам перерыв.              Гермиона усмехнулась. Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, наполняя комнату мягким медовым светом. В интерьере восточного стиля — с подушками, латунными светильниками и резным чайным столиком — не было ни грамма холодности, которую она ожидала от “слизеринской королевы”.       И вдруг, совсем тихо, она почувствовала, что где-то там — далеко, после избирательной кампании, после разговоров с дочерью, после кофе на рынках — всё может стать лучше.       — Мне нужно многое уладить, — прошептала она, больше себе. — С Роуз. С карьерой. С собой.       — Ты справишься. И мы устроим тебе новую жизнь. Новую квартиру. Новый костюм. Новую… кофейню с нужными мужчинами, — Паркинсон хищно улыбнулась.       Брут снова запрыгнул к ней на колени, и она на удивление нежно погладила его между ушами.       — Начну хотя бы с душа и кофе без рома, — вздохнула Гермиона.       — Скука, — отрезала Пэнси. — Но ладно. Начинай с малого. Главное — больше не назад.       Гермиона кивнула. В первый раз за долгое время — уверенно.       П.С. Работа почти дописана. Так что, добавляем еще и среду, в график выхода новых глав.