Глава 16
23 июля 2025, 09:00 А вот и та самая глава, которую я очень хотела написать. Безумно люблю Тома Фэлтона. Его внешность, харизму, голос. Его не угасающую любовь к фэндому. Недавно наткнулась на видео, где он играет на гитаре и поет. Для меня это стало невероятным открытием. Почему-то раньше, я не знала о таком его таланте. И мне очень захотелось добавить это в сюжет.
Ведь, лично меня разрывает на кусочки, когда мужчина внезапно дарит своей возлюбленной песню. Это чистое безумие, магия и невероятная любовь.
Но вначале, немного Рональда. Обещаю, это в последний раз, когда я выставляю его не в очень хорошем свете.
ГЛАВА 16
Гермиона вышла из здания Министерства, ощущая резкий холодный ноябрьский ветер, который мгновенно пронзал кожу и заставил закутаться в пальто плотнее. Серые тучи сгущались над городом, обещая вскоре снег или промозглый дождь. Листья, пожухлые и хрустящие под ногами, крутились вихрем у самых стен. Она направилась к знакомому переулку, где собиралась апарировать, чтобы наконец-то добраться домой и перевести дух. Внезапно, чуть впереди, среди сумеречного полумрака, она заметила фигуру, которую не ожидала увидеть здесь — Рон. Он стоял, опершись на стену, слегка нахмурившись, но с каким-то мягким выражением на лице, которое несло в себе и тревогу, и облегчение. Она замерла на месте, сердце будто на мгновение сбилось с ритма. Между ними висело много неизречённых слов, эмоций и воспоминаний, которые теперь казались слишком тяжёлыми, чтобы просто пройти мимо. — Ты, наверное, была уверена, что я не читаю «Пророк», да? — Голос Рона разрезал тишину без приветствия. — Не здесь, — тихо сказала она, не из-за страха, а из усталости. — А где? В пресс-центре? На дебатах? Или, может, за столом у Малфоя, между двумя бокалами вина? Он вышел из тени, руки в карманах куртки, лицо — напряжённое, но не искажённое яростью. В нём было что-то твердое, давно сдерживаемое. Что-то, что не требовало крика. — Это не твоё дело, — ответила она спокойно. Спокойно, как умеют только те, кого уже ранили достаточно. — Не моё? — переспросил он с усмешкой, в которой не было ничего смешного. — Ты серьёзно? У нас дочь, Гермиона. И пока ты с этим… с ним… позируешь для камер, Роуз в школе слышит, что её мать спит с бывшим Пожирателем смерти. Её глаза дрогнули. Не от вины — от того, как легко Рон вывернул всё так, чтобы звучало грязно. Будто бы это не его брак давно стал пустой оболочкой. Будто бы не он первым начал исчезать вечерами, не он перестал смотреть на неё как на человека, а не как на символ. Жену. Мать. Удобную тень. — Я не позирую. И не перед кем не собираюсь оправдываться, — сказала она. — Тем более перед тобой. Он рассмеялся коротко, почти со злостью. — Конечно. Ты теперь выше этого, да? Выше всего. Даже здравого смысла. Даже… — он замолчал, вдруг сжав губы, — даже памяти. Она всматривалась в Рона, будто ища ответ. Прошлое стояло между ними — не мостом, а выжженной полосой. И каждый теперь стоял на своём берегу. — Если ты пришёл защищать своё эго, лучше бы ты остался дома, — сказала она. — У нас осталась только одна важная роль — быть родителями. Всё остальное — уже пепел. Теперь в его взгляде были вопросы, которые он не задавал: был ли когда-нибудь шанс? Можно ли было иначе? Или всё обречено задолго до заголовков? — Пепел, да? — Его голос вдруг стал громче, срываясь, но не в крик, а в хриплый надрыв. — Как удобно тебе это говорить. Всё — пепел. А я? Я что, тоже пепел? Наши двадцать лет — пепел? Роуз, которая летом часто спрашивала, почему ты не приходишь домой, — она тоже, чёрт побери, часть этого пепла? Он шагнул ближе. Не угрожающе — уязвимо. Слишком близко для чужих. И всё ещё слишком чужой, чтобы быть близким. — Я был с тобой, Гермиона. Даже когда уже не понимал, кем ты стала. Я всё ждал, что ты вернёшься. Не домой — в себя. Что ты снова будешь смотреть на меня не как на обязанность, а как на человека. Того самого, с которым ты когда-то, чёрт возьми, смеялась, плакала, ругалась. Она отвела взгляд. Не потому что боялась — потому что он говорил то, что она сама пыталась забыть. — А ты… — он усмехнулся, горько, с надрывом. — Ты просто стерла всё это. Словно вытерла губы после поцелуя. Словно никогда и не было нас. Только теперь ты — героиня, знаешь ли, будущий Министр, — вон как красиво смотришься в кадре. Даже с Малфоем. Особенно с ним. Он — чистая провокация. А ты её любишь, да? — Осторожнее, — прошептала она, — ты не понимаешь, о чём говоришь. — Нет, это ты не понимаешь! — резко перебил он. — Ты думаешь, я злой из-за Малфоя? Да мне плевать, с кем ты там целуешься. Просто ты превратилась в кого-то, кого я не знаю. И хуже всего — в кого-то, кто больше не знает саму себя. Ты теперь не Гермиона. Ты — обложка. Слоган. Лозунг. И, знаешь, это почти смешно: ты всегда ненавидела манипуляции, а теперь сама стала частью игры, в которой раньше бы разнесла всё к чёртовой матери. Она сжала перчатки в руках так сильно, что костяшки побелели. — Ты хочешь, чтобы я раскаялась? Устроила сцену? Заплакала здесь, на пустой улице, чтобы ты почувствовал себя правым? Он молчал. Но в этом молчании — как в трещине: всё, что ещё можно было спасти, уже ушло под воду. — Прости, Рон. Я не та, что была двадцать лет назад. И ты — тоже. Он усмехнулся, опустив взгляд: — Да. Но разница в том, что я хотя бы не притворяюсь. — Так все-таки, Малфой, — выдохнул Рон, будто это имя было ядом. — Ты же понимаешь, как это выглядит? Он снова сделал шаг вперёд, и теперь уже не был просто уязвим — в нём закипала злость, что дымилась изнутри, как потрескавшийся котёл. — Он — наш враг, Гермиона. Был. Всегда. Он — всё, что мы с тобой презирали. Слуга Волдеморта, трус, предатель. Он смотрел, как нас пытали, как ты кричала в его собственном доме, и ничего не сделал. Ни-че-го. А теперь ты целуешь его так, будто этого не было? Ты с ума сошла? — Он изменился, — твёрдо сказала она, не повышая голоса. — Нет! Это ты изменилась, — рявкнул Рон. — Настолько, что теперь не видишь, где чёрное, а где белое. Ты всегда была умнее меня. Но сейчас… сейчас ты просто жалкая. Либо слепая, либо продажная. Она резко вскинула голову. — Осторожно, — произнесла холодно. — Ты не в том положении, чтобы меня судить. — А ты не в том, чтобы стоять на пьедестале, пока за твоей спиной грязь и ложь! — Он уже почти кричал. — Может, ты думаешь, что он любит тебя? Или что ты любишь его? Это болезнь, Гермиона. Это слабость. Или ты теперь спишь с ним, потому что тебя больше никто не уважает? Он сделал шаг — слишком резкий, слишком быстрый. Лицо перекошено, рука дернулась — не с ясным намерением, но с импульсом. Эмоция превратилась в жест. Он, возможно, и сам не понял бы, что собирался сделать. Но она не отпрянула. Она стояла, глядя прямо в глаза, с тем ледяным спокойствием, которое умеют носить только женщины, которым слишком много раз приходилось терпеть. — Попробуй, — сказала она. — Только попробуй. Рука замерла в воздухе, дыхание сбилось. А потом — шаги. Тихие, точные. Тень выдвинулась из темноты, и в следующую секунду Рон оказался оттеснён назад. — Достаточно, — прозвучал голос, спокойный, низкий, сдержанный. Голос Драко Малфоя. Он стоял между ними. Не угрожающе, но как гранитная стена — холодная, непоколебимая. — Уходи, Уизли, — добавил он. — Пока я всё ещё считаю, что Гермиона заслуживает разговора, а не дуэли. Рон отступил на шаг. Его взгляд метался — то на Гермиону, то на Драко. И в нём было всё: ярость, боль, ревность, недоверие. Всё, что он не умел назвать словами. — Вот и всё, да? — прошептал он. — Ты уже даже не притворяешься, Гермиона. Не удивлюсь, если твоя следующая речь в избирательной кампании будет проходить под гербом чёртового Слизерина. Он развернулся, тяжело, резко — и пошёл прочь. Без оглядки. На какое-то время осталась тишина. — Ты в порядке? — тихо спросил Драко. Гермиона молча кивнула, не в силах пока ничего сказать. Он не касался ее. Просто остался рядом. Достаточно близко, чтобы быть опорой, но не настолько, чтобы нарушить хрупкое равновесие. — Всё будет еще хуже, — сказала она после паузы. — Ты это понимаешь? — Конечно, — кивнул он. — Но мне всё равно. И тогда она впервые за весь вечер позволила себе закрыть глаза. Просто выдохнуть. На секунду — перестать держаться. Они шли медленно. Под ногами хрустел гравий — сухо и глухо, будто вечер не хотел, чтобы их заметили. Из глубины аллеи поднимался туман: тяжёлый, сизый, он заполнял пространство между деревьями, пряча очертания фонарей и зданий. Казалось, город устал за день и теперь пытался скрыть всё, что видел за уходящие сутки. — Я думал, он ударит тебя, — тихо сказал Драко. — А я — что он заплачет, — ответила она, всё ещё не веря, что всё уже кончилось. Пауза. Не тяжелая — обволакивающая, как воздух перед дождём. — Гермиона. — Он произнес её имя чуть иначе, с интонацией, в которой не было ни настойчивости, ни просьбы. — Поехали со мной. Она медленно повернулась к нему. — Куда? — Во Флоренцию. Она моргнула. Несколько секунд просто смотрела, пытаясь понять — это шутка? Метка на карте, которой он дразнит реальность? — Драко, у меня через два дня встреча с Советом. Через три — эфир с ведущими. Я не могу просто… исчезнуть. — Можешь, — сказал он спокойно. — Не навсегда. Только на выходные. Только на двое суток, в которых нет тебя как кандидата, как матери, как женщины, о которой пишут заголовки. Только ты. Без должностей. Без тени Уизли. Без выборов. — У меня… — Она запнулась. Сердце как будто сделало шаг назад, чтобы не мешать разуму. Он подошёл ближе. Не касаясь. Только тёплое присутствие. — Я хочу украсть тебя, Гермиона. Не спасти, не спрятать. Украсть. Потому что ты — не ресурс, не идеология, не скандал. Потому что мне хочется услышать, как ты смеёшься не в ответ на шутку пресс-секретаря, даже несмотря на то, что это Забини, и он хорош. Потому что ты больше не отдыхаешь — ты существуешь на износ. А я хочу подарить тебе выход. Хоть на два дня. Она смотрела на него — так, как смотрят на чай после бессонной ночи: с недоверием, жаждой и страхом поверить, что это может быть просто. — Во Флоренцию? — повторила тихо. — Квартира в центре. Без охраны. Только маглы. С вином не лучшего года, но с ароматом, которому я позволил убедить себя — я бы не подал его за ужином, но для пледа и тишины оно вполне уместно. Я уже всё подготовил. Остаёшься только ты. Она выдохнула, улыбнулась почти горько. — Ты ведь знаешь, как глупо это звучит? Он кивнул. — Именно поэтому и стоит попробовать. Она не ответила сразу. Смотрела куда-то в темноту улицы, где исчез Рон, где остались камеры, штаб, обязательства, Роуз. Потом перевела взгляд на него. — Укради меня, Драко…***
Они не пошли на ужин. У них была Флоренция —тёплый свет в окнах старой квартиры с террасой, и бутылка тосканского вина, открытая, как будто между делом, под пледом, где всё уже давно не про внешний мир. Гермиона сидела на подоконнике, босая, в его рубашке — длинной, чуть мятой, пахнущей табаком и ветром. Ноги подобраны, волосы собраны небрежно, как она умела — и теперь он знал, это значит: я дома. Взяла сигарету, мягко прикурив от палочки. Не для образа, не из привычки — просто вечер, вино, тишина. Она сделала затяжку, выдохнула в сторону улицы, где редкие огни мерцали как отражения чужих жизней. Драко смотрел на неё снизу — сидя на полу, спиной к дивану, с бокалом в руке, с ленивой, почти наглой улыбкой. — Я что-то упустил? — спросил он. — Ты теперь куришь? Она усмехнулась, стряхивая пепел в старую керамическую чашку. — Вообще-то, никогда не курила. Это всё влияние Пэнси. Ужасный человек. Очень убедительная. Он поднял брови, сделав вид, что осуждает, но глаза выдали — ему это, чёрт возьми, нравится. — Значит, это Пэнси виновата, что ты теперь такая… опасная? — Я всегда была опасной, — ответила она, делая ещё одну затяжку. — Просто раньше это выражалось через отчёты в трёх экземплярах. Он рассмеялся, допил вино и поставил бокал на пол. Поднялся, подошёл ближе. — Тебе идут итальянские вечера, — сказал он, останавливаясь рядом. — Это потому что ты ещё не видел меня на утреннем брифинге после них, — усмехнулась она. — Вообще-то, я должна была сейчас сидеть с командой и обсуждать цвет галстука для эфира. — А вместо этого сидишь без него. — Без галстука? Он медленно поднял на неё взгляд, и уголок губ чуть дернулся. — Я говорю про весь костюм. — сказал Драко, щипая ее за голое бедро. Она рассмеялась. По-настоящему, глубоко, с тем тоном, в котором не было защиты. Только удовольствие. — С тобой не бывает скучно, — сказала Гермиона. — Иногда — небезопасно. Иногда — чересчур. Но точно не скучно. — А с тобой бывает всё сразу. — Он положил руку на подоконник рядом с её ногами. — И ты даже не притворяешься, что этого не знаешь. Она сделала последний затяг, затушила сигарету, как-то грациозно и упрямо одновременно. Потом посмотрела ему в глаза. Он оказался между её колен. Лицо близко. Дыхание — в такт. — Ты могла бы быть где угодно, — тихо сказал он. — С кем угодно. Стать кем угодно. — Я и стала, — ответила она. — И всё равно выбрала быть с тобой, в рубашке, во Флоренции. Без камеры. Без сценария. Он провёл пальцами по её щеке — так, будто проверял, не исчезнет ли она. Потом наклонился и поцеловал — не с голодом, не с жаждой, а как пьёт тот, кто знает: ничего не убежит, оно здесь, для него, и ещё долго будет. Её руки обвили его шею, вино осталось на подоконнике. Они больше не говорили. Всё уже было сказано — раньше, в Лондоне, на террасах, вечеринках, других квартирах, между встречами, между сдержанными прикосновениями и внезапными вздохами. Сейчас был вечер. И тепло. И Флоренция. И люди, которые не спасают друг друга — просто выбирают быть рядом, даже если всего на два дня. А завтра можно будет снова стать министром, отцом, матерью, голосом, символом, обвиняемой. Но не сегодня. Сегодня она просто его. И он — её. Вино почти закончилось, но ей уже было всё равно. Сигарета догорела в чашке, и воздух в комнате напоминал о чём-то взрослом, интимном — о беседах, после которых не хочется говорить, только касаться. Он смотрел на неё не как на женщину, которую хочет, — как на женщину, которую уже знает. До мельчайших привычек. До изгибов, теней и легчайших движений подбородка, когда она думает, что контролирует ситуацию. Она спрыгнула с подоконника — и осталась стоять перед ним. Рубашка слегка распахнулась на груди, чуть сместилась с плеча. Он дотронулся до этой линии — скользнул пальцами по коже. Не с жаждой, а с невыносимым вниманием. Будто она — книга, которую он перечитывает: не спеша, строчка за строчкой. — Всё ещё хочешь меня украсть? — прошептала она, глядя в глаза. — Уже не хочу. Я тебя уже украл. Она усмехнулась. Сняла рубашку. Без церемоний, но и без вызова. Просто как факт: вот она, вся, без маски. Та, что кричала в особняке, спорила в министерстве, держалась после. Та, что не просит снисхождения. И не даёт его. Он поднял руки и обнял её за талию, медленно, словно боялся нарушить тот идеальный момент, когда женщина стоит перед тобой — не ради тебя, а ради себя самой. Они не торопились. Ни один из них. Это было не про доказать, не про угнаться. Это было про вкус. Про прожить всё до конца. Он целовал её шею так, будто помнил каждый раз, когда ей приходилось быть сильной. Она прижималась к нему так, будто позволяла себе слабость только здесь, только сейчас. Когда они оказались в постели, она уже почти не дышала от напряжения. Он был нежен, но не осторожен. Он знал, как её касаться. Знал, что можно иногда быть грубым, резким, на грани. И она этого хотела. Не ради власти, а ради равенства: она не была хрупкой. И он никогда не притворялся, что она такая. Он двигался медленно. Потом быстрее. Потом снова медленно. Как будто танцевал внутри неё. Ритм, дыхание, шаги — всё без слов. Она отвечала телом, движением, ногтями по его плечам. И голосом — негромким, почти сдержанным. Потому что всё остальное было слишком сильным. Они не останавливались. Несколько раз. Между простынями, на спине, на боку, сидя. Она смеялась, когда он говорил что-то резкое. Он задыхался, когда она просила ещё. Это была не страсть. Это была территория, которую они открывали друг в друге снова и снова. После последнего раза она осталась лежать на его груди, голая, сытая, выжатая. Волосы спутались, кожа была горячей. Он курил — уже свою, одну из немногих, что брал с собой в поездку. — Ты не будешь той, кем они хотят тебя видеть, — сказал он. — И слава Салазару. — Я уже давно не хочу быть «теми». Я просто хочу, чтоб хотя бы одна ночь в моей жизни была моей. — Ты её получила, — сказал он, туша сигарету. — Я твой. Целиком. На всю эту ночь. И на те, что захочешь потом. Она не ответила. Только поцеловала его в ключицу — без слов, без посыла. Просто: я здесь. Потом закрыла глаза. И пока Флоренция спала, в комнате были только двое. Без прошлого. Без завтрашнего дня. Просто он и она. Всё ещё внутри пламени.***
Они лежали молча. Простыни сбились к ногам, тело ещё помнило — и касания, и ритм, и то, как легко стало после. Воздух был тёплый, с тонкой горечью табака. Он курил. Она забрала у него сигарету, сделала затяжку и вернула обратно — и так несколько раз, без слов, в ритме тишины, в которой им было уютно. Гермиона смотрела в потолок, волосы рассыпались по подушке. — Это странно, — тихо сказала она. Он повернул к ней голову, не спрашивая, просто слушая. — Мы были вместе… сколько? Пару недель? А я лежу с тобой, и мне кажется, будто бы всю жизнь. Будто бы это привычно. Будто бы мы… семья. И это пугает. Он молчал. Она забрала у него сигарету снова, сделала длинную, нервную затяжку. Губы чуть дрогнули. — Я ведь только что сбежала. От семьи. От постоянства. От ролей, в которых задыхалась. Хотела свободы. Пространства. А теперь… вот я, говорю, думаю о тебе. Это против логики. Он чуть усмехнулся — едва заметно. — Ты не сбежала от семьи. Ты сбежала от Уизли. Это не одно и то же. Она замерла. Потом тихо выдохнула дым. Медленно. — Да, — прошептала. — Наверное, ты прав. Он протянул руку, легко провёл по её ключице. Она не отвела взгляда. — Я иногда… — Она сглотнула. — Знаешь, я представляю себе: небольшой дом. Камень. Дерево. Терраса, где можно работать. Своя собака. Роуз в саду. Твой Скорпиус, приезжающий на каникулы. Ты, жарящий что-то на открытом огне, как будто умеешь. Вокруг — воздух. Не шум, не бетон. Пространство. Он смотрел на неё внимательно. Без насмешки, без иронии. Потом тихо спросил: — Ты хочешь дом? Она не ответила сразу. Только чуть кивнула. Медленно. Тихо. Без защиты. — Рон всегда любил город. Квартиры, шум, люди за стенкой. Для него дом — это что-то вроде Норы. Слишком далеко. Слишком неудобно. А я… я всегда хотела воздуха. Простора. Чтобы дышать можно было полной грудью, понимаешь? Он погасил сигарету, взял её ладонь, притянул к себе и прижал к груди. Пальцы к пальцам. Без обещаний. Без пафоса. Просто — я здесь. — Знаешь, — сказал он спустя несколько секунд, — ты не кажешься мне человеком, который сбежал. Скорее тем, кто наконец начал идти туда, куда хотел. А я просто оказался на пути. Она посмотрела на него. Долго. С благодарностью. С чем-то почти испуганным — от того, как это всё легко. — Знаешь, — тихо сказала она, — если ты и дальше будешь так говорить… я, может, и вправду решу остаться. Он усмехнулся. Не дерзко. С теплом. — Тогда мне стоит потренироваться в жарке чего-нибудь на открытом огне. Если я там, в твоём доме. — Ты там, — сказала она, не думая. Просто потому что знала. И ночь, такая взрослая, глубокая, доживала свои часы рядом с ними — двумя людьми, которые не просили судьбу ни о чём, но вдруг получили друг друга. Он ещё не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Гермиона — на боку, лицом к нему, одна рука под щекой, вторая касалась его груди — едва, лениво, почти машинально. Как будто это уже было сотни раз. Как будто между ними не расстояние, а только тепло. Ночь выдохлась. Было ещё темно, но в темноте уже ощущалась близость рассвета. Тот особенный час, когда честность не выглядит пафосной, а слова идут мягче, чем обычно. — Когда мы вернёмся, всё снова станет громким, — тихо сказала она. — Пресса, Рон, выборы. Даже просто кофе в любимом месте — с напряжённой спиной и взглядом через плечо. Он не ответил. Только чуть крепче сжал её пальцы. — Я не знаю, как это удержать, — продолжила она. — Всё, что у нас. Всё, что сейчас. Не хочу, чтобы это стало воспоминанием. — Это не станет, — спокойно сказал он. — Знаешь почему? — Почему? Он повернулся к ней, уложил волосы с её щеки за ухо. Медленно. Почти благоговейно. — Потому что я люблю тебя, — просто сказал он. Без эффекта. Без ударения на «люблю». Он сказал это так, как люди говорят «я дышу» или «я живу здесь». Её лицо изменилось. Не испуг. Не удивление. Как будто внутренняя дрожь остановилась. Как будто что-то, что слишком долго не имело формы, наконец обрело очертания. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. Он чуть улыбнулся. — Давно. Где-то между тем, как ты прокляла меня взглядом в том ресторане и тем, как ты не ушла, когда должен был выйти первый скандал. Она прижалась лбом к его груди. Молчала. Просто слушала, как бьётся его сердце. — Я тоже, — сказала наконец. — Чёрт возьми, Драко. Я тоже тебя люблю. Он не ответил. Только провёл ладонью по её спине. Сначала медленно, потом крепче. Как будто обнимал сердце. — Я думала, — прошептала она, — что никогда больше не захочу произносить это. Не после… всего. Но с тобой это не про обещания. Не про контракт. Это как… как знать пароль к чему-то очень древнему. К чему-то, что всегда было твоим, просто ты забыл, как туда войти. Он тихо засмеялся. Почти беззвучно. И сказал в её волосы: — Ты вечно всё усложняешь, Грейнджер. — Я же тебя люблю, — улыбнулась она. — Это уже усложнение, Малфой. Он поцеловал её. Долго. Медленно. И это было то касание, где не было желания, но было всё: страх, благодарность, одиночество, которое закончилось. И впервые они не боялись утра. Потому что теперь оно приходило не после них — а вместе с ними.***
Второй день в Италии начинался с кофе, заканчивавшегося вином. Между ними — улицы цвета старого золота, воздух, насыщенный дымом и мандаринами, и тишина, в которой никто не спрашивал: «А что дальше?». Гермиона не думала, что в её жизни наступит момент, когда тишина будет казаться роскошью. Но сейчас — именно она была самым драгоценным, что они делили. Молча проходили под арками, подглядывали за шумными семьями на рынках, сидели, касаясь плечами, на холодных ступенях. Позади осталась Лондонская осень — колючая, шумная, ядовито-красная. Позади остались слова, выкрикнутые в лицо. Выкрикнутые не врагом, а тем, кого она когда-то любила. Позади остался Рон. «Ты была моей семьёй. А теперь ты — с ним.» Да. Теперь — с ним. В том самом смысле, в каком можно быть с человеком, с которым даже прошлое — общее, но совершенно противоположное. Гермиона не планировала сегодня производить впечатление. Но всё равно выглядела так, будто вышла из сказки, написанной очень взрослыми словами. Белая блуза с глубоким вырезом и длинными, будто воздушными, рукавами выглядела неожиданно женственно — почти вызывающе для неё самой, не для других. На груди поблескивал кулон с зелёными камнями — тонкий намёк, память, вызов? Сама не знала. Юбка — глубокий, насыщенный зелёный. Цвет сосен в Альпах, цвет галстуков у слизеринцев, цвет надежды, которую она так долго в себе душила. Пояс с крупной пряжкой подчёркивал талию, создавая контраст между мягкостью ткани и точностью её осанки. Поверх — серо-коричневое пальто, тяжёлое, как обещание. Из рукава свисал ремешок кожаной сумки — цвета выдержанного коньяка. Она выглядела… свободной. Не как политик. Не как чья-то бывшая. Не как символ. Как женщина, которая — по какой-то неведомой причине — позволила себе быть красивой. Не ради кого-то. А ради самой себя. А Драко шёл впереди. Бежевое пальто расстёгнуто, рука в кармане, волосы растрёпаны ветром. Глаза скрыты за солнечными очками. Он казался здесь более живым, чем в Англии. Мягче, спокойнее, светлее. Свободнее. Гермиона засмеялась, когда он, проходя мимо уличных музыкантов, вдруг остановился и, почти не оборачиваясь, бросил: — Подожди секунду. — Ты собираешься…? — Посмотри на них, Грейнджер. Они как будто, просят не денег, а смысла. Он что-то сказал музыкантам. Аккордеонист усмехнулся, протянул ему гитару. Один из стариков хлопнул по плечу — как будто знал его всю жизнь. Гермиона оперлась о каменный край фонтана, глядя с лёгкой усмешкой. Ещё бы. Драко Малфой, ребёнок войны, лицо древнего рода — и уличный певец в Флоренции. Почти анекдот. Но когда он взял первые аккорды, она больше не улыбалась. Bella Ciao. Голос был не идеальный. Но настоящий. Песню, которую она знала, как гимн сопротивления, он превратил в… почти признание. В нечто простое, честное, странно тёплое. Ни капли трагизма. Только внутренняя правда. Una mattina mi son alzato… bella ciao… Он не пел ей. Он пел про неё. Про прощание с болью. Про побег. Про то, как однажды утром ты встаёшь — и больше не можешь вернуться назад. Ни в дом, ни в прошлое, ни в иллюзию. И это ciao — это было не про смерть. Это было про свободу. И про любовь. Ту, что не объясняешь словами. Только звуком. Голосом, сорвавшимся в последней строке. Он не пел ей «Я тебя люблю». Он не признавался и не объяснял. Он просто взял гитару в центре Флоренции и пел голосом, в котором слышно и вино, и страх, и веру. А Гермиона смотрела. И слышала вовсе не протест, не смерть, не трагедию. Она слышала прощание со стенами, которые между ними были. И, может быть, первое — неловкое, старинное, невероятное — да. Когда он закончил, она смотрела на него долго. В глазах — и пепел, и ясность. Она видела мужчину, который прошёл через всё — и остался живым. Он подошёл. — Зря? — Нет. Пауза. — Это был, пожалуй, самый красивый манифест за всё время нашей политической кампании. Он рассмеялся. Не громко, чуть хрипло, но от души. — Думаешь, PR-команда одобрила бы? — Они бы потребовали бис. Он кивнул, тихо: — А ты? — Я бы просто попросила… не исчезать снова. Ни с гитарой, ни без неё. Он не ответил. Только взял её за руку. Не крепко. Как бы спрашивая — можно? И она не ответила. Только не отняла руку. Потому что это и был ответ. Образ Гермионы: https://pin.it/7iEAKREPW Образ Драко: https://pin.it/2rGmsfn5iПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!