Глава 20

      Ну что же — наступил день Х: выборы.       

ГЛАВА 20

      Тысячи встреч. Миллионы слов. Лица, руки, письма. Камеры, проклятые зелья бодрости, поддельные улыбки и настоящая злость. Бесконечный бег и бесконечное одиночество в толпе.       Сейчас — всё позади.       Утро в доме было по странному тихим. Не та обычная тишина, когда ещё не сварен кофе, а та, которая бывает перед бурей. Только буря уже не твоя. Буря — где-то там, за окнами, в голосах других.       Гермиона стояла у зеркала в узком зеленном костюме, пиджак которого плавно переходил в мантию. Лёгкая укладка, минимум украшений - всё строго, но живо. Она смотрела на своё отражение и видела там не просто женщину, а идею. Образ. Обещание.       — Ты всё ещё можешь передумать, — прозвучал за спиной голос Драко. Он стоял, облокотившись о дверной косяк, в рубашке без галстука и с чашкой кофе в руке.       — Уже поздно, — тихо сказала она.       — Значит, идеально вовремя.       Драко подошёл ближе и обнял сзади, положив подбородок ей на плечо.       — Я горжусь тобой, — сказал он просто.       — А я боюсь.       — Это ещё больший повод идти вперёд.       На кухне Роуз помогала Пэнси с сервировкой. Скорпиус вместе с Чарли собирали какую-то адскую рождественскую модель из маггловского конструктора, найденного в кладовке. Забини… Забини с самого утра гипнотизировал бутылку с шампанским.       По всей стране уже началось голосование. Люди шли к участкам, отправляли зачарованные бюллетени, проклинали или благословляли, спорили, спорили, спорили. А Гермиона — ждала.       Она пришла в Министерство ближе к полудню не как кандидат, а как участник, чтобы проголосовать.       — Мисс Грейнджер, — кивнула старшая ведьма у урны, — ваша подпись, пожалуйста.       — Ещё немного, и я снова стану просто Гермионой, — слабо улыбнулась она.       — А может, наоборот, ваша подпись станет новой эпохой.       Всё закончилось за несколько секунд: перо, движущееся по пергаменту, краткое свечение кристалла, подтверждение - вклад сделан.       Она вернулась домой. И снова — только ожидание.

***

      На столе — засохший круассан, две чашки кофе, одна — пустая, вторая — забытая. Гермиона сидела у окна в той же мантии, но без видимого пафоса. Волосы немного растрепались, костюм слегка помялся. Руки — сложены на коленях. Губы — сжаты, как будто она мысленно прокручивает в голове целые диалоги.       — Ты выглядишь так, будто опоздала на экзамен по зельям, — произнесла Пэнси, заходя на кухню в домашнем свитере поверх тонкой рубашки. — Или будто собираешься сбежать из страны.       Гермиона даже не улыбнулась.       — А если бы я сбежала, ты бы меня прикрыла?       — Конечно. Сказала бы, что ты уехала творить демократию где-нибудь в Тоскане,— Пэнси села напротив, — или на Кубе. Там вообще никто не голосует, им проще.       Молчание.       Пэнси чуть пригубила кофе из чужой чашки, поморщилась.       — Мерлин, он холодный. Как, впрочем, и твой энтузиазм.       — Я правда не знаю, — тихо сказала Гермиона. — Всё скоро закончится. Сегодня. Сейчас.       — Или только начнётся, — отозвалась Пэнси. — Ты боишься не проиграть. Ты боишься победить.       Гермиона подняла глаза и, наконец, проговорила:       — Я боюсь, что всё, что я сделала… всё, чем пожертвовала… — она не могла подобрать слова. — Что, если я перепутала свои убеждения со своей гордыней?       — Гермиона, посмотри на меня. — Пэнси подалась вперёд. — Я знаю, как выглядит гордыня, поверь. Я с ней выросла за одним столом. Ты — не о ней. Ты — о том, что правильно. Ты — о людях.       — Люди не всегда выбирают правильно.       — Тогда именно ты им и нужна, чтобы это "правильно" у них вообще появилось.       Гермиона отвела взгляд к окну.       — Ты знаешь, если я выиграю, у меня не будет оправданий. Я не смогу прятаться, не смогу сказать: "Это не моя ответственность".       — Это и называется власть, милая, — сказала Пэнси мягко. — Она либо твоя, либо ты вечно будешь за чьей-то спиной.       Пауза.       — Ты когда-нибудь жалела, что не пошла в политику? — спросила Гермиона.       — Я? Я бы ела репортёров на ужин и давилась бы заголовками. Нет. Я люблю влиять, но из тени, — Пэнси усмехнулась. — Мне достаточно того, что ты позволяешь мне выбирать тебе платье.       Обе засмеялись. Первый раз за день — по-настоящему.       Пэнси встала, подошла, положила руки ей на плечи.       — Всё, что будет дальше, ты заслужила. Не из-за крови, не из-за связей. А потому что ты настоящая. В этом мире мало настоящих людей.       — Спасибо, — тихо сказала Гермиона.       — Только не расплачься. Мейкап с утра ещё держится, и мне лень всё начинать заново.       — Идеальный повод не плакать, — усмехнулась Гермиона.       Они стояли так какое-то время — подруги, в чью дружбу никто бы не смог поверить. Лев и змея. Ум и дерзость. Две женщины, которые не верили в случайности, но всё чаще верили в судьбу.       

***

      Большой зал Министерства был залит ровным золотистым светом, подрагивающим на колоннах и стеклянных панелях свода, как отражение старинных часов, неспешно отсчитывающих последние минуты. Всё здесь дышало напряжённым ожиданием, но без суеты - уже ничего нельзя было изменить, осталось только дождаться.       По одну сторону зала — штаб Перси: выдержанный, чопорный, с обязательной папкой в руках у каждого помощника и гнетущей тишиной. Строгие лица, прямые линии костюмов, изредка — покашливание и натянутая вежливость. Всё по протоколу, всё по регламенту. Словно и не праздник вовсе, а налоговая проверка.       По другую — её команда. Пэнси говорила с Блейзом, больше руками, чем голосом. Забини выглядел как человек, который сдержал обещание не пить до объявления результатов и теперь горько сожалел. Кто-то из младших помощников ловил сову — прямо на лету. Камеры мерцали вспышками, рассекающими воздух как молнии в тихом небе.       И вдруг — воздух изменился.       В центре зала мгновенно стало тише, словно сама её поступь перенастроила ритм в комнате. Взгляды скользнули к двери, и шепот затих.       Она вошла в зал — не стремительно, не робко, а так, как входят только те, кто больше не нуждается в подтверждении собственной правоты. Пространство будто сдвинулось, подчинилось её ритму: шаг, плавный взмах ткани, взгляд — прямой, но не колющий, сосредоточенный, но не замкнутый.       Её платье — не просто одежда, а заявление. Цвета воронова крыла, матового, плотного, впитывающего свет и взгляды, оно сидело на ней, как броня — строгий ворот, подчёркнутая талия, свободный, величественный силуэт. Длинные рукава расширялись, переходя в широкие, почти крыловидные — как будто за её спиной расправились тени. Каждый её шаг порождал движение ткани, и это движение было похоже на шёпот магии — неуловимой, древней, закодированной где-то между складками.       Магловская строгость линий здесь спорила, но не конфликтовала с волшебной театральностью. Пояс с серебряной пряжкой — почти артефакт — блеснул под светом, будто намекая на принадлежность к обеим культурам одновременно. В этом наряде не было ни жеманства, ни попытки понравиться: он был собран для того, чтобы выдержать, убедить, победить.       И, когда она остановилась в центре зала, в этот короткий миг не существовало ни выборов, ни публики, ни интриг. Была только она — женщина, которая не пряталась, не играла, не уступала.       Она не смотрела на публику — только прямо перед собой. Лицо спокойное, чуть холодное, как поверхность воды ранним утром. Но в этом спокойствии читалась сила. Сила женщины, которая прошла через всё, не сломавшись, и пришла забрать то, что ей принадлежит.       Пэнси уже была рядом: тихим жестом поправила край мантии, взглядом одобрила образ. Где-то на заднем фоне Блейз драматично выдохнул:       — Мерлин с усами. Даже я бы за тебя проголосовал ещё раз.       Она слегка улыбнулась:       — Не стоит. У тебя и так три фамилии в списке.       — Четыре, — поправил он.       В том, как Гермиона держала спину и подбородок, как тихо стояла — без суеты, без паники — уже была разгадка. Она пришла сюда не ждать, а принять. Что бы ни произошло.       И весь зал это почувствовал.       Где-то в противоположной части зала Перси поднял голову, поймав её взгляд. Он стоял рядом с министром в отставке, вытянувшись в струну, с каменным лицом. Всё ещё надеялся.       Гермиона направилась к ним спокойно, почти медленно, будто давая этому моменту проявиться до конца. Перси выпрямил плечи, как будто это могло компенсировать всё остальное. Он кивнул ей сухо и формально,словно признавал: да, она здесь. Но не более.       А вот Кингсли улыбнулся. Легко, глубоко, словно знал: всё уже решено.       — Мисс Грейнджер, — сказал он, и в этом "мисс" было не столько официальное обращение, сколько жест доброй иронии, — Вы сегодня особенно напоминаете ту девушку, которая в своё время возмутила половину совета тем, что спросила, почему всё устроено именно так.       — А вторая половина возмутилась тем, что я осмелилась предложить, как может быть иначе, — усмехнулась Гермиона.       Кингсли слегка кивнул.       — И всё-таки многие из них остались в зале.       Он не назвал имён, не уточнил, кто поддержал, кто отшатнулся. Но в его тоне сквозила правда, которую она чувствовала всей кожей: он всегда был за неё. Даже когда хранил нейтралитет. Даже когда вынужден был молчать.       — Ваш путь — не из лёгких, — добавил он, глядя прямо ей в глаза, — но Вы его прошли так, что каждый шаг стал дорогой для других.       Рядом, немного позади, Гермиона краем глаза уловила знакомые лица — семья Уизли. Флёр с Биллом, стоящие чуть поодаль из вежливого интереса. Джордж с женой — не скрывая, что держат кулаки. Молли — строго, будто наблюдает за школьным экзаменом, где хорошая девочка обязательно должна знать, что делать. Джинни не было — и это сказало больше, чем её присутствие.       Кингсли тем временем наклонился чуть ближе.       — Не позволяй им заставить тебя усомниться в себе, — сказал он, негромко. — Когда они будут аплодировать, не думай, что они вдруг прозрели. Просто мир догоняет тех, кто шёл вперёд. Медленно. Всегда медленно.       Её голос тоже был тихим:       — А если я ошибусь?       Он чуть улыбнулся:       — Тогда исправишь ошибки. Как это было всегда.       Сзади кто-то громко чихнул — Блейз, очевидно. Пэнси закатила глаза. В штабе Гермионы что-то заволновалось: влетел совёнок с лентой на лапке, подхваченный помощником прямо в воздухе. Взгляды начали скапливаться, движение — сгущаться, воздух — становиться плотнее.       Перси деликатно поправил манжеты, но глаза не отвёл.       — Всё ещё надеешься? — спросила она его, глядя прямо в глаза.       Он не ответил, только слегка сжал губы.       Гермиона посмотрела на Кингсли:       — Спасибо. За всё.       Он кивнул:       — Не благодарите меня, мисс Грейнджер. Это ваша заслуга.       И в этот момент кто-то выкрикнул её имя. Вспышки камер снова зажглись, и в воздухе зазвенело:       — Результаты!       А Гермиона стояла спокойно, на шаг впереди. Готовая.       Зал замер.       Не тишина — нет. Не пустота. Это было что-то иное. Ожидание, настолько плотное, что его можно было резать ножом. Воздух стоял, будто при грозе, за миг до того, как небо рванёт. Все знали, что это мгновение наступит. Но никто не знал, как именно.       Кто-то тихо сказал:       — Сейчас.       В центре зала под старинным куполом, из которого золотом стекали часы, вспыхнули огни. Медленно, один за другим, появлялись знаки: древние, колдовские, вписанные в символ власти. Они всплывали из воздуха, как светящиеся линии, и собирались в один символ — герб Министерства. За ним — цифры беззвучно появлялись по одной в воздухе.       Сначала — просто 1.       Потом — 6.       Потом — 1.       В конце — 7.       Голоса. Одна тысяча шестьсот семнадцать за Грейнджер.       Вторые цифры вспыхнули рядом — 636. Штаб Перси онемел.       И тогда зал взорвался.       Как будто кто-то ударил по нему заклятием радости. Кто-то вскрикнул. Камеры вспыхнули разом, ослепив на миг. Штаб Гермионы сорвался с мест: крики, слёзы, кто-то уже бросался обнимать друг друга, кто-то — в коленопреклонённой молитве. Блейз закричал:       — МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ! — и, кажется, наконец-то открыл шампанское.       Пэнси бросилась к Гермионе, воскликнула что-то сквозь смех и слёзы, но та почти не слышала.       Она стояла.       Всё ещё в центре.       Как будто гроза прошла сквозь неё, но не сбила с ног. Лицо было спокойным. Взгляд — ясным. Она не упала в эту волну восторга. Она была его центром.       Кингсли где-то сбоку кивнул ей с почти отеческой гордостью. А потом — поклонился. Не формально, а по-настоящему. Как колдун — колдуну. Как эпоха — женщине, которая её сменила.       Перси медленно опустил глаза. Кто-то из его команды уже уходил. Его мать стояла с побелевшими костяшками, сжимая сумочку, но ничего не сказала.       Гермиона вздохнула. Глубоко. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Грудь наполнилась воздухом, будто она только сейчас позволила себе дышать. И в этом выдохе было всё: путь, боль, выборы, потери, любовь, и… да — победа.       Вдруг — рядом — рука. Тёплая, уверенная.       Драко.       Он не сказал ни слова, только посмотрел. Так, как он умеет: будто весь мир сгорел, и осталась только она — а ему этого достаточно. Гермиона взяла его ладонь. Не как женщина, которая нуждается в опоре, а как та, кто позволяет себе нежность, потому что уже не боится быть сильной.       Кто-то выкрикнул её имя. Камеры снова вспыхнули.       Она сделала шаг вперёд.       Гермиона Грейнджер.       Министр Магии.                     Образ Гермионы с утра: https://pin.it/5i6nO7eQf       Образ Гермионы вечером: https://pin.it/3lmiTtU6c              Если брать в расчет, что примерное население Магической Британии составляет 3000 человек, и отмести детей, а также тех, кто по каким-то причинам не голосовал — то думаю такие результаты вполне оправданы.