Хэдканнон: Ты соврала (Невилл)

Солнечный луч пробивался сквозь окна библиотеки Хогвартса, освещая пыльные свитки и поблекшие корешки книг. Она, сидев за столом напротив Невилла Долгопупса, который с сосредоточенным видом разбирался в запутанной генеалогии волшебных растений, украдкой смотрела на него. В последние несколько недель они стали очень близки. Невилл, всегда такой искренний и открытый, словно открытая книга, с легкостью делился с ней своими мыслями и переживаниями. Именно эта его откровенность и заставляла ее сердце сжиматься каждый раз, когда он упоминал что-то о «чистокровных семьях». Ведь она не была чистокровной. Ее отец был обычным молочником а мама продавала на углу продукты, а точнее, давала покупателям гнилые овощи. Когда они только познакомились, она, испуганная насмешками некоторых чистокровных снобов (которые она слышала в свой адрес и раньше), невольно ляпнула, что ее семья «очень старинная, но просто предпочитает держаться в тени». Невилл, сама наивность, принял это за чистую монету, кивнул и тут же перевел разговор на травологию. С тех пор эта маленькая ложь росла, как снежный ком, и каждая невинная фраза Невилла о «настоящих волшебных традициях» заставляла ее чувствовать себя все хуже и хуже. Сегодня был один из таких дней. Невилл, увлеченно рассказывая о своей любимой бабушке, мельком упомянул: — Моя бабушка всегда мне говорит, что чистокровные семьи должны помнить свои корни. Вот почему она так гордится нашим фамильным древом. Ее сердце громко екнуло. Момент настал. Она могла соврать снова, но взгляд Невилла, такой искренний и доверчивый, остановил ее. Он смотрел на нее без тени осуждения, ожидая простой ответ. И тут она почувствовала, как ей стало невыносимо стыдно. И, по закону подлости, щеки покрылись ярким румянцем. — Невилл, — начала она, дрогнув. Невилл поднял голову, его взгляд стал немного озадаченным. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я соврала тебе. — прошептала она, не поднимая голову от тетрадки. Брови Невилла поползли вверх, на его лице отразилось явное недоумение. Прокашлявшись, явно чтобы убрать неловкость, он спросил. — Соврала? О чем? — его голос был мягким, но в нем уже слышалась нотка тревоги. — Я... я не чистокровная, — выдохнула она, чувствуя, как по спине забежали мурашки. Она избегала его честного взгляда, уставившись в свою чашку. — Я просто... я боялась, что ты будешь смеяться надо мной. Или что ты изменишь свое отношение ко мне. Многие ведь презирают тех, кто не чистокровный, да? — еще тише прошептала она. Наступила тишина. Осязаемая тишина, которую можно было словно попробовать на вкус. Она ждала смеха или презрения, или хотя бы разочарования. Но ничего не происходило. Наконец, она осмелилась поднять взгляд. Лицо Невилла было совершенно серьезным, даже немного грустным. Он не смеялся. Он не выглядел брезгливым. Вместо этого в его глазах читалось глубокое огорчение. — Ты... ты действительно думала, что я буду над тобой смеяться? — спросил он, его голос был тихим, почти шепотом. Даже тише, чем ее голос. В его тоне не было ни капли злости, только боль. — Или что мое отношение изменится? Он медленно отодвинул свои пергаменты и посмотрел ей прямо в глаза. — Знаешь, — продолжил он, — я знаю, что такое, когда над тобой смеются. Всю жизнь надо мной смеялись. Из-за всего подряд. Из-за одежды, внешнего вида или Тревора. И меньше всего на свете я хотел бы, чтобы кто-то чувствовал себя так из-за меня. Невилл глубоко вздохнул, его плечи слегка опустились. — Мне... мне немного больно, — признался он, — что ты чувствовала, что должна это скрывать. Что ты не доверяла мне достаточно, чтобы быть собой. Твоя кровь... это вообще не имеет значения. Важно, какой ты человек изнутри, а не по статусу. И ты... ты очень хороший человек. Я ценю твою дружбу. Он протянул руку через стол и мягко взял ее за запястье. Его прикосновение было теплым и успокаивающим. — Я не злюсь, — сказал он, глядя ей в глаза. Но, пожалуйста, не лги мне больше. Никогда. Ладно? Она почувствовала, как слезы навернулись на глаза. Это было не мимолетное облегчение, а, скорее, глубокое чувство вины, смешанное с огромной благодарностью. — Да, Невилл, — ответила она, — Никогда больше. Прости меня, пожалуйста. Невилл слабо улыбнулся. Хлипкий мостик доверия был пошатан, но он надеялся, что вместе с ней он сумеет преодолеть стереотипы этого мира. И самое главное, он надеялся, что она не станет больше врать ему.