Глава 18. Адище.

      Рыжие кудри распались по плечам. Леви видел все лишь моментами. Глаза закрывались, силуэты перед ним кружились, как на детской карусели. Рихтер пошла дальше. С хрупких плеч спала ткань платья — в неловком движении она спустила его с себя, а следом и все остальное.       Нет-нет! Не то время, не те чувства, может, и не тот человек…       Аккерман не смог противиться. Выдохнул, с тяжестью и горечью, вместе с тем выпустив и все сомнения. А под сердцем все еще ныла и жгла свежая рана. Ведьма устроилась перед ним, обнаженная не только внешне, но и душою. До самых косточек, правильно она тогда сказала.       Заманила поцелуями, горячими, страстными, с таким напором, словно боясь упустить. Мысли в голове Леви смолкли на время, и всё-всё вокруг заиграло новыми красками. И слез уже не было, и к горлу не подкатывал ком. Коснулся сам, с желанием, и отпустить более не смог.       Эрсель заглянула ему в глаза, спрашивая разрешения почти на каждое касание. Аккерман всего лишь пару секунд ломал голову над тем, что же такого таилось в загадочных очах. Что-то столь редкое, что он замечал лишь в единицах.       Мудрость, наверняка. Подобное было и в глазах его матери, и в глазах Эрвина…       Эрвин. Леви мысленно произнес имя несколько раз, смакуя, и только спустя время до него дошло. Смит мертв. Стена Мария освобождена от титанов. А тело товарища уже как три недели было оставлено на той самой крыше.       Он вернулся в реальность спустя минуту, и Эрсель, уже что-то заподозрив, ласкала не так навязчиво, поглядывая с вопросом. Аккерман оглянулся по сторонам. Его спальня, теплая и чистая. За окном еще слышны крики солдат. Причем, на удивление, радостные. Рядом — ведьма, с которой время длилось по-другому, с которой и чувства совершенно иные…       Но что было до этого?       Голова закружилась от нахлынувшей лавины воспоминаний — настолько много их исчезло всего на пару часов. Леви помнил каждую мелочь, каждого солдата и сказанное кем-либо слово…

***

      Вечер после спектакля в Гермине был слишком откровенным. Да и весь оставшийся месяц перед экспедицией оставался в памяти Леви не менее странным. Естественно, ведь тогда все были на взводе и даже простые тренировки заканчивались спорами солдат о том, настолько ли страшна и опасна будет грядущая экспедиция и судьба человечества.       Страшно было глядеть на бывалых солдат, даже на товарищей офицеров, а про новобранцев и вовсе Аккерман сказать ничего не мог. Глядя на них, вспоминал только первую вылазку сто четвертого корпуса и пугающее соотношение мертвых и выживших.       В последний вечер солдаты веселились. Начальство военных отделений соизволило порадовать смертников мясом, и те шумели и хохотали на всю столовую. Поначалу их даже пытались заткнуть, но бестолку. Аккерман поглядывал на них за ужином, невольно приподнимая уголки губ. А потом в приятный разговор о юнцах ворвался Эрвин со своими рассуждениями о количестве смертей, которые их ждут всего лишь через день.       Смит к вечеру заперся у себя в комнате. Никого не пускал, на вопросы не отвечал даже через дверь. Покидая столовую после ужина, обронил неловкую фразу, мол, ему нужно собраться с мыслями перед предстоящей экспедицией. Товарищи больше не упрашивали, не давили. Менять что-либо было поздно. Леви попытался напоследок вставить свои пять копеек, но, как и ожидалось, Эрвин был до конца верен себе и своим убеждениям.       Всеобщая шумиха выматывала, и Леви совершенно случайно подслушал разговор несносного Йегера с его друзьями. Армин рассуждал еще немного неуверенно, но уже с такой мудростью в голосе, которую заметить можно было далеко не в каждом. Восторг был слышен в его речах, и пусть ни друзья, ни Аккерман особо-то и не верили в его слова о дальнем океане, об огненной земле, о песчаных равнинах…       Только один человек умел так красиво и сладостно для слуха рассуждать, убеждать в красоте того, о чем впервые слышат другие. Леви противился ассоциациям всю ночь, но в глубине души сравнивал их обоих. Эрвина, чья мечта могла быть вот-вот достигнута, и Армина, чьи желания казались ему бредом, но в которые он поверил так же, как однажды в мудрого Смита…       «Будет обидно, если такой способный солдат погибнет», — думал тем вечером Леви, уже не столько обращая внимания на разговоры трех солдат, сколько с головой погружаясь в тревогу и предвкушение.       На удивление, утро Леви также помнил в подробностях. Он заявился к Эрсель рано, еще до того, как проснулись все солдаты. Она так же, как и он, не спала полночи. Целовала шершавые ладони, на них стекали слезы, и Аккерман сам держался с трудом в те минуты. Наверное, всю свою силу потратил, чтобы не пустить слезу лишний раз. Для него то ощущение было в новинку. Женщина, ласковая, дающая столько любви, провожала со слезами на глазах, а он боялся глупой смерти с каждой минутой все больше и больше.       Только вот лица со временем стали мутнеть. Что лицо Рихтер, такое расплывчатое перед отъездом, что солдаты, что близкие товарищи — все смешалось в одно, а в голове каша и в то же время холодный расчет.       Провожали их гражданские с радостными криками. Их было не разобрать со стены, но солдаты точно знали, что они — надежда, опора и гордость. Этого ли хотел Эрвин, задавался вопросом Леви, из раза в раз поглядывая на его суровый профиль в тот день.       А битва… Битва как в тумане. Ночь была белая. Неудивительно: лето ведь. В такие ночи хотелось бы ходить по пустым улицам и болтать о глупостях. Однако у резко возникшего звероподобного были иные планы.       Новобранцы не сдерживались. Плакали. По крайней мере, так ему рассказывали выжившие солдаты уже впоследствии. Несколько даже попытались сбежать, гонимые желанием жить подольше припеваючи, но были съедены титанами. В те моменты начинало казаться, что каждого разведчика ждала одна и та же участь.       Леви отчетливо помнил, как, закричав во весь голос, без одной руки, Эрвин возглавил целый отряд новобранцев. Мясо на убой — по-другому не скажешь. Погибли быстро, прихлопнутые камнями, словно мухи тряпкой. И Смит следом за ними.       Времени думать не было, да и приказ был отдан еще до начала кровавого месива. Стоило только звероподобному появиться, Эрвин, казалось, без сомнения отдал приказ.       — Майк, Леви, — строго начал он, чуть дергаясь от пугающего предвкушения, — мы с новобранцами поскачем на звероподобного толпой. Отвлечем его. Вашей задачей будет убить его, а при возможности взять в заложники. На вас вся надежда.       Они с Захариусом даже не переглянулись, как бы ни хотелось. Надежда была на них, ведь Эрен, тот самый спаситель, коим его прозвали гражданские, сам нуждался в помощи ничуть не меньше. Титан-зверюга ростом под двадцать метров спокойно себе разминался, почесывал спину, да, наверное, блох искал в своей грязной шерсти, пока сотни готовились к смерти.       Чувства пришлось отключить, и оставался лишь холодный рассудок. В такие моменты Леви попросту внушал себе, что он сильнейший, что он обязан, что он — всего лишь инструмент для шинкования титанов. Больше не трясло. Спустился со стены, не глядя на солдат, ведь знал: не сдержится, потянется спасти.       Захариус не смог. Пролетев на УПМ по другую сторону от звероподобного, опустил взгляд вниз. Там, за крупным камнем, уже лежало тело товарища. С высоты полета он уже не мог разглядеть, куда ранен Смит, дышал ли он еще, или тело уже начинало остывать.       Майк позже рассказывал, что в тот момент не смог быть сильным. Не смог держаться, даже пустил одну единственную за долгое время слезу. Пятнадцать лет были товарищами, друзьями. И жили неподалеку, и на учебе — всегда вместе. Везде. В тот момент зверюга ростом со стену отняла частичку его.       Боль сыграла звероподобному на руку. Он выдохнул поначалу, стоило крику солдат поутихнуть, а лошадям подохнуть, еще не добежав даже до холма, на коем он стоял. Однако слух его не обманул. Приближающийся свист УПМ смешался с чьим-то ужасающим криком.       Леви тогда уже хотел прокричать, мол, Майк, остановись, но вовремя одумался, ведь лишнее слово — и зверюга застанет и его. Аккерман внушал себе до щемящей боли в сердце, что сейчас перед ним только приказ. Единственный последний приказ, и ничего более.       Но стоило титану замахнуться лапой и нехило рассечь спину Захариуса когтями, как чувства оказались сильнее. Леви ринулся к товарищу, словил уже падающего на землю и кряхтящего, а чудовище метров двадцати заговорило пугающе и с хрипом:       — Так, значит, я добил не всех, — словно потешаясь, он приложил палец к губам. — В следующий раз нужно быть повнимательнее.       Леви еще не видел говорящих титанов. Только знал о них из рассказов Захариуса и даже тогда представлял, какой шок и страх пережил товарищ, даже будучи бывшим сильнейшим воином, встретившись с чудовищем вновь.       Зверюга потянулась за камнями вновь, и у солдат была всего лишь пара секунд. Аккерман уложил Майка за булыжник, подальше от остальных трупов, проверил пульс наспех — еще дышит, — и ринулся с еще большей злобой на громадину на холме.       Зверюга расхохоталась, но страшно тогда уже не было. Ни испуга, ни горя от утраты, ни ненависти. Наверное, одна лишь ярость тогда позволяла ему двигаться. Звероподобный смеялся и дальше, и, стоило Леви зацепиться за его покрытую шерстью ногу крюком от УПМ, разбитый булыжник тут же полетел в него мелкими, но весьма тяжелыми камнями.       Упал близ титана. Рука заныла. Удивительно, как еще не отвалилась, ведь камень размером с голову свалился прямо на предплечье, да и под коленом зажгло почти что до слез. Но Леви чувствовал всем своим нутром, что боли нет.       Есть лишь приказ.        Месть настанет вот-вот, так быстро и без томительного ожидания… Замахнулся вторым мечом на одну руку обладателя зверюги, но отрезать уже не успел.       С неразумными титанами разобраться было несложно, однако с больной ногой тащить к стене здоровяка по типу Майка — та еще задача. Аккерман всегда рассчитывал свои силы и тогда прекрасно понимал, что, видимо, потерял еще одного товарища.       Он уже сбился со счету, сколько раз обдумывал, какой выбор мог сделать, чтобы все изменить.

***

      Леви глотнул свежего воздуха в проветренной комнате. Зажмурился, распахнул глаза и ожидал увидеть перед собой поле битвы с сотней мертвых солдат, с еле дышащим Майком, уже настолько погрузившись в свои воспоминания, но вместо этого…       — Леви, с тобой все хорошо? — завидев тревогу на его лице, вдруг с легким испугом подала голос Эрсель.       Вернулся в реальность он в один момент, когда теплая ладонь ласково коснулась руки. Отрезвляет. Однако хотел ли он возвращения сюда? Хотел ли, чтобы все закончилось именно так — словно ночной кошмар, не оставивший воспоминаний. Навряд ли.       И в глупой попытке заглушить боль и испуг от недосказанности он потянулся к ней, отчаянно целуя и кусая мягкие губы, сжимая ее так, словно она последняя надежда или выжившая в его поганой жизни.       Воспоминания назло проявлялись в самый неподходящий момент.

***

      Леви казалось, что разговор на крыше длился целую вечность. За пару минут он успел несколько раз полностью разглядеть и все раны на лице Эрвина, и ссадины на молодых лицах выживших солдат, и отчаяние в их глазах, от чего становилось тошно.       Чтобы он ни выбрал, его бы кто-то да точно осудил бы. Ханджи, дорожащая Эрвином ничуть не меньше его, настаивала на важности Смита в разведке. Эрен с Микасой, чьи взгляды уже не были детскими и полными нелепой надежды, без умолку твердили о привязанности и любви к мальчишке, в глазах которого он совсем недавно застал мудрость.       Глупость. Мимолетное сочувствие. Это от нервов. Леви потянулся холодной окровавленной дрожащей рукой к Смиту, уже готов был ввести инъекцию, коснувшись шприцом кожи, но близкий и мудрый товарищ отмахнулся, весь нахмурился, словно прося не трогать его.       Солдаты молчали, когда жидкости в шприце становилось все меньше и меньше, а Армина начинало потряхивать от вводимой инъекции. Микаса с Эреном чуяли: лишнее слово, и капитан передумает. Лишний взгляд, движение — да что угодно, по их мнению, в тот момент могло спровоцировать смерть ближайшего товарища и друга.       Конец битвы Леви помнил туманно и смазанно. Да будь его воля — он и спустя время попытался бы забыть об этом кошмаре. Помнил только, что хромал, а Ханджи с заметной обидой и непониманием его действий перевязывала ему поврежденную левую руку и больную ногу. Помнил, как Захариус из последних сил вернулся на стену, взлетев на УПМ. Благо, титанов тогда за стеной особо не бегало, и Майк успел набраться сил, чтобы вернуться к товарищам.       По пути к корпусу все молчали. Ночь была белая-белая, красивая до немого восторга. И даже подметить это никто не решался, пройдя через самое настоящее адище и зная, что оно будет поджидать их снова и снова.       Подробнее всего Леви помнил свое пребывание в лазарете, и далеко не от приятных чувств и радости тому, что выжил, вовсе нет. От тяжелого осознания того, какая ноша вновь упала на него.       Все солдаты поспешили в лазарет сразу же. Один он не торопился, заводя лошадь в конюшню. Та, уставшая и еле выжившая, ластилась к нему, а из Леви силы уходили с каждым движением, и, подходя к крыльцу лазарета, он еле держался на ногах. Перед глазами туман, в голове еще хуже: самая настоящая каша, бардак такой, каких он еще не видал.       Эрвин погиб. И это было выбором Леви, его самого, ему нести за это ответственность и впредь сожалеть о своем же решении.       Эрвин погиб. Погибли и еще около сотни солдат, все с бешеным рвением в глазах, а у могла быть счастливая жизнь.       Эрвин погиб. От этой мысли все органы будто сжимались, тошнота подкрадывалась к горлу. И последующее осознание добило: он не выполнил последний приказ Эрвина.       Леви свалился без сил на крыльцо лазарета, уже поднявшись по ступеням. Раненая нога ныла, однако больнее было на душе. Он уже давно не чувствовал себя таким жалким, беспомощным. Вновь становился щенком. По щекам слез не стекало, но начавшийся внезапно дождь намочил и одежду, и бледнеющее лицо, и свежие раны с порезами.       — Эй, Эрсель, поищи где-нибудь капитана Леви! Мелкие сказали, что он выжил, — послышался хриплый крик Ильзы и приближающиеся шаги.       Дверь в лазарет открылась. А внутри тепло, уютно, даже запах спирта уже казался Леви более приятным, чем запах собственной крови. Приподнял взгляд из последних сил — встревоженная ведьма стояла на пороге. И сил обронить хотя бы слово не хватило.       Аккерман только моментами слышал голоса врачей. Сначала Рихтер штопала ему раны, и было лишь слегка больно, потом Лилит начала расспрашивать и велела привести его в порядок. О, точно, Лилит же еще не подозревала о смерти Эрвина, и никто сказать ей так и не решался.       Очнулся Леви уже спустя два дня, как впоследствии рассказывала ему Эрсель. Он даже облегченно выдохнул поначалу, проснувшись от звонкого пения птиц за окном, запаха каши, исходящего из коридора, и абсолютной тишины. Но уже спустя пару секунд воспоминания ударили в голову, словно пронзив черепушку наточенным кинжалом.       — Ох, ты очнулся, — только зайдя в палату, облегченно и радостно подметила Эрсель.       Этого ему в какой-то степени не хватало. Чьего-то спокойного и ласкового тона, тишины и простого отдыха. От воспоминаний о битве, от грызущей изнутри вины уже рвало, хотя есть хотелось гораздо сильнее. Леви водил по лицу ладонями, растирал опухшие глаза в попытке вернуться в реальность, надеясь, что все это — глупый кошмар, но правда была горькой.       — Леви, — с тяжестью в голосе начала Эрсель и присела рядом, на край больничной кушетки. — Ты помнишь, что произошло?       — Эрвин мертв. И еще сотни солдат тоже. А я не выполнил его последний приказ, — с щемящей болью в груди отозвался Аккерман.       — Я могу позвать Ханджи или кого-нибудь из солдат, — коснулась его сначала, но потом отдернула ладонь, решив, что это уже лишнее. — Как ты себя чувствуешь? Тошноты нет? Рука, нога, что-нибудь болит?       Леви только помотал головой. Держался, лишь бы не раскиснуть при женщине. Одним взглядом смог все сказать, а Рихтер и препятствовать не стала. Она ушла на какое-то время и вернулась уже с подносом с едой.              — Тебе нужно поесть. Хотя бы немного, — она коснулась его лба, параллельно наливая чай в кружку и куда-то торопясь. Конечно, она же врач, и Леви уже понимал, сколько нудных процедур ему предстояло пережить. — Температуры нет — уже неплохо. Но ты все еще весь в ссадинах, изнеможен, и у тебя ранены рука и нога. Так что какое-то время тебе придется провести здесь…       Здесь, в одиночестве и один на один с терзающими мыслями. Даже костыли вряд ли выдадут в первые дни. Лилит подобное никогда не одобряла. Леви закатил глаза. Просто прекрасно: ему предстояла как минимум одна неделя гниения в больничной койке и борьба с тем, как бы не придушить себя после всего пережитого адища.       Эрсель еще какое-то время была рядом с ним в тот день, да и пыталась лишний раз не покидать палату. Знала, что иногда бывает с солдатами, пережившими такой ужас. Даже окно прикрыла на всякий случай.       — Как там Ханджи? — несколько минут мешая уже остывшую кашу, вдруг поинтересовался Леви.       — За ней приглядывает Элиас. Она лишилась глаза, и хоть пока никакого воспаления нет, но чувствует она себя так же… Паршиво.       Паршиво, по-другому и не скажешь. Леви в те часы успокаивал себя только мыслями о неплохой еде, которую сделали кухарки, да и присутствие Эрсель кое-как скрашивало поганый день. Он рассматривал ее какое-то время, пока ведьма убиралась в его палате, вновь заваривала чай или просто тревожно расспрашивала о состоянии.       Красивая. От усталости Леви стал излишне честен с самим собой и впервые сознавался себе в восхищении. Им, врачам, уже выдали новую форму, и она какое-то время даже жаловалась на то, как нелепо выглядит в беленьком головном уборе и боится замарать светлое рабочее платье. Он в ответ только кивал или спорил с ней, совсем тихо. И поглядывал исподлобья. Все же Леви стал жалеть, что не замечал в ней всех прикрас.       — Ханджи зайдет к тебе, как только ей станет полегче. Тебе пока что не стоит подниматься на ноги без весомой причины, — заключила Эрсель, с огорчением поглядывая на больную ногу капитана.       — И сколько мне придется здесь лежать? — Леви сам только после ее слов вспомнил про больную ногу. Конечно, колено еще не ныло, но это до первого шага.       — Две недели точно. Дальше уже посмотрим, что будет с твоей раной. Не волнуйся, работа подождет, да и остальным солдатам разведки сейчас явно не до этого.       Напоследок она напомнила Аккерману про еду и сказала, что зайдет ближе к вечеру. А Леви от первых часов пребывания в одиночестве в лазарете уже сходил с ума и даже стал скучать по назойливым рассуждениям Ханджи. Конечно, ведь после такой битвы и кусок в горло не лез, и спать не хотелось, и при всех его попытках подняться с койки нога предательски ныла, да и рука побаливала ничуть не меньше. Оставалось только думать, вспоминать битву, те болезненные минуты, проведенные на крыше. Вспоминать последние минуты с Эрвином.       Эрсель не соврала: заявилась ближе к вечеру с полной корзинкой еды и чайником в руках. Начала раскладывать все на стол, болтать о чем-то в нелепой попытке отвлечь Леви от убивающих изнутри воспоминаний.       — Тебе сейчас нужно лучше питаться. Я принесла немного фруктов, в них много витаминов, да и это тебе явно не помешает. Уж не знаю, нравится ли тебе шоколад или нет, но отец недавно присылал одну плитку из столицы. Я подумала, что тебе стоит попробовать.       — Шоколад? — слегка сонно приподнялся с койки Леви, поглядывая на заполненный едой стол. Черт, в тот день все выводило его на воспоминания об Эрвине. Смит ведь был первым, кто дал Леви попробовать столичную сладость.       — Налила тебе чаю, с ним будет вкуснее. Как твоя нога? А рука? Ничего не болит? Ты ведь не вставал с кровати без надобности?       Она тревожилась, задавала сотни вопросов и, не дожидаясь ответов, начинала в спешке осматривать его, мерять температуру, проверять все то, что Леви даже в голову не приходило. Он уже хмурился, не понимая такой спешки. Уже начал смиряться с тем, что лежать ему в этих четырех стенах еще дохрена и больше.       — Спокойнее, ведьма, — ворчливо отрезал он и как бы случайно положил свою ладонь на ее.       — Прости. Я просто хочу быть уверена в том, что с тобой все хорошо и ты пойдешь на поправку, — она сжала ладонь, впилась в нее ногтями, говоря с легким надрывом, и Леви быстро все понял.       — Кто-то умер в лазарете?       — Да… Один новобранец, который был ранен еще до атаки на звероподобного. У него были все шансы выжить, мы лечили его два дня, а сегодня утром…       Эрсель вся побледнела, присев на край кровати. В глазах — пустота, да и смотрела она сквозь Аккермана.       — Он скончался от перитонита. Врачи присматривали за ним полночи, и все было хорошо, но он умер во сне и даже не успел никого позвать…       Леви не знал, что такое перитонит. Эрсель еще какое-то время перечисляла все то, что они с коллегами делали, лишь бы совсем юный солдат выжил, и Аккерман мало чего понимал, но знал наверняка: помощь требовалась не только ему. Женские руки дрожали от страха и легкой прохлады в палате, которая была ему вполне по душе.       — Он не первый и не последний, ведьма, — ответил он грубо, но честно, прикрывая трясущиеся плечи одеялом. — Ты сделала все, что смогла.       — Мне хочется верить, что он не злился на нас в последние минуты жизни. И что умер во сне, без боли… В конце концов, хочется верить в то, что ни ты, ни Ханджи, ни Майк не уйдете так резко.       В какой-то степени, уйти Леви хотел точно так же, как и тот солдат. Во сне, без боли, даже не понимая этого. Но ей бы он в этом не сознался.

***

             Аккерман с трудом понимал солдат, которые любили лечиться в лазарете и отдыхали в нем. Сам был готов на стену лезть от скуки. Пытался ходить, опираясь на стены, выпрашивал костыли. Их все же дали спустя время, но веселее от этого не стало. Нога всё так же ныла, а голова трещала от мыслей.       В смены Марго ему было особенно скучно, и желание съязвить возрастало с каждым её приходом в палату. Шмидт смотрела на него холодно и так, словно он ей всю жизнь попортил. Морщилась, спрашивала всё надменно и закатывала глаза, когда он начинал ворчать о качестве уборки.       В смены Элиаса Леви просто жалел, что выжил. Всё больше ему хотелось оказаться в пасти титана или под булыжниками, в особенности когда парень начинал болтать. Он был не особо-то младше капитана, но до ужаса болтлив и невнимателен. Убирался кое-как, в чай капитану добавлял сахар и заваривал совсем немного, как будто жалел заварки для больного, а еле горячий напиток становился похожим на мочу.       Благо, следом за Элиасом всегда была смена Ильзы. Она чем-то раздражала, хамила и травила пошлые анекдоты, даже похлеще заядлых пьяниц в кабаках, но хотя бы говорила. Сама приставала, подшучивала и заводила самые разные и чересчур личные диалоги. Леви в её смены даже усмехался. Забавно это было. Всегда думал, что Ильза его ненавидела, а теперь она делала ему уколы и помогала дойти до сортира. Кажется, ее не меньше, чем состояние капитана, волновали их отношения с коллегой, но Леви быстро затыкал ее напоминанием об их с Шмидт тайном романе, и брюнетка переставала навязываться.       Леви облегченно выдыхал, когда осознавал, что на следующий день его разбудит Эрсель. Она ухаживала за ним только в первые дни, а потом пропала. По словам остальных врачей, ездила за поставкой и ещё несколько дней занималась другими солдатами и отчётами. В общем-то, как всегда крутилась, как белка в колесе.       Эрсель будила его ласковыми речами ранним утром, и Аккерман успокаивался от мысли о том, что он единственный больной, к которому ведьма проявляла такую заботу. Он не переставал думать об Эрвине, о правильности своего выбора почти все время, голова уже забивалась бредом, вопросами о смысле жизни и каждой мелочи в ней.       Леви в глубине души сначала был рад. Ведьма заваривала чай правильно, убиралась тщательно и говорила важные и добрые слова. От её присутствия в целом становилось спокойно, словно ничего и не было. Вот только стоило ей достать шприц, Леви начинал понимать, насколько неловким теперь будет их общение.        Теперь Рихтер не только выслушивала его редкие рассуждения о сожалениях и ворковала, но и ставила ему уколы в задницу, и водила до сортира, и задавала самые неловкие вопросы, сама слегка смущаясь. Благо, эта дурость отвлекала от всех ужасов.       Через неделю, проведенную в лазарете, Леви наконец-то посетил и палаты товарищей, и даже наведался в сестринскую к врачам, благодаря за хорошо выполненную работу. Тревога за несносного Йегера была ничуть не меньше страха за остальных близких, и капитан даже тайком выбрался из лазарета, посетив комнату Эрена.       — Капитан Леви! Вы чего здесь забыли? — завопил Йегер удивительно эмоционально для солдата, узревшего адище.       — Пришел проведать. Разве неясно? — закряхтел от боли в ноге Леви и присел на край кровати.       — Разве вы не должны лежать в лазарете и лечиться? — недоверчиво спросил Эрен и сощурил глаза. — А врачи разрешили вам покинуть лазарет?       — Не лезь не в свое дело. Мелкий еще, — прыснул Леви, и одного его взгляда хватило, чтобы Йегер перестал вести себя как заботливая мамка. — Как самочувствие после битвы?       — Могло бы быть и хуже. Мы... Выжили и добрались до подвала. Это главное. — Эрен взял в руки ключ, все еще висящий на его шее. — В последнее время я много думаю об отце...       — Выкладывай, а то с ума сойдешь со своими мыслями, — говорил с пониманием в голосе Леви.       Он внимательно слушал Йегера часами напролет. Его рассуждения, ностальгию, сожаления и грусть о собственной слабости, как говорил он сам. Эрен не утихал ни на минуту. У мальца голова чуть ли не взрывалась от количества мыслей, и Леви прекрасно знал, что поделиться тревогами тот с Микасой и Армином не сможет. Аккерману самому в молодости нужен был наставник, который вывел бы его на нужный путь. И теперь он смотрел на Эрена, моментами вспоминая молодого себя. Йегер ни черта не понимал и уже потерял суть разговора, все размышления смешивались в один большой ком.       Леви не толкал длинные речи, стоило Эрену притихнуть. Он только потрепал юнца по волосам, вздыхая тяжело, но всем своим видом показывая, как хорошо понимает его.       — Делай такой выбор, чтобы потом не жалеть.       Дверь в комнату скрипнула, и послышался громкий голос Ильзы. Весьма неожиданно. Она закатила глаза, оперевшись на дверной проем, и, сложив руки на груди, ворчливо подозвала Леви:       — Если собираешься всю жизнь скакать на костылях, то валяй, шляйся по казармам сколько душе угодно. Но получать нагоняй от Лилит и Эрсель я не горю желанием, так что поднимай свою задницу и марш в палату.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты невоспитанная хамка? — скрипя зубами, ответил Леви и начал подниматься с кровати. Это еще давалось тяжело, но добраться до лазарета нужно было быстрее, чем это сделала бы Лилит.       — Ты, раз десять на дню. Так что смысла напоминать нет.       Ильза помогла ему подняться, протянула костыли и по пути обратно, в палату лазарета, еще какое-то время ворчала или грубо подшучивала над ним. А Леви... В большинстве своем он пропускал ее слова мимо ушей, осознавая, кем стал для Эрена и других юных солдат.       Леви теперь был для них примеров для подражания. Некой отцовской фигурой, на которую они рассчитывали и которой доверяли. Эта мысль грела сердце, но и огромная ответственность, следующая от духовного родства с солдатами, пугала не меньше, чем титаны.

***

      Леви пришел в себя, только когда чужие горячие губы коснулись его щек. Эрсель уже двигалась на нем, а он, оказывается, все это время толкался ей бедрами навстречу. Не помнил, как пришел к этому, ведь все мысли были забиты резко проявившимися воспоминаниями.       Это было похоже на задержку дыхания. Он однажды пробовал по молодости: проверял, сколько сможет не дышать под водой. И, вынырнув, задыхался, жадно глотал холодный воздух губами. Только теперь Леви хватался за реальность, пытаясь не утонуть в болоте сожалений с головой.              — Леви… — зашептал нежный голос ему на ухо. — Не сжимай так сильно.       С каждой минутой и сказанным Эрсель словом он все больше и больше возвращался в реальность. В тревоге обернулся по сторонам. Его окружали не стены лазарета, не трупы новобранцев и даже не титаны, а заботливые женские руки и тепло от камина. Ведьма на нем двигалась без спешки, и былой прилив возбуждения быстро пошел на спад, а по ее просьбе руки опустились с округлых и пухлых бедер вниз, на диван. Он уже успел расцарапать ей кожу на пояснице и ягодицах, отвлёкся надолго и явно портил весь момент.       — Все хорошо, — словно почуяв неладное, шептала Эрсель.       Она ластилась к нему, проходилась по бледной шее дорожкой коротких поцелуев, и в моменте Леви даже сам потянулся к ней. Впился губами с еще большим рвением и чувственностью, чем обычно, но даже страстные поцелуи не спасали.       Пути назад не было. И воспоминания теперь смешивались в одно единое, путались между собой. Сначала звучал голос матери, ее последние слова перед смертью, вперемешку ему послышался звонкий смех Кенни, слегка навязчивая забота Петры, мудрые рассуждения Эрвина, и все-все слова тех, кто когда-то был ему дорог.       «А когда мы переживем эту экспедицию, расквитаемся со всеми титанами! Вот тогда, Леви, мы сможем все вместе смотреть на небо и звезды, сколько душе угодно!»       Изабель. Ее звонкий голос теперь звучал в голове сильнее всех. Леви зажмурился всего на пару секунд, на сердце стало больно почти что до слез. Магнолия ведь взглянула на небо всего лишь несколько раз.       Распахнув глаза, он уже не увидел столь дальнего образа девчонки с двумя хвостиками. С ним и на нем тогда была совершенно другая женщина. Женщина, а не девчонка лет семнадцати. Иная: спокойная, мудрая к своим двадцати трем годам, ласковая и не столь бодрая…       Изабель была совершенно другой, но Леви стал смиряться — ее призрак будет являться к нему в кошмарах в самые неподходящие моменты.       И каков бы ни был его шок, тело все еще находилось в возбуждении. Он тихо прошипел Рихтер на ухо и вышел из нее. Кончил, тихо, почти без ожидаемых эмоций на лице. Сперма стекала по всей длине, слегка запачкав руки ведьмы совсем рядом, да и сама Эрсель уже готовилась к скорому оргазму и явно рассчитывала на то, что не останется не удовлетворенной.       — Изаб…       «Что ты творишь, щенок», — пронеслось в мыслях Леви сразу же после незаконченного имени.       Он и подумать не мог, что произнесет это имя при ней снова, в такой обстановке и вслух. Аккерман вновь начинал считать себя щенком. Жалким, провинившимся и все еще глупым, каким и был раньше.       Леви с едва заметным испугом поднял взгляд на Эрсель. Ее томный взор тут же изменился, и от прежней страсти уже ничего не оставалось. Она все еще тяжело дышала, но смотрела сквозь.       И долго думать не нужно было, чтобы понять, что это конец.       Эрсель с тяжестью вздохнула, и даже по ее движениям, которые были сделаны из последних сил, отчетливо ощущались глубочайшее разочарование и боль. Она без особой спешки оделась, потуже завязала пояс платья на талии и присела рядом.       — Изабель? — прошептала она имя, которое наверняка, по мнению Леви, уже стало ей ненавистным. — Я знала, ты еще не забыл ее полностью, но мне казалось, что ты почти смог…       — Да. Почти смог.       Леви прокашлялся и привел себя в порядок довольно быстро. Он протянул ведьме чашку с чаем, стоящую ранее на небольшом столике. Не так сказанная фраза, и она бы ушла от него тут же. Хотя он уже понимал, что окончательного ухода Эрсель ему не избежать.       — Я не могу винить тебя, злиться… Если тебе хочется так жить, не отпуская прошлого, то тогда это я виновата, раз пыталась тебя изменить, — без каких-либо эмоций рассуждала Эрсель, а ее дрожащие руки с трудом держали чашку в руках.       А Леви знал, что не мог ничего сделать, изменить или улучшить ситуацию, и был вправе только смотреть на то, как его ярко горящая звезда потухает.       — Вини, злись и обижайся. Ты вправе на это сейчас, — сжав ладонь в кулак, с разрывающей болью в горле говорил Леви. — Я облажался перед тобой. Слишком сильно, чтобы думать над моим прощением.       Эрсель ушла от него молча. Да и слова не были нужны. Леви понимал все по ее глазам, а она — по его. И теперь он прекрасно знал, что эта ночь была последней. Не было у него на душе ни боли, ни грусти, ни обиды. Только пустота и желание, чтобы женские руки расправились с ним поскорее, придушили без сожалений и боли.

***

      В душевой было тихо, холодно и пусто. В целом, как и на душе. Только еще было паршиво. Эрсель прошла вглубь, к самой дальней деревянной кабинке, зажгла пару свечей в фонариках, чтобы не мыться в темноте, и облегченно выдохнула.       Ей не верилось, и впервые в жизни хотелось думать, что это было всего лишь страшным сном. Горячая вода, текущая по ключицам, вниз по груди и до самых ног ничуть не согревала, и тело дрожало все сильнее и сильнее.       Леви слушал ее рассказы об Альберте. Сочувствовал, вникал и одним взглядом точно обещал, что от него она никогда такого не дождется. Но теперь внутри все органы словно менялись местами и сворачивались в одно целое. Тошнота подходила к горлу, а взглянуть вниз было страшнее всего. Аккерман запачкал ее, кончая и шепча имя своей первой любви, а Эрсель теперь оттирала жесткой мочалкой все следы былой страсти. Терла ею нежную кожу до покраснений, до царапин и до первой крови. Пара капель скатилась по ляжкам и икрам, и ноги сами по себе стали подкашиваться, уже не выдерживая.       Леви касался ее грубо. Почти как Альберт однажды, казалось ей в те тяжелые минуты. Сжимал, оставлял красные следы от ладоней и белые полумесяцы от ногтей. Не щадил ее, а Рихтер до последнего надеялась на желанную ласку. И сердце щемило от боли до желания расцарапать всю грудную клетку до самого мяса.       Она коснулась плечей, спины. До этого Эрсель пыталась не обращать внимания на шрамы, но теперь отчетливо чувствовала каждый сантиметр полосок, оставленных солдатами военной полиции. Сгорбилась вся от страха, скорее не обнимая себя руками, а впиваясь ладонями в плечи. И плакала, совсем тихонько. Следом за истерикой помыла голову, себя целиком, с трудом касаясь всего, что находилось ниже пояса. Смотреть в зеркало не хотела до последнего, но секундный интерес был сильнее.       Перед зеркалом стояла уже не свежая и молодая графиня Рихтер, вечно понимающая всех и вся, а поникшая женщина. Сгорбившаяся спина придавала ей еще более унылый вид, сведенные друг к другу колени создавали глупейший силуэт. Мокрые волосы спадали на лицо, как у брошенного на улице щенка. И свои же глаза пугали до ужаса.       Мерзость. Леви касался ее без чувств, видя в ней только свою первую любовь.       Мерзость. Очередной мужчина увидел только объект, делал все так, как ему вздумается.       Мерзость. Эрсель вновь оказалась глупой и ведомой дурочкой, как когда-то в детстве. Впустила Леви в душу, доверившись, а он растоптал ее до самого конца.       Она уже не винила Аккермана. Не злилась на него и затаила обиду лишь на себя, безмозглую дуреху.