Глава 7. Я перестану бояться, что гнев небес

*** Обеденный зал Хогвартса залит золотистым светом заходящего солнца, которое пробивалось сквозь высокие витражные окна, рассыпаясь разноцветными бликами на длинных дубовых столах. В воздухе витал аромат свежеиспеченного хлеба и мятного чая, но Гарри и Рон, делившие дальний угол за шахматной партией, казалось, не замечали ни уюта, ни аппетитных запахов. Рон нервно постукивал пальцами по деревянной доске, оставляя на полированной поверхности влажные отпечатки. — Вторые сутки, Гарри, — он резко передвинул ладью, даже не глядя на доску. — Она не появлялась на занятиях, не отвечает на патронус. Гарри нахмурился, отводя взгляд в сторону. — Она Гермиона, — скучающе ответил он, но в его движениях читалось беспокойство. — Если бы что-то случилось, она бы… — Что? Прислала сову с запиской «Извините, меня похитили»? — Рон резко встал, опрокидывая чашку. Несколько первокурсников испуганно обернулись. — Пора идти к Дамблдору. Гарри схватил его за рукав: — Мы должны доверять ей. Она бы не хотела… — Нет! — Рон хлопнул кулаком по столу так, что шахматные фигуры попадали с жалобным писком. — Если с ней что-то случилось, а мы просто сидели тут, играли в шахматы и ждали… — Рон замялся. — Я больше не могу просто сидеть и ждать! Они пошли по длинному коридору, освещенному мерцающими факелами, и каждый шаг эхом отражался от каменных стен. Рон шел впереди. Рыжие волосы выделялись ярким пятном в полумраке, а его пальцы хаотично сжимались. Гарри едва поспевал за ним. — Ты даже не представляешь, что могло случиться! — прорычал он, резко оборачиваясь к другу. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Она могла попасть в ловушку, её могли схватить Пожиратели… или хуже. Гарри ускорил шаг, догоняя друга. — Я переживаю не меньше тебя, — сказал он тихо, но твердо. — Но если мы пойдем к Дамблдору, это может поставить её в ещё большую опасность. Что, если скрытность — это часть ее плана? — О чем ты вообще говоришь? — Рон резко схватил Гарри за рукав, его голос дрожал от плохо контролируемой ярости. — Она пропала, Гарри! Пропала! Это не какой-то ее чертов план по спасению мира, это… — А если это правда? — Гарри неловким движением поправил очки. — Ты понимаешь, что мы можем только все испортить? — А если нет? — голос Рона внезапно сорвался. — Если она где-то там одна, раненая… напуганная… Гарри молчал. В коридоре слышно только их тяжёлое дыхание и далёкий скрип старых портретов, прислушивающихся к разговору. — Хорошо, — наконец сказал Гарри. — Но давай хотя бы не будем паниковать раньше времени. Сначала узнаем, что скажет Дамблдор. Рон кивнул, его плечи немного опустились. — Просто… я не могу больше сидеть сложа руки, — прошептал он. — Она же наша… она… — Я знаю, — Гарри сжал его плечо. — Пойдём. Они продолжили путь по коридору, их шаги теперь звучали более синхронно. — Помнишь, на первом году, — неожиданно начал Гарри, пытаясь разрядить обстановку, — когда она пропала перед экзаменом по зельеварению? Рон хмыкнул: — И оказалось, что она просто заснула в библиотеке. — Да, и Снейп хотел поставить ей «Тролль» за опоздание. — А она все равно получила «Превосходно». — Рон улыбнулся, но улыбка быстро сошла с его лица. — Но сейчас все по-другому, Гарри. Гарри кивнул. Он знал, что Рон прав. Когда они наконец подошли к каменному гриффону, охраняющему кабинет Дамблдора, Рон глубоко вдохнул: — Ну что, надеюсь, нас сейчас не отправят обратно с парой лимонных леденцов и советом не волноваться. Гарри только вздохнул в ответ, и они вместе произнесли пароль. Камень ожил, открывая перед ними винтовую лестницу. Кабинет Дамблдора встретил их неестественной тишиной, нарушаемой лишь тихим потрескиванием дров в камине. Даже обычно болтливые портреты бывших директоров дремали в своих позолоченых рамах, будто зачарованные. Лунный свет, просачивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, рисовал на дубовых панелях причудливые узоры, напоминающие сплетение древних рун. — Гарри, Рональд, как неожиданно! — профессор поднял голову от пергаментов, разбросанных по рабочему столу. Полумесячные очки сверкнули, отражая пламя свечей, когда он внимательно осмотрел вошедших. — А я как раз хотел поговорить с вами. Рон, не в силах сдержаться, выпалил: — Профессор, мы насчет Гермионы… Гарри резко перебил его, незаметно толкнув локтем. — Она плохо себя чувствует. — Его изумрудные глаза на мгновение встретились с голубыми, передавая безмолвное послание — Доверься мне. Сначала выслушаем что он хочет сказать. — Лежит в своей комнате. Тень скользнула по морщинистому лицу Дамблдора. Он медленно поднялся из-за стола, седые волосы переливались в свете люстр, словно паутина, сотканная из лунного света. — Как жаль, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная нота, которую Гарри не смог интерпретировать. — В таком случае вам двоим придется выслушать то, что я собирался сказать всем троим. Он двинулся через кабинет, его длинные пальцы скользнули по жердочке Фоукса, которая стояла пустой. Когда они приблизились к дальнему углу комнаты, Гарри почувствовал странную вибрацию в воздухе — само пространство здесь было иным. И тогда они увидели Омут Памяти. Серебристая поверхность мерцала в полумраке, как жидкое зеркало в оправе из древних рун. В его глубинах колыхались тени, напоминающие забытые сны. Дамблдор остановился перед ним, его профиль в лунном свете казался высеченным из мрамора. — Иногда, — заговорил он, и его голос вдруг обрел новую, почти мистическую глубину, — чтобы понять настоящее, мы должны заглянуть в прошлое. Он достал из складок мантии небольшой стеклянный флакон, где клубилось серебристое вещество, напоминающее ртуть. Гарри почувствовал, как Рон невольно задержал дыхание. В этот момент где-то в глубинах замка пробили часы, и их медленный, торжественный бой, негласно отмечал начало чего-то неизбежного. *** Обломки самолёта чернели на ослепительно-белом снегу, словно клякса на пустом пергаменте. Разорванный фюзеляж смотрел в никуда пустыми глазницами иллюминаторов, а обледеневшие металлические рёбра торчали в разные стороны, напоминая скелет гигантской рыбы, выброшенной на берег. — Надеюсь…там уцелел…мини-бар, — прохрипел Малфой, повиснув на плече Гермионы. Голос, обычно чёткий и насмешливый, теперь звучал прерывисто, каждое слово давалось ему с титаническим усилием. Но даже сейчас, когда смерть дышала ему в затылок, он не смог отказаться от язвительного комментария. Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как дрожит его тело под тонкой тканью рубашки. — Останься здесь. Я проверю, что там. Гермиона шагнула в неизвестность. Внутри, где воздух был густ от запаха ржавчины и чего-то ещё — чего-то, похожего на привкус страха, застывшего в этом месте на долгие годы, было немного теплее, чем снаружи. Ветер, будто отдавая дань погибшим, огибал стороной обломки самолета, практически не проникая внутрь. Каждый её шаг рождал жутковатую симфонию — скрип разбросанных вещей, будто кости раздавленного великана протестовали против незваного гостя, шорох осыпающейся изоляции, как пепел чьих-то забытых воспоминаний и вой ветра, который гулял по растрескавшимся иллюминаторам, словно души погибших не могли найти покоя. Но ловушек не было. Только следы того, что называют жизнь. Перекореженные кресла, застывшие в неестественных позах, пытающиеся убежать от своей участи. Оборванные ремни безопасности, болтающиеся, как петли на виселице. Личные вещи, разбросанные в хаотичном танце — раскрытый чемодан, из которого вывалилось платье — когда-то нарядное, а теперь покрытое инеем и грязью, детская кукла с одним стеклянным глазом, книга с обгоревшими страницами, застывшая на середине фразы. Время здесь остановилось, сохранив последние мгновения катастрофы в жутком, неподвижном памятнике человеческой хрупкости. Гермиона шла осторожно, её дыхание стелилось белым облаком в ледяном воздухе, а пальцы непроизвольно сжимали палочку, которая сейчас была бесполезна, но всё равно давала иллюзию защиты. Это не было испытанием. Это было чьим-то кладбищем. Когда она выбралась наружу, её дыхание превратилось в белые клубы пара. Малфой стоял, прислонившись к входному люку, но это была уже лишь тень того надменного Слизеринца, которого она знала. Его серебристые глаза, обычно такие живые и колючие, потускнели, словно покрылись грубой коркой льда. Губы посинели, а пальцы судорожно впились в металл, будто пытаясь удержать ускользающее сознание. — Внутри безопасно! — её голос прозвучал неестественно громко в холодной тишине. Она подняла большой палец вверх, стараясь улыбнуться. Но в этот момент ноги Малфоя подкосились. Он медленно оседал на колени, царапая пальцами обледеневший корпус и оставляя на нем кровавые полосы. — Чёрт возьми! Сердце Гермионы сжалось, когда она ринулась к нему, подхватывая падающее тело. Он обрушился на нее всей тяжестью — будто не просто весом плоти и костей, а той неподъемной ношей, что копилась годами за высокими стенами Малфоевской надменности. Теперь он казался безжизненным мешком, наполненным до краев болью и усталостью. Стиснув зубы, она втащила его в разбитый самолет, чувствуя, как каждая мышца в ее теле кричит от напряжения. Металлическая обшивка впивалась в ладони, снег таял на ресницах, мешая видеть. Последним усилием она прислонила его к шаткой стене, спина с глухим стуком ударилась о металл. — Просто посиди здесь, — ее голос прозвучал хрипло, когда она смахивала со лба грязную смесь снега и пыли. Пальцы дрожали — от холода, от страха, от бессилия. — Я быстро… — Холодно. Одно слово. Всего одно слово перечеркнуло все ее попытки сохранить хоть видимость контроля. В его голосе не осталось ни следа привычной язвительности — только голая, обнаженная правда, высказанная шепотом. — Так холодно… Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, его губы посинели, как будто впитали в себя всю синеву зимнего неба. И в этот момент Гермиона поняла — он не просит о помощи. Он просто констатирует факт, как будто уже смирился. Но она — нет. Ее пальцы впились в его плечи. — Послушай меня, — она наклонилась так близко, что их дыхание смешалось в облачке пара. — Ты не умрешь сегодня. Понял? Не здесь. Не так. Гермиона лихорадочно собрала остатки кресел, срывая с них уцелевшие подушки и чехлы, пальцы дрожали от спешки. Когда она помогала ему перебраться на это жалкое подобие кровати, ладони сразу же стали липкими — его рубашка насквозь пропиталась кровью, превратившись в мокрую, изорванную тряпку. Она поднесла флягу к его потрескавшимся губам, но вода лишь стекала по подбородку, смешиваясь с грязью. Малфой выглядел ужасно. Его лицо покрыто сетью мелких порезов, некоторые уже начали заплывать коркой. Но руны на шее и груди, выжженные магией, пульсировали воспаленными рубцами, из них все еще сочилась сукровица. Ладонь правой руки была практически содрана до костей. Но хуже всего была нога — края раны почернели, будто обуглились, обрубленная ткань вросла в воспаленную кожу, а из глубины сочилась густая, почти черная субстанция, смешанная с гноем. Кожа вокруг налилась сине-багровым цветом, вены проступали, как черные нити под поверхностью. — Холодно. — он звучал как скрип заржавевших качелей, однообразно, монотонно. — Огонь… Я разведу огонь… — голос сорвался на высокой ноте, когда она заметила, как его зрачки расширяются, наполняясь тенью приближающейся смерти. Но она уже неслась сквозь разорванный корпус самолёта, ноги скользили по обледенелому металлу, каждый вздох обжигал лёгкие. Время сжималось удавкой на шее — секунды капали тяжёлыми каплями, унося с собой крупицы его жизни. За бортом снег захрустел под ногами, как кости, а ветер завыл поминальную песню. Но она не слышала ничего, кроме стука собственного сердца, удары которого пульсировали словами: Не умирай. Только не умирай. Ну пожалуйста. Гермиона неслась сквозь снежную пелену, словно призрак, преследуемый собственной тенью. Лес уже близко. Еще несколько шагов — и она выискивает под мутный светом луны сухие ветки. Каждый вдох разрывал легкие — ледяные иглы проникали глубже, оставляя кровавые царапины на слизистой. Под величественными ветвями ели, где снег лежал лишь кружевной вуалью, она упала на колени, лихорадочно собирая сухие шишки, похожие на миниатюрные розы, хрупкие веточки с облезлой корой и клочья лишайников, мягких, как старая пергаментная бумага. Её пальцы, уже посиневшие от холода, хватали всё подряд. Каждый хруст ветки эхом отдавался в тишине, будто лес вздыхал, отдавая последние дары, наполняя морозный воздух горьким ароматом смолы. Она вернулась, бережно сложив металлические обломки в кострище рядом с бездвижным телом Драко. Лязг железа отдавался в тишине предостерегающим звоном — одно неверное движения, одна искра, и пламя могло вырваться на свободу, превратив их убежище в пепелище. Хворост лег неровной пирамидой, угрожающе хрустнув под пальцами, но мысли её уже бились в отчаянном вопросе, обреченного стать риторическим: Как разжечь? Чем? Ноги сами понесли её обратно в развороченное чрево самолёта — туда, где стальные рёбра обшивки зияли, как рваная рана под его коленом. Первый круг. Она опрокинула приборную панель, и мёртвые циферблаты уставились в неё стеклянными глазами. Стрелки застыли в последнем, бессмысленном указе. Осколки вонзились в ладони, и кровь проступила тонкими линиями, но она не обращала на это внимание. Второй круг. Бортовой журнал рассыпался под пальцами, превращаясь в пепельный прах. Последняя запись растворилась в чёрной кляксе — словно кто-то торопливо замарал её, стирая слова перед тем, как смерть накрыла всех своим крылом. Третий круг. Под креслом стюардессы, вскрытом, как консервная банка, что-то блеснуло белым уголком. Аптечка. Пластиковый ящичек, чуть обгоревший сбоку, но целый — будто удача наконец повернулась к ней лицом. Она сломала защёлку. Внутри — хаос: блистеры с таблетками, названия которых стёрты временем, тюбики с мазями, что-то вроде антисептика с надрывом на этикетке. Но главное — бинты и медицинский спирт. Белая упаковка стерильных бинтов лежала, свернутая в тугой рулон, будто специально ждала её дрожащих рук. А рядом — пузырёк с прозрачной жидкостью. Неброский, почти ничем не примечательный, но сейчас он казался драгоценнее всего. Она сжала его в ладони, и на мгновение ей показалось, что самолёт вздохнул — и выдохнул последнее, что в нём оставалось живого. Четвертый круг. Кабина. Воздух здесь тяжёлый, все еще пропитанный гарью и сладковатым запахом тлеющего пластика. На крюке болталась пилотская куртка — плотная ткань обуглилась по краям, но уцелела, будто её владелец лишь на мгновение вышел и вот-вот вернётся. Дрожащие пальцы обыскали карманы. Левый — пустота. Внутренний — смятая фотография со смеющимися лицами. Правый — пачка сигарет и зажигалка. Бронзовая, тяжёлая, с выгравированными на корпусе словами «На удачу». Последняя насмешка этого места — подарок от того, кто уже не дышит, тому, кто ещё пытается. Но теперь у них есть огонь. Теперь у него есть шанс. Она сжала ее в кулаке, чувствуя, как металл впитывает тепло ее кожи. На мгновение перед глазами всплыл образ пилота — может быть, он тоже цеплялся за жизнь, тоже молил о спасении… Но сейчас в этом аду был только один человек, за которого стоило бороться. Огонь задышал. Яркий, живой, он вырвался из темноты оранжевым вздохом, осветив резкие скулы Драко — будто попытался вернуть цвет его побелевшей коже. В глазах, ещё не утративших блеска, заплясали отражённые языки пламени — последние искры в сгущающейся тьме. — Гори… — её шёпот слился с треском хвороста, — Гори, чёрт возьми. Огонь послушался. Зашипел, извиваясь меж сухих ветвей, вытягиваясь к потолку, будто пробуя на прочность границы их временного убежища. Тепло поползло по коже — оттаяли пальцы, дрожавшие от холода и адреналина. Малфой лежал неподвижно, лишь тень ресниц вздрагивала на мертвенной бледности кожи. Его взгляд утонул где-то в пустоте между коптящимся потолком и краем сознания. — Я нашла аптечку. — Гермиона придвинулась к нему, открывая заветную коробочку. — Не экстракт бадьяна, но лучше, чем ничего. — Не трогай. — выдохнул он, и слова рассыпались, как последние листья с обожжённого дерева. Но её пальцы уже скользнули по пуговицам, разъединяя ткань рубашки с хлюпающим шуршанием, будто срывая печать с запретного свитка. Последняя пуговица — рубашка поддается и плавно сползает вдоль его тела. Гермиона замерла. Ее глаза неестественно округлились, а руки зависли над его грудью как в стоп-кадре. О Боже. Под свежими порезами скрывались шрамы, полученные задолго до этих испытаний. Нет. Это не были просто раны. Это была настоящая карта жестокости, выгравированная на коже. Ровные, будто отмеренные циркулем, полосы от плетей на ребрах и груди. Испещрённые кратерами ожоги разных диаметров — точечные — как от сигареты, продолговатые — будто раскалённый прут водили не спеша. Свежие гематомы, цвета гниющей сливы. И странный шрам в виде полумесяца у основания шеи. И это ты скрывал? Это то, что так тщательно хоронил под слоями шёлка и презрительных усмешек? Гермиона с трудом сглотнула ком, царапающий горло. Твоя исповедь, написанная не чернилами, а болью. Он резко отвернулся, ресницы его трепетали, как крылья мотылька, пригвождённого булавкой к коллекционному стенду. — Не смотри. — прошептал он, и в его голосе впервые появились оттенки мольбы. Но она уже погружала бинт в спирт, предварительно обработав антисептиком руки. Жидкость шипела на ранах злым змеем, запертым под кожей. Бинты темнели, впитывая то, что ещё не успело затянуться. Кто… Кто это сделал с тобой? Мысль оборвалась, не успев оформиться в слова. Время сжалось, стало хрупким, как лёд под утренним солнцем. Он угасал у неё на глазах. Пульс — с трудом прощупываемый — тонкая дрожащая нить, готовая лопнуть в любую секунду. Дыхание — лёгкое, как шелест крыльев мотылька, залетевшего в паутину. А за спиной бушевал костёр, его языки метались в призрачном танце, отбрасывая на стены гротескные тени — будто сами демоны пришли посмотреть, как жизнь медленно ускользает из этого израненного тела. — Не умирай. — её голос разбился о каменную тишину, превратившись в шёпот. — Пожалуйста. Ее пальцы, привыкшие к аккуратным движениям на зельеварении, теперь дрожали, пропитывая бинты спиртом. Каждый шрам под ее руками рассказывал свою немую историю. Он столько пережил… Мысли путались, как нитки в забытой шкатулке. — Пока ты просто стоял и ждал, когда кто-нибудь все решит за тебя! — ее собственные слова в голове — как выстрел в свое же тело — убивали на поражение. — А ты — трус! — Невыносим. Губы ее дрогнули. Какая же я идиотка. Ее пальцы замерли над гниющей раной под коленом. Вот что ты так усердно скрывал под дорогими рубашками, Малфой? Боялся, что кто-то увидит твои шрамы и… …и что? Пожалеет? Разглядит за маской высокомерия того, кто отчаянно нуждается в помощи? Или испугался, что никто не поверит? — Сосредоточься, Гермиона! — она резко тряхнула головой, ударив себя кулаком по лбу. Стеклянные баночки зазвенели за спиной, напоминая о своем существовании. Зелья. Она резким движением сорвала лямки рюкзака с плеч, вытаскивая флаконы. Один — с изумрудной жидкостью — густой, как сироп от простуды. Второй — с болотной взвесью — мутной и неоднородной Откупорила первый — запаха нет. Ни травяного аромата, ни химической едкости. Как понять рецепт без подсказок? — Мама…если я не… ее убьют… не может умереть… — его слова в бреду падали, как камни в пустую колодезную шахту. Гермиона зажмурилась, лихорадочно перебирая в памяти все известные ей формулы. Зелёное — регенерация? Но где же запах мандрагоры… Нет, не сходится. Болотное — антидот? Слишком плотное для классических составов… Как эти зелья должны работать? — Думай, Гермиона. — прошептала она, бросая тревожный взгляд на Малфоя. — Думай! Она осмотрела колбочку со всех сторон. И тогда — увидела. На донышке изумрудного флакона — едва заметная гравировка — орёл Гора, расправивший крылья. Руки её дрогнули, когда она перевернула второй сосуд — там, в глубине стекла, скоробей величественно катил солнце. И пазл начал складываться.