Глава 12. Сдавайся!

*** Холодный соленый ветер с Ирландского моря рвал плащи, когда они приземлились на узкой полоске черных скал. Пещера зияла перед ними темным зевом, скрытым за иллюзией неприступной каменной стены, которую Дамблдор рассеял одним точным движением руки. — Осторожно, — голос Дамблдора был тише обычного, с хрипом. Ожог от проклятого кольца пылал под перчаткой. — Защиты здесь рассчитаны на отчаяние. Они переступили порог. Пещера встретила их не просто холодом, а мертвенным дыханием. Воздух висел неподвижным, тяжелым саваном, пропитанным запахом засохшей крови, соли и чего-то глубоко неправильного — как запах гниющего зуба в десне, который давно должен был выпасть. Скалы под ногами Гарри и Рона не просто были черными, а покрытыми вечной испариной, слизистыми на ощупь. Факелы не столько освещали путь, сколько выдергивали из мрака клочья кошмара: фрески на стенах не просто изображали муки. Они шевелились. Скелеты в каменных оковах тихо скрежетали челюстями, змеи извивались в немом шипении, а лики в агонии пытались вырвать язык, чтобы наконец закричать. Камни не шептали. Они стонали — низко, на грани слышимости, как ветер в дымоходе заброшенного дома. — Здесь как в желудке у какого-то доисторического чудовища, — прошептал Рон. Его лицо в свете факела стало серым, пот стекал по вискам, хотя было холодно. Очень холодно. — И пахнет как в хижине Хагрида после того, как Клык мертвечиной объелся. Гермиона… Она бы сейчас сказала что-то умное про психосоматику или про то, что это все иллюзия. — Возможно, Рональд, — голос Дамблдора стал тише шелеста сухих листьев под сапогом ребенка. Он опирался на посох, но опора эта казалась иллюзорной. Его фигура, обычно такая монументальная, стала хрупкой, как паутина, затянутая морозом. Лицо под серебряными волосами — цвета воска, а рука в перчатке — та самая, что коснулась проклятого кольца — дергалась мелкой, неконтролируемой дрожью. — Но иллюзии здесь имеют зубы. И когти. Они вышли к озеру. Вода лежала перед ними, маслянисто-неподвижная, без единой ряби, как глаз гигантского мертвого кита. В центре — жалкий огрызок скалы, освещенный гнилостно-зеленым светом, исходившим из ниоткуда. Он пульсировал. Тихо. Мерзко. Как сердце под полом в доме, где только что случилось убийство. — Лодка, — прохрипел Дамблдор, указывая на узкую щель у самой воды. Она вытесана из того же черного, слизистого камня, что и стены. Совсем крошечная. — Для одного пассажира. — Профессор, нет! — голос Гарри сорвался на визгливую ноту, от которой ему стало стыдно. Он видел, как трясется рука Дамблдора. Видел пустоту в его глазах. Это был путь в один конец. — Вы не вернетесь! Отправьте меня! Рон молчал. Он смотрел на черную воду, и его глаза стали огромными, полными животного ужаса. — Она бы знала. Она бы придумала. Где ты, Гермиона? Что он с тобой сделал? — шептало что-то в самой глубине его разума. Или это шептали камни? Дамблдор лишь покачал головой. Горечь в его улыбке могла бы отравить это озеро. — Зелье, Гарри, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с усилием, как выплевывание осколков стекла, — оно не для тела. Оно отравляет душу. Показывает тебе самое страшное. Самое горькое. То, что ты закопал так глубоко, что и сам забыл. Том любит ковыряться в старых ранах. Я… у меня таких ран много. Старых. Гнойных. — Он сделал шаг к лодке. Камень под ним хлюпнул, как губка, пропитанная кровью. — Будьте готовы. Что бы вы ни увидели, что бы вы ни услышали — не подходите. Пока медальон не будет у меня в руке. Свет… Держите свет. Он сдерживает других здешних обитателей. Он ступил в лодку. Она не качнулась. Она вздохнула, как гроб, принимающий тело. И поплыла. Беззвучно. Гарри и Рон подняли факелы. Пламя трепетало, как испуганное животное, отбрасывая пляшущие уродливые тени на стены. Они на мгновение обретали форму — то крючковатые пальцы, то открытый в крике рот — прежде чем снова слиться с мраком. Лодка достигла островка. Дамблдор поднялся. Его тень, растянутая зеленым светом до чудовищных размеров, захлебнулась на стенах пещеры. Он взял раковину. Зачерпнул черной жижи. Выпил. Первый глоток. Тело его согнулось, как от удара. Посох выпал из ослабевшей руки, гулко стукнув о камень. Он застонал — низкий, животный звук, полный невыносимой муки. Гарри сделал шаг вперед, но Рон схватил его за руку. — Нельзя! Он сказал! Второй глоток. Профессор ухватился за постамент, предотвращая падение. Он задыхался, хватая ртом липкий воздух. — Ариана…– вырвалось сквозь хрип. — Маленькая птичка… я не уберег… крылышки сломались… — Слезы, густые и мутные, как гной, текли по его лицу. — Геллерт… огонь… такой красивый огонь… прости… прости… А вода в озере начала подниматься. Медленно. Неуклонно. Бесшумные черные волны лизали края островка, подбираясь к его дрожащим ногам. Как чернильное пятно, растекающееся по бумаге. — Профессор! Вода! — закричал Рон, голос сорвался. — Она поднимается! Но Дамблдор не слышал. Он снова поднес раковину ко рту. Пил. Глоток за глотком. Каждый глоток — новый вскрик, новые конвульсии, новые потоки непонятных сожалений. Его мольбы смешивались с проклятиями, с детским лепетом, с рыданиями старика, потерявшего все. Шелест. Не от воды. От стен. Фрески оживали интенсивнее. Каменные змеи вытягивали головы, щелкая несуществующими клыками. Скелеты в оковах тянули к нему костлявые руки. Шепот камней стал громче, навязчивее впиваясь в уши Рона: — …она кричит, Рональд… слышишь? Где-то там… в темноте… они рвут ее книжки… рвут ее саму… а ты здесь… бесполезный… жалкий… — Заткнитесь! — заорал Рон, зажимая уши, но шепот лез прямо в мозг. — Гарри, они… они говорят про нее! Про Гермиону! Гарри видел все: как Дамблдор мучается, как вода поднимается, как Рон сходит с ума от шепота, как тени сгущаются. Его собственный страх сжал горло ледяным кулаком. Он поднял палочку, не зная, куда целиться — в озеро? В стены? В своего учителя, корчащегося в агонии? Дамблдор допил. Чаша была пуста. Он лежал плашмя на островке, черная вода лизала его мантию. Он не двигался. Тогда из черной глубины озера начали подниматься они. Белесые фигуры. Инферналы. Их кожа была не просто мертвенно-белой, она была прозрачной, как мокрая пергаментная бумага, сквозь которую просвечивали скрюченные кости и нечто, напоминающее сгустки гниющей плоти. Их глаза не горели угольками — это были дыры. Пустые, бездонные дыры во лбу, из которых сочилось отчаяние. Они поднимались бесшумно — десятки, сотни — окружая островок шевелящимся частоколом. Их костлявые руки протянулись к неподвижному телу. — Свет. — прохрипел Дамблдор, не поднимая головы. Голос был едва слышен над мертвой тишиной озера, но в нем слышалась искра командира. — Сжигайте их светом. Гарри и Рон бросились к самому краю воды, отчаянно размахивая факелами. Пламя взвыло, вытянув длинные, жадные языки. Свет ударил по ближайшим инферналам. Их прозрачная кожа закипела, покрываясь крупными волдырями. Они зашипели — звук был похож на воздух, выходящий из проколотого воздушного шарика. Но они не отступали. Они просто медленно, неумолимо шли вперед, сквозь боль, сквозь свет. Вода уже была им по пояс. Они тянули руки к Дамблдору. — Вода. — прохрипел Дамблдор, приподнимаясь на локте. Его рука дрожала, указывая на озеро. — Она их кормит. Но и ослабляет. Бейте водой! Гарри и Рон, не выпуская факелы, синхронно достали палочки и выкрикнули: — Аква Эрукто! Черные, вонючие струи ударили по инферналам. Там, где вода попадала на их обожженную светом кожу, плоть отслаивалась кусками, обнажая темные кости. Они визжали — теперь это был настоящий, леденящий душу визг боли и ярости. Они замедлились, но не остановились. Они лезли через боль, через кипящую плоть, через потоки черной воды, протягивая костлявые пальцы к Дамблдору, до которого оставались сантиметры. Профессор, собрав последние крохи воли, подался вперед. Его пальцы вцепились в холодную цепь медальона. Он сжал его. Раздался звук, похожий на рвущуюся ткань. Медальон был в его руке. Инферналы замерли. Мгновенно. Как куклы, у которых перерезали нитки. Их пустые глазницы уставились в ничто. Один за другим, беззвучно, они начали оседать обратно в черную пучину, растворяясь в ней, как сахар в кофе. На островке остался только Дамблдор, сжимающий в кулаке золотой медальон, с которого теперь сочилась густая как мазут субстанция. И тишина. Тяжелая. Гулкая. Лодка, плывущая обратно, казалась вот-вот пойдет ко дну. Дамблдор едва мог держаться. Когда он ступил на берег, опираясь на Гарри и Рона, его тело ощутилось легким, как высохший кусок пергамента. Он протянул Гарри медальон. Золото тлело горячим угольком и было все еще липким от черной жижи. Оно пульсировало слабой, но злобной жизнью, как паук, которого придавили, но не добили. — Плата, — прошептал Дамблдор. Каждое его слово — как холостой выстрел. — Всегда… плата. Том… он знает цену страха. И берет ее… с лихвой. — Он кашлянул, и на его губах выступила пена с черными прожилками. Рон смотрел на медальон, потом на лицо Дамблдора — лицо человека, только что вернувшегося из самого пекла личного ада. Его собственная тревога за Гермиону вспыхнула ослепительной, безумной вспышкой. — Она бы не дала вам пить! — выкрикнул он, и в его голосе появилась истерика и обвинение. — Гермиона! Она бы нашла другой путь! Она бы поняла! Она бы… она бы спасла вас! — Его голос сорвался. Он смотрел на черную воду озера, и ему казалось, что там, в глубине, мелькнули кудрявые волосы. Или это просто инфернал? Дамблдор медленно повернул к нему свое изможденное лицо. В глубине его глаз, помутневших от боли и яда, плавало что-то страшное — не упрек, а понимание той же бездны, в которую смотрел Рон. — Возможно, Рональд, — прошептал он, и его веки дрогнули. — Возможно, она и нашла бы путь. Но иногда… иногда путь лежит только сквозь кошмар. Сквозь самую неприступную сердцевину страха. И за проход… нужно платить глотками чистой агонии. — Он сделал шаг, спотыкаясь. — Теперь… уходим отсюда. Опираясь на мальчиков, чьи лица были белее лунного камня, Альбус Дамблдор поплелся к выходу. Он нес в руке не просто крестраж. Он нес кусок окаменевшего кошмара. А Гарри, чувствуя злобную пульсацию золота и липкую черноту на пальцах, думал не о победе. Он думал о цене, заплаченной кровью души. И о том, что где-то там, во тьме, могла быть еще одна душа, платящая свою, невообразимую цену. И шепот камней в пещере, казалось, подхватывал эту мысль и уносил в воду. Гермиона… Гермиона… Гермиона… *** Лес Дин встретил их ледяным дыханием декабря. Воздух, пропитанный гнилью опавших листьев и терпкой хвоей, резал легкие, как стекло. Дамблдор, стоявший на шатких ногах, казался вырезанным из лунного света — таким был мертвенный оттенок его кожи. Опаленная рука, дрожавшая на посохе, стала немым свидетельством цены, заплаченной в пещере над морем. Вода из чаши выжгла его изнутри, оставив лишь тень былой несокрушимости. В руках у Гарри, замотанный в грязную тряпку, лежал трофей — золотой медальон Слизерина. Он был холоден и отвратительно жив под пальцами, пульсируя злобой, словно паразит под кожей. Возвращаться с ним в Хогвартс? Безумие. Дамблдор остановился и повернулся к ним. Его глаза, обычно сияющие проницательной синевой, стали мутными, как замерзшие озера, и глубоко запавшими в тени орлиных скул. Дыхание все еще поверхностное, хриплое. — Мне… необходимо ненадолго отлучиться, –прошептал он, и каждый звук давался ему с усилием, словно он вытаскивал слова из липкой трясины. — Эта… отрава… требует противоядия, которое мне может предоставить только Северус. Его зелья… единственное, что может попытаться остановить яд, пожирающий меня изнутри. — Он сделал паузу, собрав последние силы. Гарри видел, как тонкие губы профессора подрагивают. — Оставаться с вами опасно.Моя слабость — маяк для Того, Кого Нельзя Называть. Он почует ее. Вам будет безопаснее здесь, в глуши, пока я не вернусь. Найдите способ уничтожить это. Будьте бдительны. Держитесь вместе. И помните… плата всегда высока, но мы сполна заплатили за этот шанс. Он кивнул — короткий, почти неуловимый жест, полный невысказанной тревоги и усталости, заглушающей даже боль. Затем раздался глухой, болезненный хлопок, и место, где он стоял, заняла морозная пустота. От профессора осталось лишь эхо последних слов и гнетущее чувство покинутости. — Лес Дин, — прошептал Гарри, озирая мрак, сгущавшийся между древними дубами. Без Дамблдора он казался вдвое враждебнее. –Видимо, мы будем здесь, пока не уничтожим это. — Уничтожим? — Рон засмеялся, звук резкий, как треск льда, нервный до дрожи. Он не смотрел на медальон — его взгляд лихорадочно метался по темным стволам, будто выискивал в их морщинах хоть намек на ее волосы. — Как? Заплевать? Закидать шишками? Нам нужна Гермиона, Гарри! Она бы знала! Она бы уже вытащила из памяти десяток заклятий из запретных фолиантов, о которых мы даже не слышали! Где она? Где? — Последнее слово сорвалось с его губ воплем, эхом разнесшимся по замерзшему лесу. — Рон! — Гарри попытался положить руку ему на плечо, но друг резко отшатнулся, как от ожога. — Мы не знаем. Но паника сейчас — последний якорь, который утянет нас на дно. Дамблдор наверняка что-то знает… или найдет ответ, когда поймет, что ее нет ни в больничном крыле, ни в ее комнате. А пока мы должны справиться с этим. Здесь. Сейчас. — Справиться? — Рон выхватил сверток из рук Гарри. Золото медальона блеснуло тусклым, больным отсветом в скупом лунном свете, пробивавшемся сквозь хвою. — Вот он! Проклятая дрянь! И где она? Могла уже быть здесь! Помогать! А не раствориться в воздухе! — Его голос предательски дрогнул. Он сжал сверток так, что костяшки пальцев побелели, а золото под тряпьем зловеще загудело. — Может, она… может, с ней случилось что-то ужасное, пока мы тут возимся с этим. — Отдай, Рон, — тихо, но с железной твердостью сказал Гарри. Он видел, как липкий свет медальона отражается в расширенных, почти невидящих глазах друга. Амулет шептал. Шептал Рону самое страшное, высасывая его страх за Гермиону и превращая в яд. — Нет! — Рон отпрянул дальше, прижимая сверток к груди, словно защищая его. — Почему ты так чертовски спокоен? Будто тебе наплевать! Она же Гермиона! Наш друг! А ты… ты видишь только крестражи и Дамблдора! Как будто она — просто фон! — Она важна! — Гарри взорвался. Страх за Гермиону, клубившийся в нем с момента ее исчезновения, усталость, пронизывающий холод — все слилось в бешеный, неконтролируемый шквал. Он шагнул к Рону, снег хрустнул. — Важнее всего! Но ты не видишь? Если мы бросимся наугад, будем орать ее имя — мы выдадим себя! Где гарантии, что здесь нет Пожирателей? Или кого похуже? И тогда ей, и нам — конец! Думай, Рон! Думай головой, а не страхом! — А ты думаешь? — Рон яростно ткнул пальцем в грудь Гарри, его дыхание стало частым, пар клубился в морозном воздухе. — Думаешь, сидя сложа руки? Она могла быть в плену! Ее могли… — он сглотнул, не в силах выговорить, — каждую секунду, что мы тут топчемся, она могла страдать! Гарри не помнил, кто первый сделал шаг вперед. Возможно, это был его собственный рывок, вызванный яростью и отчаянием, возможно — ответный толчок Рона. Сплетенные руки, потеря равновесия. Они свалились на мерзлую, пахнущую ветками землю, укутанную в прошлогоднюю листву. Сверток с медальоном выскользнул из ослабевшей руки Рона и глухо звякнул о корявый корень. Гарри пытался прижать друга, Рон вырывался, задыхаясь, его лицо искажено гримасой первобытного гнева и невысказанной муки. — Прекрати! — Гарри зашипел, чувствуя, как Рон бьется под ним, как загнанный зверь. — Это он. Медальон. Он играет на твоей боли! Не дай ему выиграть! Не дай ему победить нас! Слова, как ледяная вода, окатили Рона. Он замер. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Гнев в его глазах помутнел, сменился растерянностью, а затем — ужасом от осознания того, что он только что сделал, чему позволил случиться. — Я… — он попытался что-то сказать, но голос предательски дрогнул и сорвался на шепот. Он оттолкнул Гарри и сел, съежившись, обхватив голову руками, отвернувшись. Плечи его мелко подрагивали. Гарри поднялся, отряхиваясь от грязи и листьев. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Он поднял сверток. Холодная тяжесть, зловещее гудение сквозь ткань. Шепот страха за Гермиону тут же попытался проникнуть в его сознание, но он сжал зубы до боли и продел цепь с медальоном себе за воротник свитера. Металл жгучим холодом прикоснулся к коже, как поцелуй змеи. — Я понесу его, — сказал Гарри глухо, голос охрип от только что отгремевшей бури. — А сейчас… сейчас мы остановимся на ночлег. И думаем. Трезво. Без паники. Как всегда делала Гермиона. Рон не ответил. Он лишь кивнул, не поднимая головы, словно маленький, подавленный мальчик. Позже, устанавливая палатку и раскладывая скудные припасы, его движения были неестественно тихие, послушные, механичные. Но Гарри видел, как его взгляд постоянно скользит в непроглядную темень леса, как пальцы нервно теребят край мантии, как будто ища опоры. Молчаливый укор и невыносимая тревога висели между ними плотнее декабрьского тумана. Рон уполз в спальник первым, отвернувшись к стенке палатки, натянув капюшон так, что видны были только рыжие пряди на затылке. Гарри сидел у жалкого, чахлого огонька, едва живого под защитными чарами, и смотрел на мерцающий сквозь свитер золотой бугорок медальона у себя на груди. Каждый тихий стон ветра в ветвях казался ее криком о помощи. Каждая тень шевелилась с подозрительной угрозой. Мысли о Гермионе терзали его не меньше, чем Рона, но он загонял их глубже в сознание, как загоняют преступника в тюрьму. Он должен быть сильным. Рациональным. Ради нее. Ради них всех. Но как уничтожить эту мерзость? Огонь? Камень? Заклинания, которые они знали, были бесполезны. — Гермиона бы знала.— навязчивая, как биение сердца, мысль пробивала оборону. Он тряхнул головой, сжимая медальон через ткань так, что боль пронзила грудь. Нет. Он должен справиться. Один. Утро наступило серым и промозглым, словно сама земля выдохнула ледяную сырость. Рон выполз из палатки молчаливо, как призрак, избегая взгляда с Гарри. Они собрали палатку в гнетущем молчании, нарушаемом лишь хрустом льда под ногами и скрипом замерзших веток. Даже чай, горький и обжигающий, не смог растопить ледяную глыбу между ними. Гарри чувствовал пульсацию медальона на шее — не просто металлический, а живой яд, просачивающийся под кожу. Его собственные страхи — за Гермиону, потерянную в неизвестности, за миссию, висящую на волоске, за Дамблдора, чья тень растаяла в воздухе — с новой силой начали бурлить под прикосновением золота. Раздражительность подкатывала комом к горлу, горькая и неконтролируемая. Рон, копошащийся у почерневшего котелка, казался нарочито медлительным, нелепым в своей неуклюжести. — Давай уже быстрее. — буркнул Гарри, не в силах сдержать рвущееся наружу нетерпение. Рон обернулся. Его глаза, красные от бессонницы и непролитых слез, сверкнули знакомой, ранящей обидой. — Не торопи меня, — прошипел он, голос хриплый, натянутый, как струна. — Или твой новый друг уже мозги проел до дыр? Гарри вскочил. Злоба, внезапная, неконтролируемая, захлестнула его с головой, подогреваемая надоедливой пульсацией на груди. — Хотя бы я не ору как идиот из-за… Он не договорил. Рон побледнел так, что веснушки на его лице стали казаться черными точками. В его взгляде промелькнуло что-то дикое, звериное. Гарри почувствовал, как медальон у его ключицы содрогнулся, будто от злорадной усмешки. Он сглотнул ком ярости, горький и обжигающий. Нет. Так нельзя. Это все крестраж. — Извини, — выдохнул он с усилием, будто слова рвали горло изнутри. — Это… Сам знаешь. Пойду, проверю периметр. На следы. Он резко развернулся и зашагал прочь от Рона, вглубь застывшего леса, просто чтобы не видеть искаженного болью лицо друга, не чувствовать этого удушающего клубка вины. Ноги несли его вперед сами, по старой, едва читаемой тропе, вьющейся меж вековых дубов. Морозный воздух резал лицо, как лезвие, но не мог смыть черную накипь мыслей. Крестражи… Их было так много, спрятанных в бездне мира. Как найти? Как уничтожить? Как понять, что искать? И главное… Гермиона. Где? Жива ли? Он представлял ее лицо — обычно сосредоточенное, с умным блеском в глазах, а теперь, возможно, искаженное страданием, бледное от ужаса. И он, Гарри Поттер, избранный, был здесь, с мерзким золотом на шее, неспособный даже понять, с чего начать поиски. Гнетущее бессилие давило сильнее мороза. Тропа вывела его к небольшому, почти идеально круглому лесному пруду. Вода покрылась тонкой коркой льда молочного оттенка, а посередине зиял прорубь — прозрачный и бездонный, как зрачок спящего чудовища. В воде, словно свет маяка в шторм, мелькнул красный отблик. Гарри прищурился. На дне, в прозрачной, как слеза воде, где лед еще не успел сомкнуться, лежал меч. Меч Годрика Гриффиндора. Рубины на эфесе горели в косых лучах утреннего солнца, пробивавших хвою. Серебряный клинок сиял холодным, чистым светом, словно был выкован из лунного луча. Он лежал там, невозможный и желанный, как единственный ответ на немую мольбу души. Гарри замер, не веря глазам. Сердце забилось бешенным молотом в груди. Он оглянулся — ни души. Только вековые деревья, гробовая тишина и это сияющее чудо на дне ледяной купели. Дамблдор? Фоукс? Неважно. Это был шанс. Луч надежды во тьме. Он не раздумывал. Скинул плащ, куртку, свитер с ненавистной ношей. Ледяной воздух впился в кожу тысячей игл. Но ему было плевать. Он шагнул в воду. Лед у берега захрустел под его весом. Холод воды ударил, выбив дыхание, сжал внутренности ледяным тиском. Он зашел глубже. Вода поднялась до пояса, потом до груди. Дно было вязким, илистым, ноги вязли в мерзкой жиже. Каждая клетка тела вопила от боли и холода. Но он сделал глубокий вдох и нырнул. Темнота. Жжение, пронизывающее до костей. Он изо всех сил устремился вниз, к сияющему эфесу. Пальцы судорожно сомкнулись на рифленой рукояти. Древняя сила, чистая и неукротимая, словно удар молнии, пронзила его руку, разливаясь теплом по закоченевшим пальцам. Он вынырнул, задыхаясь, хрипя, но с мечом, тяжелым и реальным. Он выбрался на берег, дрожа всем телом, как в лихорадке, но с ликующим криком в сердце. Он побежал обратно к Рону, уже не чувствуя холода, сжимая драгоценную ношу, словно якорь спасения. Рон сидел у мертвого кострища, сгорбившись, мрачно уставившись в мерзлую землю. Он поднял голову, увидел меч, и его глаза округлились от немого изумления, затмив на мгновение всю боль и страх. — Откуда…? — выдавил он, не в силах вымолвить больше. — В пруду, — выдохнул Гарри, падая на колени рядом. — Нашел. Дамблдор… Фоукс… Не суть. Он сорвал с шеи цепь с медальоном. Золото Слизерина казалось жалким рядом с ослепительной чистотой гриффиндорского клинка. Гарри швырнул медальон на плоский, покрытый инеем камень рядом с кострищем. Руки дрожали — от холода, от волнения, от остатков ярости. — Вместе, — сказал Гарри, крепко сжимая рукоять и протягивая ее так, чтобы Рон мог ухватиться ниже. Глаза их встретились. Вся горечь, вся тревога последних часов, весь яд медальона — на мгновение отступили перед необходимостью действия, перед силой, струившейся от древнего металла. Рон медленно поднялся. Его неуверенные пальцы сомкнулись на рукояти ниже рук Гарри. Они почувствовали вибрацию оружия, как будто посылая им сигнал о его готовности. Его древний гнев ко лжи и тьме. Медальон лежал перед ними, мерзкий и беззащитный, пульсируя последними проблесками злобной жизни. — За Гермиону, — сдавленно прошептал Рон, и в этих двух словах была вся его боль, весь страх, вся неистребимая надежда. — За Гермиону, — твердо кивнул Гарри, чувствуя, как ответная волна решимости поднимается в груди. Они взмахнули мечом в унисон. Серебряный клинок сверкнул в сером свете утра, описав смертоносную дугу, и обрушился на золотое сердце медальона со звоном, похожим на предсмертный хрип. Не было оглушительного взрыва. Не было ослепительного пламени. Просто золото треснуло, как гнилой орех. Темная, как деготь, тень вырвалась из разлома, извиваясь и шипя, словно раненная змея, и растворилась в холодном воздухе. От медальона остались лишь две безжизненные половинки потускневшего золота и расколотый пополам сапфир — теперь просто бесполезный камень. Тишина. Глубокая, звенящая. Только их тяжелое, прерывистое дыхание да далекий стон ветра в вершинах сосен. Гарри опустил меч, чувствуя, как невероятная тяжесть — не физическая, а гнетущая душу — спадает с него. Один. Один крестраж уничтожен. Рон стоял рядом, не отрывая взгляда от осколков. Его лицо все еще бледное, но странно спокойное, казалось теперь освобожденным от безумного напряжения. — Она… она бы гордилась, — проговорил Рон тихо, голос сорвался на последнем слове. Он все еще не смотрел на Гарри. — Что мы… что мы справились. Даже без нее. — Но мы не справились без нее, Рон, — Гарри положил руку ему на плечо. На этот раз друг не отпрянул. — Мы справились для нее. Чтобы она вернулась и увидела, что мы держим удар. Что мы нашли способ. И найдем ее. Клянусь, найдем. Рон кивнул, сжимая рукоять меча так, что пальцы побелели. Он медленно поднял взгляд на Гарри. В его глазах стояли непролитые слезы, но в глубине, сквозь пелену отчаяния, тлел крошечный огонек надежды. — Как? — спросил он просто. Один вопрос, вобравший в себя весь ужас неизвестности. Гарри посмотрел на осколки медальона, на сияющий меч в руке, на бескрайний лес Дин вокруг. Воздух был по-прежнему леденящим, но тяжесть крестража ушла. Осталась только другая тяжесть — тоска. Тоска по буйным каштановым волосам, по умному, цепкому взгляду, по голосу, который всегда знал, что делать, по незаполненному месту рядом. — Не знаю, — честно ответил Гарри, сжимая плечо Рона. — Но мы продолжим искать. И крестражи, и ее. Пока не найдем. Обещаю. Они все еще стояли у потухшего костра — двое против бескрайнего леса и неведомой судьбы, с мечом в руках и с пустотой в сердце. Холодный ветер выл в ветвях, унося последнее шипение уничтоженной темной сущности и не находя ответа на единственный вопрос, эхом звучавший в их душах: — Где ты, Гермиона? *** Они проснулись одновременно. Резкий вдох Драко — короткий, как удар ножом — совпал с взлетевшими вверх веками Гермионы. Они замерли. Сцепленные как две шестеренки в изощренном механизме. Его рука все еще тяжело лежала на ее спине, ее лицо было прижато к его груди, нос уткнулся в ямочку над ключицей. Его нога запуталась в ее ногах внутри тесного мешка. Шок был абсолютным. Физическим. Ошеломляющим. Как разряд тока по мокрому телу. Никто не дернулся, не отпрянул. Они просто замерли, впившись взглядами друг в друга с расстояния в несколько сантиметров. Его зрачки — еще мутные от сна — сузились в точки. В них отразилось не отвращение. Паника. Чистейшая, первобытная паника от осознания, где он и с кем. В ее карих глазах плескался такой же ужас, смешанный с оглушительным стыдом. Щеки Гермионы, уже порозовевшие за ночь, залились густым багрянцем, ползущим к ушам. Веки Драко дернулись, нижняя челюсть напряглась, как будто он пытался стиснуть зубы еще сильнее. Никто не дышал. Каждая точка соприкосновения — его рука на ее спине, ее рука, все еще лежащая у него на боку, их ноги — горела огнем стыда и неловкости. Прошлая ночь — отчаяние, тепло, слезы — рухнула под тяжестью утренней реальности. Они были Драко Малфоем и Гермионой Грейнджер. И они проснулись в обнимку. Именно в эту гробовую тишину ворвалось предательское ощущение. Гермиона почувствовала это у себя в районе бедра. Твердое, упругое, пульсирующее в такт внезапно участившемуся сердцебиению Драко. Она перестала дышать, глаза округлились. Смущение достигло космических масштабов. Она медленно, очень медленно отвела взгляд от его лица, скользнув вниз, хотя видеть ничего не могла под одеялами. Но ощущение было неоспоримым. Она сглотнула. Звук был громким, как выстрел, в тишине палатки. Голос сорвался на хриплый шепот. — Малфой?.. — Она не могла закончить. Что тут можно было сказать? Что это у тебя там? Драко дернулся, как от ожога. Его лицо исказила гримаса чистейшего ужаса и ярости, направленной на собственное тело. Он резко отдернул руку с ее спины, как будто коснулся раскаленного железа, и попытался отодвинуться, но тесный мешок и ее ноги мешали. Он зажмурился, стиснул зубы так, что челюсти свело, и выдохнул сквозь них. — Блять, Грейнджер… Это — утро. Забей. — голос был хриплым, сдавленным, полным бессильной злобы и смертельного смущения. Ее глаза, казалось, готовы были выпрыгнуть из орбит. Это утро? Это было все, что он мог придумать? Серьезно? В ее голове пронеслась череда совершенно абсурдных мыслей от «ну конечно, у Малфоя даже физиологические реакции должны быть высокомерными» до «боги, я умру здесь от стыда». Она сглотнула снова. — За… забью, — прошептала она, голос дрожал. — Но… но ты можешь… убрать это? Он фыркнул — звук, полный отчаяния и ненависти к мирозданию. — Охотно, — прошипел он. — Если ты уберешь свои ноги и дашь мне чертов шанс двигаться. Это подействовало как ушат ледяной воды. Гермиона дернулась, стараясь отодвинуть свои ноги, спутавшиеся с его. Это было неловко, сопряжено с кучей лишних касаний и фырканьем синтетической ткани. Наконец, создав хоть какой-то зазор, Драко резко развернулся спиной к ней, извиваясь внутри мешка, как угорь. Он съежился, подтянув колени к груди, создавая максимальную дистанцию. Гермиона моментально последовала его примеру, отвернувшись к противоположной стенке палатки. — Здесь это неуместно. Физиология отключается в подобных условиях и… — она пробубнила не глядя на него. — О, правда? — он перебил ее, язвительно, но голос все еще дрожал от смущения. — Я должен был предупредить? Нарисовать баннер «Грейнджер, осторожно, в семь утра возможен несанкционированный подъем»? Извини, что мое тело не проконсультировалось с тобой насчет уместности базовых функций в условиях экзистенциального кризиса! Они лежали спиной к спине, оба свернувшись калачиком, дыша прерывисто, как после пробежки. Воздух гудел от невысказанного стыда. — Одежда, — прохрипел Драко через несколько мучительных секунд. — Она… На полу. — Да, — выдавила Гермиона. — Вижу. Наступило молчание, еще более тягостное. Кто должен двигаться первым? Как одеваться, не видя друг друга? Адская головоломка. — Я… я не смотрю, — заявила Гермиона сквозь зубы, уткнувшись лицом в синтетическую стенку. Она чувствовала, как ее уши горят. — Ты… делай что надо. — Спасибо за великодушие, — бросил он напряженно. За ее спиной послышалось шуршание, рывки одеяла. Он вылезал из мешка. Гермиона зажмурилась, хотя она лежала к нему спиной. Она слышала, как он встает на колени, как шуршит грубая ткань его почти сухих брюк, как он яростно застегивает ширинку, потом торопливо натягивает рубашку — она услышала, как он осыпает проклятьями воздух, застегивая пуговицы не в те петли. — Готово, — рявкнул он. — Теперь ты. Не смотрю. Она не обернулась. Медленно, словно разминируя бомбу, она вылезла из теплого мешка в холодный воздух палатки. Она схватила свою кучку почти сухой одежды — майку, рубашку, брюки — и, прикрываясь одеялом, как щитом, начала одеваться. Движения были резкими, неловкими. Все время лицом к стенке. Волосы лезли в глаза, пуговицы норовили выскользнуть из дрожащих пальцев. Она чувствовала, как он стоит у входа в палатку, спиной к ней, напряженный как струна. — Готово, — наконец выдохнула она, застегивая последнюю пуговицу рубашки. Он не ответил. Просто резко дернул полог палатки и выскочил наружу, не оглядываясь. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях и жар на лице. Утренний свет, серый и холодный, ворвался внутрь. Драко замер на пороге, заслонив собой проем. Секунду он просто стоял, глядя куда-то вдаль. Потом раздался его голос. Сухой. Плоский. С оттенком горького, циничного абсурда. — Ты удивишься, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — Но плыть больше нет необходимости. — Что? — было все, что она смогла выдавить. Одно слово, вместившее в себя весь абсурд, весь ужас и всю нелепость их положения после утренней пытки стыдом. Он шагнул в сторону, открывая вид. Гермиона подошла к выходу, все еще не веря. Палатка стояла не на крошечном скалистом островке посреди бескрайнего океана. Она стояла на твердой, растрескавшейся от зноя земле. Перед ними расстилалась бесконечная, монотонная равнина, уходящая к горизонту, где сливалась с таким же белесым, безжизненным небом. Песок, редкие камни, выжженные солнцем кустики чахлой травы. Ни воды. Ни признака цивилизации. Только безмолвное, давящее пространство пустыни. Океан исчез. Как будто его и не было. Гермиона замерла на пороге палатки, глядя на бескрайнее песчаное море. Холод ночи сменился уже чувствительным утренним зноем, поднимающимся от земли. — Пустыня, — прошептала она, не в силах поверить глазам. — Опять. Драко стоял рядом, чуть впереди, тоже глядя в бескрайнюю даль. Его профиль был резким, напряженным. В углу рта дрогнула мышца. — Добро пожаловать на следующий круг ада. — он усмехнулся и сжал кулаки. После ледяного океана — раскаленный океан песков. Иллюзия спасения развеялась моментально, оставив за собой лишь новую ловушку.